Только сегодня ночью

Глава I

Бегу по лесу, спотыкаюсь об коряги. По лицу хлещут ветки, как я ни стараюсь от них увернуться. Боюсь опоздать. Боюсь прибежать туда, куда так спешу.

Я вылетаю на небольшую полянку. В сети, как крохотная птичка, бьётся Рута. Бросаюсь вытаскивать её. Но едва освободив девочку от сети, вижу копьё, пронзившее ей грудь. Несколько секунд я стараюсь привести Руту в чувство, но она рассыпается в моих руках пылью.

Оглянувшись вокруг, вижу уже не лес, а огромную площадь Капитолия перед президентским дворцом. Кругом лежат раненые и мёртвые люди. Слух наполняют полные боли крики и стоны. Но вот между телами начинают мелькать белые халаты врачей и медсестёр. Одну их них я знаю. Она снимает куртку, и я вижу выбившийся из-под пояса юбки подол рубашки. Мой утёнок. Кричу её имя. Она слышит. Мы почти рядом. Но взрыв раскидывает нас в разные стороны. Моего утёнка, моей Прим больше нет.

Подрываюсь на кровати с диким криком и только через минуту метаний осознаю, что это был сон. Опять. Кошмары не покидают меня ни на одну ночь. Не помогают лекарства, присылаемые из Капитолия. Каждый раз, засыпая, я вижу самые страшные события своей жизни. Это невозможно больше выносить. Я всё чаще путаю реальность и сны. Мне кажется, что я схожу с ума. И рядом больше нет Пита, который успокаивал меня в своих объятиях. Он до сих пор боится не совладать с собой и избегает меня. Мне никто не может помочь. Я со своими кошмарами один на один.

Прошёл почти год после Революции и после того, как меня отослали в Двенадцатый. Я ни в чём не нуждаюсь, власти каждый месяц перечисляют мне достаточное для жизни количество денег. Содержание мне назначили с формулировкой «за боевые заслуги». Конечно, я странно выгляжу в глазах населения после убийства президента Койн вместо Сноу, однако Сойке простили и это. К тому же новый президент — Пэйлор — отлично справляется со своими обязанностями. Страна возрождается после войны. А вот я возродиться не могу.

Дистрикт Двенадцать отстраивают заново, и Деревня победителей теперь заселена, но единственными соседями, с которыми я хоть немного общаюсь, остаются Пит и Хеймитч. И обоих мне тяжело видеть. У Пита началось обострение, врачи ничего не могут сделать, и его трясёт при моём появлении. Он пока держится, но быть рядом нам просто невозможно. Хеймитч, завершив своё служение Революции, вновь запил. Не знаю за что, но он дико возненавидел всех вокруг и едва разговаривает с окружающими, сведя общение до минимума. Впрочем, я поступила так же.
Сначала жители дистрикта, уцелевшие после войны, пытались вернуть нас к жизни, но, встретив стойкое сопротивление, смирились с присутствием трёх отшельников.

Какое-то время я пробовала пить, как Хеймитч. Однако мне от этого не становилось легче. Наоборот, ночные кошмары становились ещё ужаснее, а прийти в себя было сложнее. В итоге, из утешений осталась только охота. В лесу я на какое-то время могла сбежать от своих мыслей, но ночью они возвращались.

Поворочавшись в постели и осознав, что заснуть снова больше не смогу, одеваюсь и выхожу из дома. На улице прохладно, меня пробирает дрожь. Я хочу пойти в лес, но, проходя мимо дома Хеймитча, слышу его крик. Что с ним могло случиться? Крик смолкает, но меня не оставляет беспокойство. Я стучу в дверь, пытаюсь открыть её, но Хеймитч не реагирует. Иду к ближайшему окну, оно плохо закрыто. Забираюсь в дом и пытаюсь найти Хеймитча.

Весь дом завален мусором и пустыми бутылками, в нос ударяет ужасный запах алкоголя и затхлости. Я прохожу кухню, коридор и попадаю в гостиную. На диване перед камином валяется Хеймитч. Спутанные волосы почти закрывают лицо, грудь под посеревшей от грязи рубашкой судорожно вздымается. Как только я подхожу к нему, Хеймитч начинает кричать, не открывая глаз. Мне становится страшно:

— Хеймитч! Проснись сейчас же!

Я трясу его за плечи, это не помогает, а вот пощёчина заставляет мужчину открыть глаза. Он резким движением толкает меня, и я отлетаю к камину. Когда мне удается подняться с пола, Хеймитч уже оказывается рядом со мной и прижимает меня к стене. От его хватки у меня тут же начинают болеть плечи.

— Хеймитч, это же я, — пытаюсь ударить его, но бывший ментор перехватывает мои запястья и заводит их за спину.

У него затуманены глаза, а из груди вырывается хрип. Изо всей силы лягаю Хеймитча по ноге, и он ослабляет хватку, что позволяет мне вырваться. Под рукой оказывается стакан с водой. Когда Хеймитч кидается на меня снова, выплёскиваю ему в лицо содержимое бокала. Мужчина на миг замирает, потом вытирает лицо рукавом и смотрит на меня ошалевшими глазами:

— Какого чёрта?

— Могу задать тебе тот же вопрос.

Я растираю запястья, на которых уже проступают кровоподтёки. Хеймитч тыкает в мою сторону пальцем и рычит:

— Зачем ты забралась в мой дом и творишь тут чёрт-те что?

— Я шла мимо и услышала крик, решила проверить на всякий случай. Влезла в окно, а тут ты орёшь во сне. Я хотела тебя разбудить, а ты мне чуть руки не сломал.

— Потому что нечего ко мне лезть!

— Больше не буду. Я к тебе и на пушечный выстрел не подойду!

Собираюсь уйти, но что-то останавливает меня в дверях гостиной. Боковым зрением я вижу, что Хеймитч хочет что-то сказать. Взгляд у него потерянный. Слова срываются с моих губ прежде, чем я осознаю их неуместность:

— Тебе снились кошмары? Я тоже кричу от них во сне.

Мы смотрим друг на друга, одинаково удивлённые моими словами. Хеймитч садится на диван и отпивает виски из бутылки. Какое-то время он молчит, а я всё так же стою в дверях.

— Да, это кошмары, — наконец произносит Хеймитч глухим голосом.

— Мне они тоже снятся. Поэтому я и решила тебя разбудить. Хотела помочь. Извини.

Пробормотав всё это, выбегаю из дома. Хеймитч прав — какого чёрта? Зачем я забралась к нему в дом и стала нести всякую чушь?

Стараясь прогнать эти мысли прочь, бегу к лесу. На Луговине меня, как всегда, охватывает тоска. Сейчас на поляне появились первые цветы, усыпавшие едва пробившийся зелёный ковер. Когда-то это место ассоциировалось у меня с новой жизнью, с надеждой. Здесь мы с Прим собирали одуванчики, вырываясь из лап голодной смерти. Теперь не стало Прим, не стало надежды, а Луговина превратилась в братскую могилу, где покоилась большая часть населения моего дистрикта.

Глава II

Просыпаюсь от того, что кто-то стучится в мою комнату. Я опять забыла запереть входную дверь. Пытаюсь прийти в себя после тяжёлых сновидений. Кошмары не снились, но я словно брела в удушающем тумане, никак не находя дорогу. Стук становится всё более настойчивым, и раздаётся голос Хеймитча:

— Китнисс! У меня к тебе разговор.

Хеймитча мне сейчас хочется видеть меньше всего, но отмалчиваться в комнате глупо.

— Входи.

Я усаживаюсь на кровати. В комнату заходит Хеймитч. По сравнению с нашей прошлой встречей он выглядит намного лучше. Похоже, помылся и сменил одежду. А лицо темнее тучи.

— Мне звонили из Капитолия. Почему ты им не отвечала?

— Я не хочу ни с кем разговаривать.

— Ясно, — Хеймитч тяжело вздыхает и усаживается рядом со мной.

Мне совсем не нравится его вид.

— Что случилось? Лучше скажи сразу.

После паузы Хеймитч начинает говорить, не глядя мне в глаза:

— В Капитолии скоро будут проводиться мероприятия по поводу годовщины победы Революции. Президент хочет, чтобы ты прилетела туда и…

— Нет! Я больше никогда туда не вернусь!

— Китнисс, не руби с плеча. Сначала подумай.

— Уходи отсюда! И им передай, что я больше не буду плясать ни под чью дудку. С меня хватит!

— Хорошо, — Хеймитч снова вздыхает и собирается уходить. — На раздумье дали два дня. Потом снова позвонят тебе или мне.

— Можешь уже сейчас им это передать.

Хеймитч молча уходит.

***

Следующим вечером я сижу в кресле возле камина и пью виски. Огонь почти погас, но мне лень за ним следить. К тому же меня греет алкоголь.

Сегодняшний день был для меня одним сплошным кошмаром наяву. Почему-то попытки новой власти вытащить меня на всеобщее обозрение возмутили до глубины души. Зачем это? Зачем я нужна Панему? Зачем вообще этот праздник? Лично мне праздновать нечего. Конечно, я рада, что режим Сноу рухнул, но эта война разрушила всё, что было для меня ценно. Умом я понимала, что, если бы не было Революции, моя жизнь и жизнь моих близких могла бы сложится ещё хуже, но упрямая боль в сердце заглушала все доводы рассудка. У меня не осталось ничего, ради чего стоило бы жить.

К тому же, если бы я предстала перед населением дистриктов и Капитолия, то сгорела бы от стыда. Как ни пыталась, мне не удалось избавиться от чувства вины перед всеми ними. Меня до сих пор не оставляет мысль, что моя смерть на Арене от морника могла предотвратить все эти события. Я знаю, что почти каждая семья в Панеме потеряла кого-то в этой войне, а иногда погибали и целые семьи.
Как только я начинала об этом думать, мои мысли заполняли воспоминания, самые неприятные. Все ужасы Голодных игр, Революция, проблемы с Питом и Гейлом, смерть Прим. Целый день я сидела, прокручивая эти моменты в своей памяти вновь и вновь, пока мне не начали мерещиться какие-то звуки в комнате. Хеймитч говорил, что в таких случаях я должна звонить своему врачу, которого мне назначили в Капитолии, но сейчас я ни с кем не могла говорить. Не придумав ничего лучше, я вытащила из шкафчика бутылку виски. Может, если выпить очень много, то смогу заснуть.

Раздаётся скрип задней двери, и в комнату входит Хеймитч. Если честно, я совсем не ожидала его увидеть. Он садится в соседнем кресле, забирает у меня бутылку и отпивает виски:

— Ты же знаешь, мне это тоже не по душе. Но звонила твоя мама. Она просила, чтобы я привёз тебя туда и позаботился о тебе.

— Она — последний человек, желания которого меня интересуют, — слова о матери пробуждают во мне волну ненависти. — Она бросила меня. Снова. Ей нет дела, как я живу и чем занимаюсь.

— Это не так.

— Тебе-то откуда знать? И вообще, ты как-то быстро сменил образ жизни. То рычишь на всех и не кажешь нос из дома, а теперь намылился в Капитолий.

— Говорю же, меня просит об этом твоя мама.

— Плевать. Зачем мне туда ехать?

— Она хочет, чтобы ты вылезла из своей скорлупы.

— Тогда почему она бросила меня? Почему не приехала со мной в Двенадцатый?

— Потому что она чувствует свой долг перед людьми, хочет помочь им. И там у неё больше возможностей принести пользу.

— Какие речи, а ещё вчера ты и лыка не вязал.

Хеймитч молча пьёт виски. Его взгляд ещё более тусклый, чем обычно. Что-то за день случилось такое, что заставило Хеймитча протрезветь и заговорить о долге. Интересно, что именно?

— Твоя мама хочет, чтобы ты избавилась от чувства вины, увидела, что люди благодарны тебе, любят тебя. Чтобы ты поняла, что жизнь продолжается.

— Нет.

— Ладно, больше не буду тебя беспокоить.

Хеймитч собирается уходить, прихватив с собой бутылку.

— Оставь виски!

— Нет уж, солнышко, хватит с тебя на сегодня. Ты и так полбутылки выпила.

Его обращение ко мне режет ухо. Это «солнышко» частенько меня бесило, но оно значило, что я для Хеймитча не пустое место. Сейчас мне это не понравилось.

— Я не солнышко. И не сойка. Я теперь никто.

— Ты всегда будешь солнышком, — Хеймитч слегка гладит меня по голове. — Просто сейчас оно спряталось из-за бури. Но всё когда-нибудь проходит.

Я не знаю, что сказать. Слишком поражена изменениями в поведении Хеймитча. Совсем недавно он вёл себя как отшельник, гнал из своего дома, а теперь проявляет подобие заботы.

— Тебе лучше поспать. Завтра подумай ещё немного и дай ответ.

Я собираюсь снова сказать, что никуда не поеду, но Хеймитч вытаскивает меня из кресла и толкает к лестнице. Алкоголь наконец ударяет мне в голову. Глаза слипаются. Когда я ложусь в кровать, вся комната начинает кружиться, как карусель, а потом всё заволакивает темнота.

***

Когда я просыпаюсь, то не могу даже открыть глаза из-за дикой головной боли. Внезапно чувствую, что кто-то гладит меня по руке. Инстинктивно отдёргиваю ладонь и с трудом открываю глаза. Увиденное более нереально, чем мои кошмары.

На краю моей кровати сидит мама. Я почти не видела её после смерти Прим, но замечаю, что она стала ещё более бледной и худой, а синяки под глазами проступили сильнее. Лежу, не зная, как себя вести. Я никогда не смогу простить её. Она слишком часто оставляла меня, когда мне нужна была помощь. Я научилась жить без неё, без её поддержки и помощи, но в глубине души ощущала, как мне всё это нужно. И сейчас меня разрывают изнутри желание тотчас убежать из комнаты и порыв обнять маму.
— Привет, Китнисс. — Я ничего ей не отвечаю, и тогда она говорит чуть громче: — Прости меня.

Глава III

На следующий день я с утра до вечера брожу в лесу. Общаться с мамой всё так же сложно. Надеюсь, когда вернусь из Тура, что-то изменится к лучшему. Я беру с собой совсем немного вещей. Некоторое время колеблюсь, раздумывая, стоит ли брать с собой жемчужину — подарок Пита. Удивительно, сколько всего она пережила вместе со мной и не потерялась. Но в тот момент, когда я кручу жемчужинку между пальцами, в комнату влетает Пит:

— Ты правда едешь в Капитолий?

— Да, — я вздрагиваю, и жемчужина падает в небольшую дорожную сумку.

— Зачем? Зачем тебе это нужно?

— Сама не знаю. Хеймитч и мама утверждают, что после этого будет легче.

— Каким образом?

— Я увижу, что принесла Революцией людям добро, — звучит неубедительно.

— Китнисс, я ведь тебя знаю. Если ты вбила себе что-то в голову, это уже никак не выбьешь.

— Я договорилась с мамой. Если поеду на праздник, меня больше не будут трогать.

— Хорошо, — Пит растерянно сжимает и разжимает кулаки.

Теперь, когда эмоции улеглись, мы уже не можем говорить, как ни в чём не бывало. Я не разговаривала с Питом почти месяц. Он смотрит на меня с болью в глазах.

— Пит...

Я подхожу к нему ближе и протягиваю руку. Он тоже тянет ладонь ко мне, но в его лице что-то резко меняется. В глазах на секунду мелькает гнев, и Пит отскакивает от меня. Снова вспышка ненависти, но теперь он справляется с ней быстрее.

— Как понимаю, я в Капитолии нежеланный гость, — говорит Пит усталым голосом, опустив голову.

— Что ты…

— Я всё понимаю! — Пит взрывается. — Никто не хочет смотреть на психа.

— Это не так! Ты не псих.

— Ты хочешь обмануть меня или себя? Я схожу с ума.

— Нужно бороться. Это когда-нибудь пройдёт. Знаешь, мой отъезд пойдёт на пользу нам обоим. Мне станет лучше, и тебе будет легче, если меня какое-то время не будет рядом.

— Может, ты и права.

Мне немного страшно находиться рядом с Питом, но я стараюсь не показывать этого и подхожу к нему вплотную, слегка обнимая его. Он кладёт руки мне на талию и едва дышит.

— Китнисс, к тебе гости, — в комнату без стука входит Хеймитч.

Пит нехотя отстраняется от меня и поворачивается к Хеймитчу. Они напряжённо смотрят друг на друга.

— Пит, не обижайся, но тебе лучше пойти к себе.

— Не бойся, Хеймитч, я ещё не пытался убить Китнисс.

— Вообще-то, Пит, это тебе надо опасаться.

Пит выходит из комнаты, толкнув по пути Хеймитча, а тот провожает его разъярённым взглядом.

— Не надо с ним так.

— Пойдём вниз, — Хеймитч пропускает мои слова мимо ушей.

Едва я вхожу в гостиную, как на меня с объятиями накидывается Эффи. Она сильно изменилась. Парик не такой огромный, естественного светло-русого цвета, и одежда не такая вызывающая, как раньше, но намного лучше, чем во время Революции. А настроение такое же ненормально-позитивное, как в былые времена.

— Китнисс, как же я рада тебя видеть! Ты умница, что согласилась участвовать в празднике. Это первое приличное событие за последний год. Я сейчас работаю на телевидении, но это всё-таки ужасно скучно.

— Да уж, на Голодных играх было веселее.

Эффи сразу замолкает.

— Извини, я не хотела быть грубой, — мне жаль, что я сорвалась на неё, Эффи в моих бедах не виновата.

— Ничего-ничего, я понимаю, как тебе сложно прийти в себя после всего этого, — она гладит меня по руке. — Но мы постараемся помочь тебе.

Только тут я замечаю Флавия и Октавию. Они стоят недалеко от нас, необычно тихие. Но когда я шагаю к ним, они начинают обнимать меня и улыбаются.

— Нас прислали сюда, чтобы мы провели подготовительную работу, — говорит Октавия. — До праздника осталось совсем мало времени, а дел у нас выше крыши.

— Да, — вступает в разговор Флавий. — Над тобой надо хорошенько поработать.

— Ну, я всегда была трудным материалом.

— Да, но всё равно с тобой работать одно удовольствие. Ты всегда будешь нашей звёздочкой.

Меня переполняет чувство благодарности. Какими бы глупыми ни были эти люди, они всегда искренне хотели помочь в пределах своих возможностей. За такую преданность можно простить мелкие недостатки.

Я замечаю, что Хеймитч куда-то исчез, но не успеваю спросить, где он. Эффи, Флавий и Октавия тащат меня в мою комнату, засыпая новостями из Капитолия. Пока я принимаю ванну, на меня сваливаются сведения о том, кто какой пост занял при новом режиме, как теперь обустроен Капитолий и много ещё чего, но я плохо воспринимаю информацию. Никак не могу оправиться от впечатления, что меня снова отправляют в Тур победителей. Тогда я тоже заслужила чествование тем, что убила людей. Убеждаю себя, что всё теперь по-другому. И тут же вспоминаю главное отличие — теперь со мной нет Пита. Больше никто не разделит мои ночные кошмары и не подставит плечо в самый ответственный момент на выступлении.

От мыслей меня отвлекают Флавий и Октавия. Я прохожу привычные процедуры подготовки. Меня приводят к «базовой готовности»: отполированные ровные ногти, чистые волосы, гладкая кожа. Эффи восхищённо рассказывает, какие чудесные мне предстоит надеть наряды и просто светится от предстоящего праздника. Ей такие мероприятия нужны, как воздух.

***

Утром прощаюсь с мамой. Всё ещё едва разговариваем. Мы решили, что сейчас в Капитолий я полечу с Хеймитчем, а мама пока побудет в Двенадцатом, приведёт в порядок дом. После празднования в нашем дистрикте она присоединится к нам. Когда всё закончится, решим, как будет лучше: остаться ей в Двенадцатом или вернуться в Капитолий.

На улице уже ждёт Хеймитч. Вид у него такой, словно это не он уговаривал меня лететь в Капитолий, а его самого везут туда под дулом пистолета. Зато, только взглянув на него, Эффи, Флавий и Октавия замолкают и почти не разговаривают до появления планолёта.

В машине я и Хеймитч садимся в одной стороне, а они — в другой. Капитолийцы о чём-то переговариваются, мы же с Хеймитчем не говорим ни слова. В столице нас высаживают во внутреннем дворе президентского дворца, а охранники ведут внутрь здания.

Глава IV

На следующее утро в мою комнату влетает Эффи с криком:

— Пора-пора-пора! Просыпайся, милая! Сейчас позавтракаем и обсудим всё, что тебе будет необходимо делать. Нужно кучу всего успеть. Стилистам тоже нужно с тобой поработать. В общем, у нас сумасшедший график. Распланирована каждая минута.

День пролетает незаметно. После завтрака Эффи рассказывает о моих обязанностях на празднике. В принципе, их очень мало. Надо стоять рядом с Президентом, приветствовать население дистриктов и говорить небольшие речи. Листки с текстом мне дают тут же. Я просматриваю их и облегчённо вздыхаю. По крайней мере, врать не придётся. Я должна буду говорить о том, как горжусь населением Панема и как сожалею об их потерях. Видимо, пропаганду последних усилий для борьбы с остатками прежнего режима Пэйлор взяла на себя. Мне отведена роль «статуэтки»-символа революции.

Эффи требует, чтобы я репетировала перед ней произнесение речи. Получается довольно безлико, однако я боюсь, что, если эмоции появятся, справиться с ними будет невозможно. После обеда меня ведут в медпункт, где со мной разговаривает психотерапевт. Он пытается изобразить дружеский разговор, но получается плохо. Мне не особо хочется с кем-то общаться. Через пару часов доктор сдаётся, и меня ведут к Флавию и Октавии в помещение, полное разнообразными косметическими приборами, инструментами, тюбиками и баночками.

Стилисты наводят на меня последний лоск. С кожи лица и рук убирают маленькие шрамы и следы от прыщей, удаляют все ненужные волосы, покрывают ногти бесцветным лаком, обмазывают всё тело кремами, отчего кожа становится неестественно гладкой. После всех процедур меня ведут в комнату на ужин, а потом — к Президенту.

Пэйлор встречает меня усталым взглядом и кивает на кресло:

— Если честно, мне сейчас только этого праздника не хватает, так что я тебя хорошо понимаю. Тебе всё это не нравится, это видно. Но идея, убеждение играют не последнюю роль в нашей борьбе. Однажды ты это уже доказала.

— Я ведь уже согласилась на всё. Зачем Вы меня убеждаете?

— Похоже, я себя убеждаю, — Пэйлор вздыхает и упирается лбом в сложенные ладони. — Это всё так сложно. Людям надо во что-то верить. Восстановление страны проходит с трудом. Народ выдыхается. Хочется верить, что твоё возвращение им поможет. Иначе поклонники Сноу так и будут ранить нас исподтишка. Только сегодня мы предотвратили теракт на центральной площади. Знаешь, Китнисс, тебе могут причинить вред на этом празднике: в дистриктах или здесь. Ты можешь отказаться, пока не поздно.

Несколько минут я обдумываю её слова.

— Я не откажусь. Мне нечего терять. Жить нормально у меня так и не получилось.

— Спасибо тебе. Мы вылетаем завтра после обеда.

— Понятно.

— Можешь идти. Спокойной ночи.

Возвращаюсь в свою комнату и падаю на кровать. Ещё утром я сомневалась в своём решении, но сейчас во мне просыпается надежда, что в моей жизни может хоть что-то измениться.

Следующим утром ко мне снова вламывается Эффи и тащит меня на примерку нарядов. Всё впору, и мне нравится эта одежда. В основном мой гардероб состоит из однотонных закрытых платьев и брючных костюмов свободного покроя. Преобладает чёрный цвет, а немногочисленные украшения сделаны из золота. После обеда я, Хеймитч, Эффи, Флавий и Октавия садимся в планолёт. В другие машины загружают вещи и оборудование, садятся Президент, Плутарх Хэвенсби и другие люди, которых я даже не знаю. Хеймитч садится вдали от всех. Выглядит он как загнанный зверь: глаза настороженно шарят вокруг, руки постоянно сжимаются в кулаки.

— Волнуешься? — через несколько минут я решаюсь подойти к нему.

— Ага, мне не хватает моего успокоительного.

— Ах, да, ты же бдишь и отказался от алкоголя. Тяжёлая утрата для тебя.

— Не представляешь насколько, солнышко. А тебя без леса и охоты ещё не ломает?

Мне на самом деле этого не хватает, но не признаваться же в этом Хеймитчу. Сажусь рядом с ним и молчу.

— Так чего тебе надо? — интересуется мой бывший ментор.

— Хотела извиниться за тот вопрос.

— Да не за что извиняться. Разве ты виновата в моих проблемах?

— Я уже не знаю, в чём виновата.

— Ни в чём, — Хеймитч хлопает меня по плечу. — Ты единственная из нас всегда делала то, что было нужно, что велело тебе сердце.

Я молча смотрю в иллюминатор. Мы уже подлетаем к Первому дистрикту, который выглядит заброшенно. Как мне рассказали, здесь после Революции людям пришлось довольно туго. Распространённые профессии утратили свою востребованность. В лице Капитолия больше не было потребителя огромного количества предметов роскоши. Немногим повезло сохранить свою работу. Теперь у жителей Первого было два пути: учиться другой, более востребованной в послереволюционное время профессии либо скатиться за черту бедности. К сожалению, первый вариант оказался доступен не всем.

По мере того, как мы приближаемся к дистрикту, я замечаю всё больше разрушенных и брошенных зданий. Заметив мой потерянный взгляд, Хеймитч слегка обнимает меня за плечи:

— Всё наладится. Если Панем смог пережить Революцию, то и из этого выберется.

Эффи, Флавий и Октавия что-то увлечённо обсуждают, даже не смотрят в нашу сторону. Странно, но мне становится спокойнее в руках Хеймитча. Запах алкоголя, постоянно исходивший от него, почти выветрился, и ментор не вызывает у меня обычного отвращения. Хеймитч плотнее прижимает меня к себе и слегка укачивает, как маленькую:

— Не смей себя винить. Не ты причина всего этого.

Мне хочется верить в то, что он говорит. Я утыкаюсь лицом ему в плечо и закрываю глаза. Мы так и сидим до самой посадки. Нас рассаживают по автомобилям и везут в гостиницу, расположенную по соседству с мэрией. В этом огромном здании нам выделили по комнате. Я еле выпроваживаю Эффи из своей спальни и засыпаю.

Однако утром Эффи снова будит меня своими криками. Сначала мне приносят еду и требуют, чтобы я позавтракала, хотя мне кусок в горло не лезет. Потом Эффи в спешке отбирает у меня тарелку и зовёт стилистов. Они наносят мне лёгкий макияж, заплетают косу и одевают в тёмно-бордовое платье и накидку. После этого нас ведут в мэрию.