Тихий обман

Глава 1. Нерассказанная история

Воздух в спальне был густой и неподвижный, пахнущий пыльцой лета, застоявшимся кофе и едва уловимым, сладковатым запахом детской присыпки. Лора лежала на боку, прислушиваясь к двум ритмам: ровному, глуховатому дыханию Люка за ее спиной и тихому, стрекотному посвистыванию Шона в радионяне на тумбочке. Сквозь щель в шторах пробивалась узкая полоска рассвета, окрашивая комнату в цвет размытой сирени.

Семь лет.
Она мысленно произнесла это, как мантру, как доказательство. Семь лет, и вот они здесь: их сын, их дом, их общее, пусть и уставшее, дыхание по утрам. Ей казалось, она нащупала дно того счастья, которое можно потрогать руками. Оно было не всегда легким, но прочным, как старый дуб, пустивший корни глубоко в землю.

Люк пошевелился, его спина, теплая и широкая, прижалась к ней. И Лора позволила себе уткнуться носом в его лопатку, вдохнуть знакомый запах его кожи, смешанный с остатками дорогого одеколона, который она подарила ему на прошлый день рождения. В этом запахе жила вся их история.

---

История началась в колледже. Она — мечтательная студентка факультета дизайна, он — целеустремленный старшекурсник с горящими глазами и планом покорить мир. Он увидел ее не на вечеринке, а в библиотеке, где она засыпала над книгой по типографике. Разбудил, купил кофе, сказал, что у нее ресницы, как у диснеевской принцессы, и что так усердно учиться — преступление против такой улыбки. Лора, выросшая в тишине бабушкиного дома, где главными событиями были свежеиспеченный пирог и вечерний сериал, была сражена наповал его энергией, его уверенностью, которая граничила с наглостью. Он был ее противоположностью, и в этом был весь кайф.

Потом были годы съемных квартир, пицца на полу среди коробок, смех до слез, ссоры из-за ерунды и примирения, от которых кружилась голова. Люк работал, строил карьеру. Лора, закончив учебу, брала фриланс, украшала их общее гнездо, ждала его с ужином. Иногда ее посещала тревога: почему он не говорит о браке? Почему шутки о свадьбе становятся все более нервными? Но он успокаивал ее, обнимая: «Зачем нам штамп в паспорте, красотка? Мы и так семья. Вот заработаю на дом, на настоящий, для наших детей, и устроим такую свадьбу, что все обзавидуются». Она верила. Она хотела верить.

---

Две полоски на тесте. Люк подхватил ее на руки, закружил по всей крохотной кухне, кричал что-то радостное и бессвязное. Целую неделю он был нежным, внимательным, носил ее на руках. Лора цвела. Она рисовала эскизы детской, читала книги, прикладывала его руку к растущему животу, чтобы он почувствовал толчки их «будущего футболиста».

Но по мере того, как рос ее живот, росли и облака на горизонте. Работа Люка действительно поглощала его. Он стал позже приходить, чаще проверять почту, даже за ужином. Его телефон, раньше лежавший где попало, теперь всегда был при нем, экраном вниз.

«Проект горит, красотка, — говорил он, целуя ее в макушку, уже на ходу надевая пиджак. — Это для нас. Для нашего маленького».

Лора гнала от себя мысли. Он строит для них будущее. Она старалась не показывать свою тоску, свою потребность в простой близости — посмотреть вместе сериал, погулять, просто поваляться в обнимку. Иногда она ловила его взгляд на себе — он будто оценивал что-то. Ее расплывшуюся фигуру? Усталое лицо? А потом он отводил глаза.

Но были и другие моменты. Пятничные вечера, когда он приходил рано, с ее любимыми суши (хотя сам их терпеть не мог) и фильмом, который она хотела посмотреть. Он мог, сидя на полу, часами слушать ее планы насчет детской, кивая, предлагая свои идеи. Мог внезапно обнять ее посреди ночи, прошептав: «Прости, что я такой загруженный. Я люблю тебя, знаешь?» И в эти моменты лед в ее душе таял, а тревога отступала. Он же здесь. Он устал, но он любит ее. Это просто сложный период.

---

Шон появился на свет в результате долгих, изматывающих двадцати часов. Люк был рядом, держал ее за руку, лицо его было бледным и испуганным. Когда раздался первый крик, он заплакал. Настоящими, мужскими слезами. Лора, обессиленная, смотрела на них — на своего сына и на отца своего сына — и чувствовала завершенность. Вот он, ее мир.

Но мир треснул очень скоро. Бессонные ночи, колики, ее не проходящая слабость, грудное вскармливание, которое давалось с таким трудом. Люк старался помочь первое время: мог поменять подгузник, погулять с коляской. Но его раздражение росло пропорционально усталости Лоры.

«Я не могу сосредоточиться, у меня важные переговоры, а тут вечный плач!» — огрызался он однажды, когда Шон не унимался уже третий час.
«А я могу? — выдохнула Лора, чувствувая, как на глаза наворачиваются слезы. — Мне тоже нужен сон, Люк. Мне нужна помощь».
«У тебя есть бабушка», — бросил он и ушел, хлопнув дверью в кабинет (который был на самом деле чуланом).

Бабушка Этель, мудрая и уставшая, была спасением. Но она не могла заменить отца. Не могла дать Лоре то, в чем она отчаянно нуждалась — чувство, что она не одна в этой новой, пугающей реальности материнства.

Люк все больше пропадал «на работе». Теперь его поздние приходы стали нормой. Он пахнул не потом и усталостью, а дорогим виски и чужим, изысканным парфюмом, который витал в его одежде едва уловимым шлейфом. Когда она спрашивала, он отмахивался: «Корпоратив. Клиенты. Ты не представляешь, какой уровень. Все в костюмах от Армани, женщины…» Он обрывал себя, будто спохватившись. «В общем, это важно для карьеры».

Его телефон стал священной коровой. Он брал его с собой в душ. Однажды ночью Лора проснулась от того, что экран светился в темноте: он лежал на боку и что-то быстро печатал. Увидев, что она не спит, он резко выключил экран.
«Кто в три ночи?» — спросонья пробормотала она.
«Работа. Спи», — его голос прозвучал резко, почти грубо.

Но и в эти дни находились просветы. Как вчера. Он пришел относительно рано, с огромным плюшевым мишкой для Шона и букетом пионов для нее. Приготовил ужин (пусть и заказанный), выключил ее телефон («отдохни от соцсетей»), и они смотрели старый фильм. Он гладил ее волосы, целовал висок, говорил, какая она молодец, какая сильная. И она, как голодный птенец, жадно клевала эти крошки внимания, убеждая себя: «Вот видишь, он устал, у него стресс. Но он любит нас. Он старается».

Глава 2. Ступеньки

Среда нависла над городом низкими, свинцовыми тучами, из которых с утра сеял тоскливый, мелкий дождь. Лора смотрела в окно на мокрый асфальт, чувствуя, как привычная усталость впитывает в себя сырость дня. Шон, впрочем, был противником любого уныния: его биологические часы требовали прогулки. И Лора покорилась, собираясь в полуавтоматическом режиме: подгузники, влажные салфетки, бутылочка, дождевик на коляску. Ее мысли вихрились вокруг одной точки: «Люк обещал сегодня быть пораньше. Но он всегда обещает».

Но потом, в глубине души, шевельнулось что-то хрупкое и отчаянное. Идея. Не звонок, не скучное «как дела?» в мессенджере. А явление. Живое, осязаемое. Прийти к нему. Пусть увидит их — ее в том самом синем платье, которое когда-то сводило его с ума, и их сына, такого на него похожего. Может, это встряхнет что-то. Вернет в реальность, из которой он так упорно сбегал в последние месяцы.

Путь до его офиса в деловом районе был привычным маршрутом, который она преодолевала в полусне. Дождь к их прибытию превратился в легкую морось, застилавшую стеклянные фасады небоскребов дымкой. Офис Люка находился рядом со сквером, островком зелени среди бетона. Идиллию портили широкие каменные ступени у входа — дизайнерский жест, совершенно враждебный к понятию «детская коляска».

Лора замерла перед этой преградой, почувствовав знакомый приступ досады. Она уже мысленно готовилась к сложной процедуре: Шона — в слинг, коляску — складывать, поднимать…
— Позвольте вам помочь?
Голос прозвучал слева. Спокойный, ровный, без тени навязчивости или фальшивого пафоса.

Она обернулась. Мужчина. Высокий, в идеально сидящем на плечах темно-сером пальто, из-под которого виднелся безупречный костюм. Но дело было не в одежде. Дело было в лице. Линии его были четкими, но не жесткими — светло русые волосы, слегка волнистые, сбились от влажного ветра, а глаза… Глаза были серыми. Не холодными, как сталь, а теплыми, как речная галька под солнцем. В них читались внимание, легкая усталость и доброжелательность. Он смотрел не на нее как на женщину, а на ситуацию — на мать, коляску и непреодолимые, с точки зрения дизайна, ступени.

— О, я была бы очень благодарна, — выдохнула Лора с облегчением и смущенной улыбкой. — Это мой ежедневный квест.

— Тогда давайте его пройдем, — он улыбнулся в ответ. Улыбка была прямой, без полутонов. — Самый простой способ — взять за переднюю ось. Вы только направляйте.
— Вы уверены? Она не легкая…
— Ничего страшного, — он уже бережно взялся за раму. — На три? Раз, два…

Они подняли коляску плавно, почти изящно. Шон внутри только агукнул от неожиданного движения.

— Фух, — Лора поправила волосы. — Спасибо вам огромное. Вы меня прямо спасли.
— Всегда рад выручить, — мужчина кивнул, и его взгляд упал на Шона, который уставился на него широкими синими глазами. — Серьезный парень. Уже инспектирует обстановку.
— Да, он у нас главный контролер, — улыбнулась Лора, и это была искренняя, не вымученная улыбка. Она давно так просто не шутила с незнакомцами. — Я Лора. А это Шон.
— Очень приятно, Лора. Шон, — он кивнул ребенку как равному. — Меня зовут Дэвид.

Он не спрашивал: «Гуляете одна?» или «Муж на работе?». Не сыпал советами по уходу за ребенком. Его вопросы были простыми и человечными.
— Вы тут часто гуляете? В этих дебрях из стекла и бетона? — спросил он, обводя взглядом сквер.
— Нет, сегодня особый случай. Иду навестить… кое кого. Он работает вон в той башне, — Лора указала на ближайший стеклянный параллелепипед, и на мгновение ей показалось странным сказать «мужа». Они ведь не муж и жена. Но объяснять незнакомцу тонкости их отношений не хотелось.
— «Атлас Консалтинг»? — Дэвид слегка приподнял бровь. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не удивление, а скорее… интерес? Но он тут же это погасил.
— Да, вы знаете?
— Мир тесен, особенно деловой, — мягко отозвался он. — Работаю неподалеку. В похожей сфере.

Он не стал уточнять, и Лора не стала допытываться. Они постояли в комфортном, немножко затянувшемся молчании. Ей было с ним легко. Он не давил, не пытался заполнить паузу пустой болтовней.

— Мне, к сожалению, пора, — наконец сказал Дэвид, с сожалением глянув на часы. — Встреча. Но было очень приятно с вами познакомиться, Лора. Надеюсь, ваше посещение будет приятным.
— Спасибо, Дэвид. И еще раз — огромное спасибо за помощь.
— Пустяки. Удачи вам. И вам, Шон.

Он кивнул им обоим, повернулся и зашагал прочь, его пальто развевалось за ним легким крылом. Лора смотрела ему вслед. В его движениях была какая-то внутренняя уверенность, не похожая на напористую самоуверенность Люка. Это было спокойствие глубины. «Дэвид», — повторила она про себя. Простое, крепкое имя. Оно странно гармонировало с его серыми глазами.

Она встряхнула головой, отгоняя невольную мысль: «А кто он?». Неважно. Просто добрый человек. Но почему-то после этой двухминутной встречи сквер не казался таким серым, а ступеньки — такими непреодолимыми. Он признал в ней не только мать с коляской, но и просто женщину по имени Лора. И это, оказалось, было ей важно.

---

Она дождалась, пока Шон задремлет в коляске, укачиваемая ее неторопливыми шагами, и подошла к сияющему зданию «Атлас Консалтинг». Сердце заколотилось глухо и тревожно. Она достала телефон, нашла его номер в списке избранных. Нажала вызов.

Трубку взяли не сразу. И когда голос Люка наконец прозвучал, он был приглушенным, словно он прикрыл микрофон рукой.
— Лора? Что-то случилось?
— Нет, нет. Все в порядке. Мы… мы рядом с твоим офисом. В сквере. Решили тебя навестить, если ты не сильно занят.

Пауза. Глубокая, бездонная. В ней слышалось не раздумье, а шок. И тихая фоновая музыка. Джаз. Не офисный гул.
— Ты… где? Сейчас? — его голос стал резче, в нем вспыхнула тревога, граничащая с паникой. — Лора, я на совещании. Очень важном. Я не могу…
— Мы не поднимемся! — поспешно перебила она, и ее собственный голос задрожал. — Просто выйди на минутку. Хочешь, я останусь у входа?

Глава 3. Кабинет со стеклянными стенами

Лифт, стремительно взмывавший на двадцатый этаж, казался Люку камерой пыток. С каждой секундой давление нарастало. Он смотрел на свое отражение в полированных дверях — лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота. Он судорожно вытер их рукавом рубашки, поправил галлук. «Мама звонила. Сказать, что мама звонила. Срочно. Она купится. Должна купиться».

Двери лифта бесшумно разъехались, открывая мир мягкого света, бесшумных ковровых дорожек и холодного, дистиллированного воздуха. Его каблуки глухо стучали по коридору, ведущему к угловому кабинету с панорамными окнами. Кабинету Анжелы.

Дверь была приоткрыта. Он постучал, уже входя.
— Прости за задержку, — голос его прозвучал натянуто-деловито, будто он только что вышел не с панической встречи с матерью своего ребенка, а с переговоров с трудным клиентом.

Анжела сидела не за своим гигантским столом из черного дерева, а на низком диване у окна, за чашкой эспрессо. Она была воплощением контролируемой элегантности: идеально сшитый блейзер, подчеркивающий линию плеч, белоснежная блуза, прямые темные брюки. Ей было двадцать девять, но в ее манерах, в ее спокойном, оценивающем взгляде чувствовалась власть, купленная не годами упорного труда, а правом рождения. Ее отец, основатель «Атлас Консалтинга», был номинальным председателем совета, но реальные рычаги давно и прочно находились в ее тонких, с безупречным маникюром, руках.

Она не сразу ответила. Подняла глаза от планшета, который держала на коленях. Взгляд ее был холодным, как лезвие. Искусственный камин, встроенный в стену, отбрасывал на нее мерцающие блики.
— Целых девять минут, Люк, — произнесла она тихо. Голос был ровным, без повышения тона, но каждый слог резал воздух. — Наш разговор о слиянии с «Вермонт Групп» прервался на самом интересном месте. На твоих, кстати, финансовых прогнозах. И ты просто… исчез.

Он подошел ближе, но не сел. Остался стоять, чувствуя себя школьником у директора.
— Извини, это было… семейное. Неотложное.
— Семейное? — она медленно поставила чашку на стеклянный столик. Звук был звеняще громким в тишине кабинета. — У тебя, если я правильно помню, семья — это твоя мать во Флориде. Которая звонит по воскресеньям. В три часа дня по ее времени. Сейчас среда. Одиннадцать утра по нашему времени. Что случилось такого неотложного?

Люк почувствовал, как под рубашкой по спине стекает холодная струйка пота. Он заставил себя улыбнуться, сделать легкое, смущенное движение рукой.
— Ты все помнишь. Да, мама. Но сегодня не воскресенье, а у нее… колики. Обострение. Она запаниковала, позвонила. Пришлось успокаивать, объяснять, как вызвать сиделку. Ты знаешь, возраст.

Он вложил в голос теплоту, заботу, легкую усталость сына. Играл на том образе, который создал для Анжелы: самостоятельный, целеустремленный мужчина, чья единственная «слабость» — пожилая, любящая мать на другом конце страны. Никакой Лоры. Никакого Шона. Только карьера, амбиции и эта маленькая, далекая семейная обязанность, которая делала его в глазах Анжелы «надежным» и «человечным».

Анжела изучала его. Ее темные глаза, лишенные той глубины, что была в глазах Дэвида, скользили по его лицу, выискивая трещины.
— Колики, — повторила она, и в уголке ее рта дрогнуло что-то, похожее на презрительную усмешку. — Как у младенца. Как неудобно. Надеюсь, с ней все в порядке теперь.
— Да, вроде успокоилась, — кивнул Люк, чувствуя, как напряжение чуть-чуть спадает. Он сделал шаг к дивану. — Вернемся к прогнозам? Я думаю, мы можем увеличить процент…
— Подожди, — она мягко остановила его жестом. — Ты пахнешь улицей. И дождем. И… чем-то еще. Детской присыпкой, что ли?

Люк замер. Его сердце провалилось в пятки. Он не думал об этом. Он обнимал Шона? Нет, только дотронулся. Но этого, видимо, было достаточно. Или это был запах от Лоры, от ее платья, которым она, наверное, прижимала к себе сына?
— Присыпкой? — он фальшиво рассмеялся. — Это от нового кондиционера для белья уборщицы, наверное. Или от салфеток в лифте. Там какая-то мамаша с коляской была, когда я спускался. Наверное, нанесли.

Он видел, как ее взгляд снова стал острым, подозрительным. «Мамаша с коляской». Он сам подложил эту деталь, пытаясь отвести подозрения, и теперь она висела в воздухе ядовитым намеком.
— В нашем офисе? — Анжела медленно поднялась с дивана. Она была невысокой, но ее осанка и аура власти делали ее внушительной. Она подошла к нему вплотную. — Странно. У нас строгий пропускной режим. Особенно в утренние часы. Для посторонних с… детскими колясками.
— Может, у кого-то из сотрудников няня не пришла, пришлось взять с собой, — Люк пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. Внутри все сжималось в холодный комок. — Анжела, дорогая, это же мелочи. Давай не будем терять время. Проект ждет.

Он попытался взять ее за руку, но она отстранилась. Ее лицо было каменным.
— Мелочи, Люк, складываются в картину. Картину, которую я терпеть не могу. Картину неконтролируемых ситуаций и… лжи. — Она произнесла последнее слово почти шепотом, но оно прозвучало громче любого крика. — Ты мне нужен собранный, четкий, сфокусированный на работе. А не прыгающий, как марионетка, на каждый звонок о материнских коликах и пахнущий дешевой парфюмерией из супермаркета.

Он вспыхнул от обиды и страха. «Дешевая парфюмерия» — это был аромат Лоры. Действительно, не изысканный, как у Анжелы, а простой, цветочный, который она любила.
— Анжела, я…
— Закрой, пожалуйста, дверь, — перебила она, возвращаясь к дивану и снова беря в руки планшет. — И вернись, когда полностью успокоишься и избавишься от этого… домашнего аромата. Наше обсуждение откладывается до послеобеденного времени. У меня сейчас звонок с отцом.

Это было унизительное увольнение. Холодное, без эмоций. Отец. Она всегда вставляла это в разговор, когда хотела поставить его на место. Напомнить, кто здесь настоящая власть. Кто дал ему шанс, выдернув из пула перспективных менеджеров и приблизив к себе. Не только профессионально.

Глава 4. Эхо и призраки

Дорога домой растянулась в бесконечную, унылую ленту. Дождь снова усилился, хлесткими каплями стуча по дождевику коляски. Лора шла почти невидящей походкой, толкая перед собой свое единственное настоящее — спящего Шона. А позади, словно призрак, тянулся шлейф только что пережитого.

Она зацикленно прокручивала в голове эти три минуты у стеклянных дверей. Каждый жест Люка, каждую интонацию. Не обнял. Не поцеловал. Даже не посмотрел по-настоящему. Его взгляд скользил по ней, как по неодушевленному предмету, мешающему проходу, и в то же время лихорадочно выискивал что-то — или кого-то — в окружающем пространстве. Это был взгляд загнанного зверя, а не влюбленного человека. Не отца.

«Он отстрелялся», — пронеслось в голове холодной, четкой мыслью. Это был не срыв, не истерика. Это было циничное, расчетливое отражение атаки. Он вышел, выполнил минимальный необходимый ритуал — проверил, что они живы-здоровы, не устроили сцену, — и отступил на заранее подготовленные позиции. Защищал не их, а что-то другое. Какую-то свою, отдельную от них, реальность, в которую им не было хода.

Сердце ныло тупой, старой болью, но вместе с болью приходило и странное, леденящее прозрение. Она семь лет смотрела на него влюбленными глазами, видя то, что хотела видеть: страсть, перспективу, будущее. Сегодня она увидела его без прикрас. Суетливого, испуганного, лживого. И почти жалкого в этой своей лжи. От этого образа веяло такой пустотой, что захватывало дух.

И тогда, словно спасаясь от этого леденящего вакуума, ее мысли невольно потянулись к другому воспоминанию. К серым глазам. К спокойному, уверенному голосу: «Позвольте помочь». К простому имени — Дэвид. В контрасте с истеричной скрытностью Люка, эта двухминутная встреча с незнакомцем казалась глотком чистого, свежего воздуха. Он видел в ней человека, который нуждался в помощи со ступеньками. Не проблему, не угрозу, не обязанность. Просто женщину с коляской. И в этом было больше человечности, чем во всем ее семилетнем «семейном» счастье.

«Что со мной? — с отвращением подумала она, сворачивая в свой тихий, немодный квартал. — Сравниваю какого-то случайного прохожего с отцом своего ребенка». Но она не могла остановиться. Это была не сравнимательная таблица, а бегство. Бегство от боли — к мимолетной картинке простой доброты.

Дома, в тишине полутемной прихожей, сняв с Шона мокрый комбинезон, она прислонилась лбом к прохладной поверхности двери. В ушах все еще звучал его голос: «Позвоню позже». Он не позвонит. Или позвонит поздно вечером, с фальшивой усталостью, спросит «как дела», и будет торопиться сбросить трубку. Игра продолжится. Но правила для нее изменились. Теперь она видела игровое поле. И свою роль на нем — роль помехи.

---

Тем временем Люк, стоя перед зеркалом в безлюдной мужской уборной на двадцатом этаже, приводил себя в порядок с тщательностью сапера, обезвреживающего бомбу. Он умылся ледяной водой, смочил виски, попытался сгладить следы паники на лице. Отражение в зеркале ему не нравилось. В глазах читалась та самая «слабость», которую презирала Анжела.

«Идиот, — шипел он сам на себя. — Совсем крыша поехала. Надо было сказать, что клиент звонил. Или что из налоговой. Все, что угодно, только не это дурацкое «мама»».

Но отступать было некуда. Нужно было идти и отыгрывать. Восстанавливать позиции. Анжела была не той женщиной, которую можно было умаслить цветами и извинениями. Ей нужны были действия. Доказательства. Доказательства того, что он на ее стороне. В ее мире.

Он поправил галстук, вдохнул глубоко и вышел. Его шаги по коридору теперь были твердыми, уверенными. Маска снова легла на лицо.

Вернувшись в ее кабинет, он застал ее одну. Она сидела за столом, изучая что-то на мониторе, и даже не подняла на него взгляд.
— Анжела, — начал он, останавливаясь на почтительном расстоянии от стола. — Я принес извинения за свой невольный уход. Ты была права. Я позволил личному вмешаться в рабочий процесс. Этого больше не повторится.

Она медленно подняла глаза. Взгляд все еще был холодным, но теперь в нем читался интерес. Как к подопытному, который наконец-то начал вести себя правильно.
— Я рада это слышать. Садись. Прогнозы по «Вермонт Групп» все еще ждут.

Он сел, и следующие полтора часа говорил только о цифрах, стратегиях, маркетинговых ходах. Он был блестящ, точен, агрессивен в своих предложениях. Он играл на ее языке — языке прибыли и контроля. Он видел, как лед в ее глазах понемногу таял, сменяясь привычным деловым азартом. Он снова становился для нее Люком Моррисоном — ценным активом, а не проблемой.

Когда обсуждение подошло к концу и Анжела откинулась в кресле с легкой, почти одобрительной улыбкой, Люк почувствовал, что момент настал.
— Знаешь, — начал он, делая голос на полтона ниже, интимнее. — После такого интеллектуального марафона голова идет кругом. Предлагаю компенсировать стресс. У «Бистро Версаль» как раз появилась новая карта французских вин. Позволь пригласить тебя на ужин. Только бизнесом сегодня заниматься запрещено. По крайней мере, первое полчаса.

Он смотрел на нее, удерживая зрительный контакт, излучая ту самую уверенность и сосредоточенность на ней одной, которая сводила ее с ума в начале их романа. Он предлагал не просто ужин. Он предлагал возвращение в ту зону, где он был не подчиненным, а любовником. Где правила диктовали страсть, а не устав компании.

Анжела замерла на мгновение, изучая его. Потом ее губы тронула та самая, едва уловимая улыбка хищницы, которая понимает, что добыча снова идет в руки.
— «Бистро Версаль»? — она сделала паузу, наслаждаясь его напряженным ожиданием. — Их утиная грудка действительно божественна. Но полчаса без бизнеса — это нереалистично, Люк. Давай пообещаем друг другу хотя бы первые пятнадцать минут.
— Это уже что-то, — он улыбнулся в ответ, чувствуя, как камень спадает с души. Он выиграл этот раунд. — Восемь вечера? Я забронирую столик у окна.
— Забронируй, — кивнула она, уже снова глядя в монитор, отпуская его. — И, Люк? Переоденься. На тебе все еще витает… запах улицы.

Глава 5. Смена декораций

Пять часов. Люк припарковал свою подержанную, но чистую иномарку на привычном месте у тротуара и несколько секунд сидел, глядя на фасад ничем не примечательного двухэтажного дома. Квартира его матери, которую та сдавала им за символическую плату, «пока не встанут на ноги». Эти «ноги» почему-то никак не хотели становиться. Фасад был унылым, штукатурка местами облупилась. Он вздохнул, глубоко, как перед прыжком в холодную воду, и вышел из машины. В кармане пиджака лежала маленькая коробочка с новым, дорогим одеколоном, купленным в обеденный перерыв.

Ключ щелкнул в замке, и он вошел в прихожую, пахнущую детским питанием, печеньем и едва уловимым ароматом отчаяния. И тут же наткнулся на них.

Лора сидела в гостиной на диване, держа на руках Шона, который что-то увлеченно жевал свой кулачок. Услышав звук открывающейся двери, она подняла голову, и на ее лице – усталом, без косметики – вспыхнула чистая, незамутненная радость. Та самая, что заставляла его когда-то чувствовать себя супергероем, просто вернувшись домой.
— Люк! — ее голос прозвучал светло, с надеждой. — Ты так рано! Я как раз собиралась готовить… Может, останешься?

Он заставил себя улыбнуться, но это была лишь гримаса, натянутая на лицо. Он не снял пальто.
— Привет. Нет, я… я не надолго. Мне нужно кое-что взять и переодеться. Вечером очень важная встреча по новому проекту. Будем прорабатывать детали. Боюсь, буду поздно. Очень поздно. Может, даже заночую в городе, если затянется.

Он говорил быстро, рубя фразами, не глядя ей в глаза, а разглядывая картину над диваном – безвкусную репродукцию, оставшуюся от матери. Каждое слово падало между ними, как камень в колодец, и эхом отдавалось ледяной пустотой.

Лора замерла. Радость на ее лице застыла, потом треснула и осыпалась, как штукатурка с фасада дома. Она медленно поднялась, все еще держа сына, и отступила на шаг, пропуская его вглубь квартиры. Ее лицо изменилось полностью – стало острым, внимательным, пронзительно печальным.
— Встреча? В семь вечера? — тихо спросила она.
— В восемь. Но мне нужно подготовиться, — он уже шел в спальню, скидывая пиджак.
— А кто будет? Клиенты? — ее голос следовал за ним, цепляясь, как репейник.
— Да, клиенты. И партнеры. Очень серьезные люди, — отозвался он из комнаты, шумя шкафом. Он доставал тот самый костюм, который Лора отнесла в химчистку на прошлой неделе. Темно-синий, почти черный. Костюм победителя.
— И… это обязательно? Я имею в виду, ночевать? — она появилась в дверях спальни, прислонившись к косяку. Шон уткнулся лицом в ее шею, как будто чувствуя напряжение.
— Не начинай, Лора, — его голос прозвучал резко, с раздражением, которого он уже не мог скрыть. — Ты же видишь, как я загружен. Это шанс для нас. Для будущего.

«Для меня», — мысленно поправил он себя. Он быстро переоделся, завязал галстук перед зеркалом в прихожей, не замечая своего отражения в глазах Лоры, которое было красноречивее любых слов. Он был для нее теперь как актер, меняющий костюм для следующей сцены в чужой пьесе.

— Ладно, — выдохнула она одно-единственное слово. В нем была капитуляция. И понимание. Бесполезное, горькое понимание.

Он кивнул, уже у двери, похлопал себя по карманам, проверяя ключи, кошелек, телефон.
— Не жди. Выспись.
И вышел. Не поцеловал на прощание. Не потрепал Шона по голове. Дверь закрылась с мягким щелчком, который в тишине квартиры прозвучал как выстрел.

Лора медленно опустилась на пол в прихожей, прижимая к себе сына. Глаза ее были сухими и огромными. Она чувствовала, как внутри что-то окончательно рвется. Это было не просто разочарование. Это была констатация факта. Он ушел. Не на встречу. Из их жизни. Он просто физически еще иногда возвращался в эту квартиру.

---

Люк сел в машину, завел мотор и первым делом достал коробочку с одеколоном. Резкий, пряно-древесный аромат заполнил салон, вытесняя даже призрачный запах детской присыпки. Он распылил его на шею, на запястья, будто смывая с себя прошлое. Потом выехал в сторону офиса, к сияющей башне «Атлас Консалтинг».

Анжела вышла ровно в семь сорок пять. Она была в облегающем платье темно-бордового цвета, с коротким жакетом, ее волосы были убраны в безупречную гладкую шишку. Она выглядела дорого, недоступно и безупречно. Люк вышел ей навстречу, держа в руках изящный букет калл – не розы, слишком банально, а именно каллы, символизм которых (восхищение, уважение) должен был ей польстить.
— Ты выглядишь потрясающе, — сказал он, вручая цветы. Его голос звучал иначе, чем дома – низко, уверенно, с подобострастным восхищением.
— Неплохо и ты, — оценивающе скользнув по нему взглядом, сказала Анжела, принимая букет как должное. — Поехали.

«Бистро Версаль» встретило их тихим гулом респектабельной публики, светом свечей и томными звуками джаза. Столик у окна действительно был лучшим. Люк был идеален: остроумен, внимателен, улавливал каждую ее мысль, поддакивал, мягко спорил, демонстрируя свой ум. Он говорил о современном искусстве (которое изучил по статьям в интернете неделю назад), о последних трендах в виноделии, о сложности управления большими активами. Анжела слушала, изредка вставляя замечания, которые были всегда на два порядка глубже его собственных. Она была умна, проницательна и обладала той холодной, аналитической харизмой, которая происходила из абсолютной уверенности в своем праве на всё. И он… он ловил себя на мысли, что действительно восхищен ею. Ее умом, ее статусом, той жизнью, которую она олицетворяла. Это не была любовь, какой он когда-то чувствовал к Лоре – жгучей, всепоглощающей, немного безумной. Это было желание принадлежать к этому миру. Быть его частью. А она была пропуском.

Под конец ужина, когда бутылка бургундского была почти пуста, а в воздухе витала иллюзия близости, он положил свою руку поверх ее тонких, холодных пальцев.
— Анжела, я… я не знаю, как это сказать. Но эти месяцы работы с тобой, эти вечера… Ты невероятная. Я влюблен в тебя. По-настоящему. И я хочу… я хочу попробовать быть с тобой. Не только в офисе.

Глава 6. Пирожное и визитка

Рассвет пришел блеклый, бесцветный, будто и солнце не смогло пробиться сквозь тяжелую пелену ее состояния. Лора проснулась на диване от тихого кряхтения Шона. Все кости ныли от неудобной позы, а в груди была та самая пустота — холодная, звонкая, как пустой колодец, в который упал камень и не дал отзвука. Камень под именем Люк.

Она потянулась к телефону. Экран оставался черным, мертвым. Ни звонков, ни сообщений. Только пропасть молчания с той стороны. Она зарядила его, и когда он ожил, на экране не вспыхнуло ни одного уведомления от него. Только сообщения от бабушки и реклама. Боль от этого была физической, тупым ударом под дых.

Но потом ее взгляд упал на люльку. Шон, проснувшись окончательно, размахивал ручками и смотрел на нее синими, бездонными глазами — чистыми, полными безоговорочного доверия. В них не было ни предательства, ни лжи, ни сомнений. Только голод, любопытство и любовь. Этот маленький человек дышал ради нее. И она должна была дышать ради него.

«Хватит», — прошептала она себе, поднимаясь. Не Люку, не миру, а себе. Хватит позволять чьему-то равнодушию определять ее день.

Они собрались на прогулку долго, тщательно, будто готовясь к большому путешествию. Лора надела самое яркое, что нашла в шкафу — старую желтую кофту, которая сразу делала лицо светлее. Накрасила ресницы. Вышла.

Воздух был прохладным, свежим, пахнущим опавшей листвой и далеким дымком. Солнце, наконец, пробилось, разливая по улицам жидкое золото. «Куда идти?» — мысленно спросила она себя. И ноги, будто помня дорогу к единственному островку спокойствия за последние дни, сами понесли ее в сторону того самого сквера возле офисов.

Она гуляла дольше обычного, позволив Шону налюбоваться на шуршащие листья и пробегающих собак. А потом, сама не зная зачем, свернула на уютную улицу с небольшими магазинчиками. И увидела вывеску: «Булочная Миры». Маленькая пекарня с витринами, заставленными круассанами, бриошами и пирогами. Внутри горел теплый свет. Лора вспомнила: Мира, подруга ее бывшей однокурсницы, всегда излучала неиссякаемую энергию. Она толкнула дверь.

Звон колокольчика, теплая волна воздуха, пахнущего дрожжами, ванилью и корицей.
— О боже! Лора! — из-за прилавка появилась круглолицая женщина с пышными темными волосами, убранными в беспорядочный, но милый пучок. На фартуке у нее были следы муки. — Какая встреча! И кто это у теас такой красавчик? Давай сюда, садись!

Мира почти силой усадила ее за столик у окна, помогла устроить коляску, и на минуту Лора позволила себе раствориться в этой бурной, бесхитростной заботе. Пока клиентов не было, Мира присела рядом, засыпая ее вопросами, но без назойливости. Говорила о своих булочках, о сложностях с поставщиками, о новом соседе-музыканте. Она не спрашивала напрямую о Люке, но ее добрые, внимательные глаза все видели.

И вот, через минут десять, над дверью снова звонко запели колокольчики.

Лора подняла взгляд.

И встретилась глазами с Дэвидом.

Он стоял на пороге, в том же пальто, но сегодня без шарфа. Утренний свет падал на его пшеничные волосы, отливая золотом. Увидев ее, он не удивился, не смутился. На его лице — открытом, спокойном — появилась та самая, прямая и добрая улыбка.
— Доброе утро, — сказал он, и его голос, казалось, наполнил всю маленькую пекарню теплотой.

— Доброе… доброе утро, — выдохнула Лора, чувствуя, как нелепый румянец заливает ее щеки.

Мира, хихикнув, метнулась к кассе, делая вид, что ей срочно нужно что-то пересчитать.

Дэвид не стал сразу подходить к прилавку. Он сделал несколько шагов вглубь, к их столику.
— Кажется, судьба настаивает на том, чтобы мы знакомились, — сказал он мягко. — Как поживает ваш серьезный спутник?

Шон, как будто чувствуя, что о нем говорят, выпустил изо рта соску и густо агукнул.

— Вижу, полон сил и мнений, — усмехнулся Дэвид. Его взгляд перешел с ребенка на Лору, и улыбка на его губах слегка потухла, сменилась легкой озабоченностью. — А вы… если позволите заметить, выглядите уставшей. Как будто не спали всю ночь. Все в порядке?

Этот простой, лишенный пафоса вопрос, заданный с такой искренней заботой, чуть не сломал ее. Никто не спрашивал ее об этом. Никто не видел.
— Да… нет… — она смущенно повела плечом. — Ночь была не самой спокойной. Но сейчас… сейчас лучше. Спасибо, что спросили. Простите, не хотите присесть?

Он кивнул и сел на стул напротив, аккуратно повесив пальто на спинку. Он не заполнял пространство между ними пустой болтовней. Он просто сидел, создавая вокруг себя островок тишины и принятия.
— Вы часто здесь бываете? — спросила Лора, чтобы разрядить тишину.
— Иногда. У них лучший кофе в радиусе пяти кварталов, — он улыбнулся. — И булочки Миры — единственное, что может заставить меня опоздать на утренний брифинг. А вы?
— В первый раз. Просто… шла мимо.

Они помолчали. Но это молчание не было неловким.
— Значит, ваше посещение на прошлой неделе… было удачным? — осторожно спросил Дэвид.
Лора опустила глаза на свои руки. «Нет», — хотелось сказать. «Это был финальный акт». Но она лишь покачала головой. — Не совсем.

Он ничего не сказал в ответ. Не стал утешать пустыми словами. Просто его присутствие было каким-то… целительным.

Потом он встал.
— Позвольте мне предложить вам кофе. В качестве компенсации за то расследование, — он имел в виду прошлую встречу. — И, пожалуй, одно из этих чудовищно соблазнительных пирожных с вишней. На случай, если ваш молодой человек решит дать вам передышку.

Он подошел к кассе, где Мира с едва скрываемым любопытством приготовилась его обслужить. Через минуту он вернулся с двумя картонными стаканчиками дымящегося кофе и небольшой тарелочкой, на которой красовалось пирожное, усыпанное сахарной пудрой. Он поставил все перед ней.
— Для энергии, — сказал он просто.

Лора смотрела на пирожное, и вдруг ее глаза наполнились слезами. Не от горя. А от этой неожиданной, простой доброты. От того, что кто-то увидел ее усталость и купил ей кофе. Не требовал ничего взамен. Не лгал.
— Спасибо, — прошептала она, с трудом сглатывая ком в горле. — Огромное спасибо, Дэвид.

Глава 7. Игра в обмен

Утро началось не со света, а с прикосновения. Анжелы. Ее губы, влажные и требовательные, на его шее, ее руки, цепкие и уверенные, скользили по его телу еще до того, как он полностью открыл глаза. Люк отозвался мгновенно, с какой-то животной, отчаянной страстью. В этой роскошной постели, пахнущей дорогим постельным бельем и ее парфюмом, не было места ни угрызениям совести, ни воспоминаниям. Была только жажда — доказать что-то ей, себе, всему миру. Доказать, что он здесь, на вершине. Что он достоин.

Они занимались любовью стремительно, почти жестоко, без нежностей, которые он когда-то так любил с Лорой. Это был акт захвата и подчинения. И когда все закончилось, Люк лежал, глядя в зеркальный потолок, чувствуя не опустошение, а лихорадочный прилив сил. Он сделал это. Он был здесь.

Пока Анжела принимала душ, он зашел в ванную. Его отражение в огромном зеркале было знакомым и чужим одновременно. Глаза немного запавшие, но горели азартом. Он умылся, побрился с особой тщательностью, стараясь сбрить не только щетину, но и призрак вчерашней слабости. Потом достал телефон.

Экран вспыхнул, показав несколько сообщений от Лоры. Он щелкнул по ним, даже не читая. Его пальцы быстро набрали текст, отточенный и безличный, как пресс-релиз:

«Привет. Все ок, прости, вырубился сразу. Спал в офисе на диване, проект загрузили по полной. Сегодня с утра опять в бой. Не беспокойся. Позвоню, как будет время.»

Он перечитал, нахмурившись. Слишком много подробностей. Лжецы всегда дают слишком много подробностей. Он стер «на диване» и «проект загрузили по полной». Осталось: «Привет. Все ок, прости, вырубился. Спал в офисе. Сегодня с утра опять в бой. Не беспокойся. Позвоню.»

Без смайликов. Без «люблю». Без обращений. Отправил. И сразу же, не дожидаясь ответа, который мог быть любым — от молчаливого принятия до горьких вопросов, — снова выключил телефон. Он засунул его в карман пиджака, как засунул бы туда использованный носовой платок. Проблема была изолирована. На время.

Когда он вышел из ванной, Анжела была уже почти готова. Она стояла у окна, поправляя серебряную серьгу, и смотрела на город внизу, как хозяйка на свои владения.
— Не опаздывай, — бросила она, не оборачиваясь. — В девять у нас встреча с Картером по бюджету нового направления. Он не любит, когда опаздывают.

Картер. Люк слышал эту фамилию. Дэвид Картер. Один из «старой гвардии», аналитик с безупречной репутацией, немного замкнутый, но его отчеты и прогнозы считались пророческими. Говорили, он мог бы занять место финансового директора, если бы не его нелюбовь к политическим играм.

— Не опоздаю, — сказал Люк, натягивая пиджак. — Все под контролем.

Они приехали в офис на ее машине — низком, стремительном спортивном купе. Он вышел из пассажирской двери, чувствуя на себе взгляды коллег, которые старательно делали вид, что не смотрят. Он шел рядом с ней по коридору, и его грудь распирало странное чувство — смесь гордости и унижения. Он был избран. Но он был также и «тем парнем, который спит с боссом».

Конференц-зал на десятом этаже был залит холодным светом. Большой овальный стол, экраны, кофе в термокружках. И в кресле во главе стола, откинувшись назад и бегло просматривая документы на планшете, сидел тот самый Картер.

Дэвид выглядел так, будто явился из другого измерения по сравнению с Анжелой. Где она была острыми углами и лаковой поверхностью, он был спокойной глубиной и качественной матовой отделкой. Его серый костюм сидел безупречно, но без вызова. Волосы, чуть тронутые благородной сединой, были аккуратно зачесаны. Он поднял глаза, когда они вошли.

— Анжела, — кивнул он, его голос был ровным, без интонаций. Взгляд скользнул по Люку, оценивающе, но без интереса. Чисто профессиональное сканирование.
— Дэвид, — улыбнулась Анжела, занимая место справа от него. — Знакомься, это Люк Моррисон. Ведущий наш новый проект по слиянию. Он сегодня присоединится к обсуждению финансовой модели. Люк, Дэвид Картер. Наш гений чисел и наш главный скептик.

Люк протянул руку, стараясь, чтобы его хватка была уверенной, но не агрессивной.
— Приятно познакомиться, мистер Картер. Слышал много о вашей работе.
— Мистер Моррисон, — Дэвид пожал его руку коротко, твердо, и сразу отпустил. Его серые глаза на секунду задержались на лице Люка. В них не было ни дружелюбия, ни враждебности. Была лишь холодная, аналитическая ясность. — Надеюсь, ваши слухи не разочаруют меня в ходе дискуссии. Садитесь.

В течение следующего часа Люк пытался блеснуть. Он говорил о синергии, о рыночных долях, о потенциальной рентабельности. Дэвид Картер слушал, изредка задавая вопросы. Его вопросы были как скальпели — точные, безболезненные на первый взгляд, но вскрывающие самые слабые места в логике. Люк потел, чувствуя, как его уверенность, такая крепкая утром в постели Анжелы, начинает таять под этим спокойным, неумолимым взглядом.

Анжела наблюдала за этим поединком, и на ее губах играла легкая, заинтересованная улыбка. Ей нравилось сталкивать их. Проверять Люка в бою.

— Мистер Моррисон, — сказал Дэвид в какой-то момент, отложив в сторону планшет. — Ваш прогноз по росту выручки на третий год основан на оптимистичном сценарии проникновения на рынок. Вы учитывали возможную консолидацию конкурентов в ответ на нашу активность? И реакцию регуляторов? В вашей модели этот риск заложен как минимальный. Почему?

Люк заколебался. Он этого не учитывал. Он делал ставку на агрессию и скорость.
— Мы считаем, что скорость даст нам фору, — начал он.
— Скорость редко побеждает массу и подготовленные оборонительные рубежи, — мягко, но неопровержимо парировал Дэвид. — Особенно если ваша «скорость» подразумевает столь значительные капиталовложения. Я предлагаю пересмотреть этот блок. И добавить стресс-тест по сценарию затяжной ценовой войны.

Это был не выговор, а констатация. Но от этого было не легче. Люк кивнул, чувствуя себя щенком, которого только что поставили на место умной взрослой собакой.