Тихие Омуты Вечности

Глава 1

Солнце, существо по своей природе бестактное и лишенное всякого понятия о приличиях, в очередной раз совершило акт неслыханной дерзости — оно начало всходить. Его первые, еще бледные и неуверенные лучи просочились сквозь щели в тяжелых бархатных шторах, некогда бывших цвета густой венозной крови, а ныне выцветших до оттенка пересушенной свеклы. Один такой луч, особенно наглый, прокрался к старинной кровати с резными столбиками и ткнулся прямо в лицо спящему.

Пробуждение для графа Аларика фон Фейнсблута, в миру известного как Афанасий Иванович, уже давно перестало быть готическим ритуалом. Века назад он восставал от сна, влекомый неутолимой жаждой, с симфонией тьмы в душе и предвкушением охоты. Теперь же его возвращение в мир живых (или, точнее, не-мертвых) сопровождалось совершенно иной музыкой.

Первой нотой в утренней увертюре был не зов крови, а тупая, ноющая боль в пояснице. Она зарождалась где-то в глубине древних позвонков и медленно расползалась по всему телу, словно дешевое вино по скатерти. Граф застонал — тихо, аристократично, но с таким страданием в голосе, будто ему зачитали свежий сборник стихов современного поэта-авангардиста.

— О, великая ночь, — прошептал он в подушку, — неужели твои объятия так коротки, а хватка этого безжалостного утра так сильна?

— Утро тут ни при чем, — раздался с подоконника скрипучий, исполненный вселенского скепсиса голос. — Это твои межпозвоночные диски, граф. Они, как и твои иллюзии о собственном величии, давно стерлись в порошок.

Афанасий Иванович с трудом приоткрыл один глаз. На подоконнике, в полосе наглого солнечного света, развалился огромный черный кот. Его лоснящиеся бока не оставляли сомнений в том, что мышей он последний раз видел в гастрономическом, а не охотничьем контексте. Это был Карбофос.

— Карбофос, — выдохнул граф, — неужели нельзя начать день без твоего экзистенциального яда? Хотя бы раз. Ради нашего многовекового знакомства.

— Во-первых, не многовекового, а всего лишь сто двенадцать лет, не преувеличивай, — лениво потянулся кот, демонстрируя внушительное брюхо. — А во-вторых, яд — это единственное, что придает этому пресному миру хоть какой-то вкус. Посмотри на это. — Он кивнул массивной головой в сторону окна. — Опять эта назойливая люминесценция. Роса. Пение каких-то пернатых идиотов. Никакого уважения к вечной тьме и личному пространству. Просто безвкусица.

Аларик снова застонал и предпринял героическую попытку сесть. Кровать под ним издала такой жалобный скрип, что, казалось, само дерево вспоминало лучшие годы, когда было еще живым и росло в лесу.

— Я, между прочим, граф Аларик фон Фейнсблут! — произнес он, опираясь на локоть. Эта фраза была его последним бастионом, его знаменем в битве с унылой реальностью. — Я пил вино из кубков дожей, танцевал с австрийскими принцессами и одним своим взглядом обращал в бегство целые турецкие гарнизоны!

— А теперь не можешь без кряхтения дойти до уборной, — безжалостно парировал Карбофос, не открывая глаз. — Принцессы давно стали прахом, дожи — историческим анекдотом, а турки наладили прекрасный туристический бизнес. Мир движется дальше, граф. Только мы с тобой застряли в этой пасторальной дыре. И, кстати, о движении. Завтрак. Мой организм, в отличие от твоего, еще способен испытывать здоровое чувство голода, а не только фантомные боли по былому величию.

Граф, наконец, сел, свесив с кровати тощие, аристократически бледные ноги. Он оглядел свою спальню: потрескавшаяся на потолке лепнина, паутина в углу, которую он оставлял для антуража, и гора книг на тумбочке — от трудов средневековых алхимиков до справочника садовода-любителя.

Да, мир и впрямь двигался дальше. А он... он просто жил. Очень-очень долго.

Собравшись с духом, Афанасий Иванович встал. Поясница предательски хрустнула.

— Симфония старых костей, — промурлыкал Карбофос с подоконника. — Произведение в трёх частях: скрип, хруст и тихое проклятие. Браво, маэстро.

— Остряк, — буркнул граф, нащупывая ногами стоптанные домашние туфли с помпонами. Он подошел к окну и отодвинул тяжелую штору.

Деревня "Тихие Омуты" просыпалась. Над речкой стлался туман, из трубы соседнего дома уже вился дымок, а на огороде напротив маячила сгорбленная фигура в нелепой шляпе. Филимон, их сосед-огородник.

На мгновение лицо графа смягчилось. Он смотрел на этот мирный, сонный пейзаж, и боль в спине, кажется, стала чуть тише. Было в этой утренней безвкусице, как выражался Карбофос, что-то... настоящее.

— Ну что, граф? — не унимался кот. — Будем созерцать эту пасторальную идиллию до второго пришествия, или все-таки почтим своим вниманием Бурёнку? Ее вымя, я полагаю, уже достигло критической массы.

Афанасий Иванович вздохнул, поправил свой старинный шелковый халат и решительно направился к двери.

— Идем, гурман, — сказал он. — Время для священного ритуала.

Утро графа фон Фейнсблута начиналось.