Ткач Хроноса И Его Дочь-Дезертир

Вне Времени, в Безвременье, находилась Мастерская. Это было не место, а состояние: бесконечный зал, где вместо стен пульсировали первозданные потенции бытия, а вместо пола струилось ещё не сотканное время. Здесь стояли Станки — гигантские конструкции из тёмного дерева, серебряных нитей и золотых челноков. И на них Ткачи создавали Полотно Времени.

Один из них, старый мастер по имени Хронос (не бог, но ремесленник, носивший это имя как титул), был легендой. Его стежки были мельче атома, его узоры — сложнее ДНК. Он не просто соединял причину и следствие; он вплетал в материю оттенки надежды, горькую изнанку сожалений, золотые прожилки радости. Он ткал не линию, а полноценное полотно, где каждая секунда была объёмной и многогранной. Его достоинством была безупречность.

Его дочь звали Элей. С детства она росла среди шелеста нитей и мерного гудения Станков. Она училась у отца, и её пальцы были столь же ловки. Но в её душе зрело семя сомнения. Стоя за отцовским плечом, она видела, как на Полотне застывает в предопределённом узоре смерть ребёнка, как неотвратимо вплетается в жизнь человека чёрная нить отчаяния.

— Отец, — спросила она однажды, касаясь ещё влажного, только что созданного фрагмента, где переплелись слёзы и смех. — Разве нельзя выдернуть эту нить? Ту, что ведёт к боли?

Хронос не поднял глаз от работы.
— Нельзя, дитя. Это нарушит узор. Приведёт к роспуску. Полотно может порваться.
— Но это же несправедливо! — воскликнула Элей.
— Справедливость — не нить в моём челноке, — сухо ответил отец. — Я — Ткач. Я следую Чертежу.

«Чертеж» — это была непостижимая схема бытия, по которой они работали. Никто не знал, кто его автор.

В ту ночь Элей подошла к одному из законченных полотен — отрезку, посвящённому жизни молодого учёного по имени Аркадий. Яркая, полная открытий жизнь должна была оборваться в автокатастрофе через три дня. Элей увидела узел, ту самую чёрную нить, и её пальцы, привыкшие к послушанию, дрогнули. Она взяла иглу-спицу и аккуратно, с хирургической точностью, выдернула её.

Ничего не произошло. Полотно не порвалось. Оно лишь слегка дрогнуло, а узор перестроился, обойдя дыру от извлечённой нити. На месте автокатастрофы возникла новая линия: Аркадий, пропустив ту роковую встречу, делал открытие, спасавшее тысячи.

Ужас и восторг переполнили Элей. Она не разрушила мир. Она его исправила.

С тех пор она стала делать это снова и снова. Она стала Хроно-дезертиром. Первой за всю историю Мастерской. Она не сбежала из Безвременья — она начала тайно его переписывать.

Хронос заметил перемены. Полотна, прошедшие через его зал контроля, имели странные аномалии. Исчезали трагедии, смягчались судьбы, возникали не предусмотренные Чертежом возможности. Сначала он думал о сбое в Станках. Пока однажды не застал дочь за работой.

Гнев старика был страшен. Стены Мастерской содрогнулись.
— Ты губишь мироздание! — гремел он. — Ты вносишь хаос в божественный порядок!
— Я вношу милосердие! — кричала в ответ Элей, отступая к полотнам. — Твой «порядок» — это тирания!
— Это — закон! — Хронос поднял свой главный инструмент, Ткацкий Нож, способный рассекать сами нити судьбы. — И ты будешь остановлена!

Началась охота. Отец и дочь сражались среди бесконечных рулонов готового Времени. Элей использовала свои спицы, чтобы создавать ловушки, завязывать петли, заставляя отца путаться в собственных нитях. Хронос рассекал её чары своим Ножом, и с каждым ударом в каком-то из миров рушилась не просто судьба, а сама причинность.

В разгар их битвы они ворвались в зал, где хранилось самое хрупкое и важное Полотно — Полотно Первого Выбора, основа всего сущего. И в пылу борьбы Ткацкий Нож Хроноса, предназначенный для дочери, рванулся к этому Полотну.

Элей увидела это. Она могла отпрыгнуть и дать лезвию рассечь основу мироздания. Или…

Она бросилась вперёд и приняла удар на себя.

Нож не коснулся её плоти. Он рассек нити её собственной судьбы. Её личное время начало стремительно распутываться. Образ Элей стал прозрачным, она превращалась в чистую потенцию, в несостоявшуюся возможность.

Хронос застыл в ужасе, выпустив Нож из рук. Он смотрел, как исчезает его дочь, его единственное дитя, ради спасения бездушного Закона, которому он служил.

— Прости… — прошептала Элей, её голос был уже лишь эхом. — Я не могла не попытаться…

Исчезла последняя нить. От Элей не осталось ничего.

Хронос стоял на коленях перед нетронутым Первым Полотном. Он спас порядок. И потерял всё. Он потянулся к месту, где только что была его дочь, и его пальцы наткнулись на что-то маленькое и твёрдое. На иглу-спицу. Ту самую, которой она вышивала своё милосердие.

Он поднял её. И тогда, впервые за миллиарды лет, старый Ткач взглянул на безупречное Полотно и увидел в нём не совершенный узор, а боль. Боль, которую можно было исправить.

Он не знал, сможет ли он когда-нибудь воскресить дочь. Но он знал, что теперь у него есть инструмент.

И в тот миг, в самых основах бытия, что-то дрогнуло. Закон впервые уступил место Любви.