То, что внизу

То, что внизу

То, что внизу.

Володька нашёл эту дыру в апреле, когда снег ещё лежал по колено. Товарищ прислал мне фотографию в мессенджер. Некий тёмный провал в известняке, обрамлённый сосульками, похожими на клыки. И подпись: «Андрюха, глянь. Никем не хоженая. Вообще никем».

Я тогда сидел на кухне, пил чай и разглядывал экран телефона, а Наташка за стеной укладывала дочку. Обычный четверг. Из детской доносилась колыбельная, тихая и немного фальшивая, потому что Наташка никогда не умела петь, но Алиска всё равно засыпала только под её голос. Я увеличил снимок двумя пальцами. Входное отверстие два на полтора, может, чуть больше. Порода светлая, осадочная. Самарская Лука.

Самарская Лука. Жигулёвские горы. Место, которое местные называли «проклятым» задолго до того, как это стало туристическим брендом. Пещеры там ковыряли ещё в восемнадцатом веке, добывая серу, и половина штолен давно обвалилась, а половина числилась на учёте у спелеокомиссии. Но Володька утверждал, что этой нет ни на одной карте. Ни на старой, ни на новой. Он наткнулся на неё случайно, когда лазил по оврагам в районе Ширяево, искал выходы известняка для своей геологической работы.

Володька преподавал геологию в Самарском университете. Кандидат наук, доцент, человек с бородой и голосом, который заполнял любую комнату, как вода заполняет трещину. Мы познакомились двадцать лет назад на спелеослёте под Кунгуром. Оба ещё сопливые, оба только-только получившие допуск к вертикалкам. С тех пор прошли вместе Кап-Кутан, Крубера-Воронью до минус семисот, Орешную, Большую Орешную и ещё десяток систем, названия которых ничего не скажут человеку, не лазавшему под землю. У нас даже жёны познакомились и подружились, и дети играли вместе, когда мы собирались семьями на Волге.

Я позвонил ему.

— Откуда знаешь, что не хоженая?

— Натёки на входе нетронутые, — ответил он с тем азартом, который я знал слишком хорошо. — Ни следов, ни мусора, ни рубленых ступеней. И тяга оттуда, Андрюха. Тяга серьёзная. Там система, я чую.

Я молчал. Тяга из входного отверстия означала, что пещера имеет второй выход или значительный объём, что воздух циркулирует. Для спелеолога это как блеск золота для старателя.

— Когда? — спросил я.

— Майские. Снег сойдёт, просохнет. Заедешь ко мне, переночуем, утром выдвинемся. Подход километра три, но по тропе.

— Вдвоём? Ты серьёзно?

— А с кем ещё? Тёмыч колено порвал, Серёга в это время в Турции с бабой своей будет, остальные молодняк. Я их в некатегорийку не потащу. Мы с тобой двести выходов на двоих, не считая учебных. Справимся.

Он говорил правильные вещи. Мы оба держали SRT на автомате, знали друг друга под землёй как собственные руки. Но правила существовали не просто так. Двойка в неисследованной системе, без связи, без группы поддержки на поверхности.

— Наташке скажу, что на Ширяевские штольни идём, — произнёс я. — Если узнает, что в незнакомую, вдвоём, убьёт раньше, чем любой завал.

— Иринка тоже не в курсе. Я ей скажу подобное.

Мы посмеялись. Коротко, как смеются мужики под сорок, которые понимают, что жёны правы, но всё равно полезут.

В итоге я согласился.

Первого мая я загрузил в машину транс, два комплекта SRT-снаряги, верёвку «Тендон» девять миллиметров, сто пятьдесят метров, запас карбида, три комплекта батарей для «Зебры», аптечку, термос и два рациона сублиматов. Наташка стояла на крыльце, скрестив руки.

— К ночи вернёшься?

— Завтра к ночи. Переночую у Володьки, утром на объект, потом домой.

Она смотрела на меня тем взглядом, каким смотрят женщины, прожившие с мужчиной пятнадцать лет. Не злость, не упрёк. А усталость.

— Каску новую взял?

— Взял.

— Связь будет?

— На подходе. Внизу нет, ты знаешь.

— Знаю.

Она развернулась и ушла в дом. Дверь не хлопнула. Просто закрылась. И этот тихий щелчок замка заставил меня тяжко вздохнуть. Ну не нравились ей мои поездки, и всё тут.

До Самары три часа по М5. Я ехал, слушал радио, пил кофе из термоса, смотрел, как степь переходит в лесостепь, как появляются первые холмы, предвестники Жигулей. Эти горы, если их можно так назвать, старше Урала. Самые древние в европейской России. Рифейский фундамент, протерозойские толщи, перекрытые палеозойскими осадками. Шестьсот миллионов лет породы лежали тут, слой за слоем, и вода точила в них ходы, галереи, колодцы, залы. Человеческая цивилизация по сравнению с этим, тонкая плёнка пыли на каменном столе.

Володька встретил меня у подъезда своей хрущёвки на улице Ново-Садовой. Борода отросла ещё гуще, на голове красовалась дурацкая панама, а в руках он держал распечатку топографической карты.

— Заходи, Иринка пельменей налепила.

Мы ели пельмени на кухне, пили чай, раскладывали карту. Иринка заглядывала, подливала кипяток, задавала вежливые вопросы, а потом ушла к себе.

Но перед тем как уйти, она задержалась в дверях и посмотрела на Володьку. Долго, секунды три, не больше.

— Глубоко полезете? — спросила она.

— Штольня, Ирин, — ответил товарищ, не поднимая глаз от карты. — Горизонталка. Как в подвал сходить.

— Ага. Как в подвал.

Она ушла. Володька потёр бороду и хмыкнул, но ничего не сказал. Я тоже промолчал. В прихожей, на вешалке, висела его старая штормовка, а рядом стоял детский самокат, розовый, с наклейками единорогов. У них с Иринкой росла дочь Настя, семи лет, которая сейчас ночевала у бабушки. На холодильнике под магнитом из Крыма торчал Настин рисунок. Дом, дерево, человечек с огромной бородой и подпись печатными буквами «ПАПА». Я отвёл взгляд.

Она привыкла. Как и Наташка. Как все жёны спелеологов привыкают к тому, что их мужья время от времени лезут под землю и какое-то количество часов находятся в месте, откуда не позвонить, не написать, не крикнуть.

— Смотри, — ткнул карандашом в точку на карте товарищ. — Вот Ширяево. Вот овраг Каменный. Я поднимался по левому борту, метров двести от русла. Вход на склоне, прикрыт буреломом. Азимут записал.