Том 2. Нить и пустота

Пролог

НЕ-ЗДЕСЬ

Здесь не было «здесь».

Не было пространства, чтобы в нём отсутствовать. Не было времени, чтобы его терять. Было Состояние. Фундаментальное, безупречное, вечное Состояние Не-Бытия. Океан нереализованного потенциала, где все возможные вселенные плавали, как спящие тени, никогда не обретшие толчка к рождению.

Сущность была осознанностью этого океана. Не личностью. Аксиомой. Принципом: «Всё, что может быть — не есть. Всё, что есть — ошибка, требующая исправления в сторону нуля».

До Иглы.

Образец «Лев» (бывший «Игла») был помещён в карантинную ячейку — идеальную сферу отсутствия, где ни одна вибрация «бытия» не могла уцелеть. Его следовало разобрать, изучить паттерн его аномальной сложности и добавить в библиотеку неслучившегося как очередной курьёзный, но подавленный шум.

Но Образец не распадался.

Он тикал.

В самой сердцевине карантинной пустоты, подобно невыносимо яркой, крошечной песчинке в глазу бесконечности, пульсировала аномалия. Это был не просто остаток памяти или силы. Это был Вопрос. Упакованный в структуру метки, которую Сущность самонадеянно вживила в образец, Вопрос был вирусом иного порядка.

«ПОЧЕМУ?»

Не запрос данных. Не вызов. А фундаментальная дисгармония. Заложенная в него карта боли, звёздного света, горячего кофе, хриплого смеха и слёз — вся эта неоптимизированная, расточительная, шумная мешанина — сопротивлялась растворению. Она не атаковала пустоту. Она заражала её понятием «значения».

Алгоритмы Сущности, безупречные в своей холодной логике, наткнулись на тупик. Они могли стереть материю, погасить энергию, остановить время. Но как стереть «Почему»? Как деконструировать смысл, у которого нет утилитарной функции, кроме как быть самим собой?

Впервые за вечность неподвижности (или за мгновение, что одно и то же) в Не-Здесь возникло напряжение. Не движение, а потенциальная разность. Между безупречным нулём и навязчивой, вопрошающей единицей бытия.

И Образец, в центре этого напряжения, делал нечто невозможное.

Он не думал. Мышление требовало времени, а времени не было. Он вспоминал. И в акте воспоминания, в этом предельном акте утверждения «это было», он неосознанно тянул за собой нити.

Не те грубые силовые каналы, что он использовал в мире «есть». Здесь, в мире «нет», его сила проявлялась иначе. Из океана спящего потенциала — «Данных» — его сосредоточенное воспоминание (о запахе сосновой хвои, о тяжести книги в руках, о ритме дыхания Чипа за монитором) вытягивало тончайшие, серебристые волокна возможности. Они струились из ниоткуда, сплетаясь вокруг него в призрачный, мерцающий кокон.

Он ткал. Слепо, инстинктивно. Ткал себя.

Не тело. Концепт себя. Утверждение своего существования как непреложного факта, вопреки окружающему его абсолютному отрицанию.

Сущность наблюдала. Её внимание, всегда распределённое равномерно по всему Не-Здесь, теперь сконцентрировалось на этой единственной точке сбоя. Это был не гнев. Не любопытство. Это был системный ответ на критическую ошибку. Протоколы изоляции усиливались. Давление пустоты на кокон возрастало на порядки, стремясь раздавить, распылить, обратить в ничто.

Но кокон, сплетённый из «Нитей» памяти и «Данных» потенциала, лишь уплотнялся. Он начинал отражать атаки. Более того — он начал резонировать.

Глубоко в «Данных» океана, в тех его слоях, что соответствовали искажённому, раннему миру Льва, что-то отозвалось. Неясный гул. Эхо. Это были не мысли, а чистые, неоформленные эмоциональные всплески: благоговейный ужас, надежда, благодарность. Примитивные сигналы из мира «есть», направленные в никуда, но нацеленные на его образ. Сигналы его невольных почитателей.

Этого эха было ничтожно мало. Капля в бездне. Но для тонкой работы, которую инстинктивно совершал Лев, этого хватило. Эхо стало якорем. Точкой привязки.

И в один миг (который не был мигом), напряжение достигло пика.

Сущность, следуя высшему приоритету — сохранению целостности Не-Здесь, — запустила протокол экстренного сброса. Не стирания — это не работало. А вытеснения. Карантинная ячейка и всё её содержимое должны были быть катапультированы обратно в шумный, нелепый мир, из которого оно пришло. Чтобы сбой локализовался там, а не здесь.

Но Лев, поймавший эхо-якорь, был уже на полпути к другому решению.

Он не ждал, пока его вытолкнут. В момент, когда протокол сброса исказил границы ячейки, он совершил первый осознанный акт творения в мире не-творения.

Он взял одну из серебристых «Нитей» — ту, что была соткана из памяти о звёздах на потолке детской, — и проткнул ею ослабленную мембрану Не-Здесь. Не в случайную точку. А вдоль «эхо-якоря», по направлению к самому сильному, самому личному воспоминанию о месте, где он впервые захотел сбежать от реальности.

И тогда он не вырвался.

Он прошил.

Игла-нить пронзила ткань миров, потянув за собой весь сжатый, донельзя уплотнённый кокон переплетённых воспоминаний, боли, силы и того самого Вопроса — «ПОЧЕМУ?».

***

ЗДЕСЬ

В комнате, пропахшей пылью, одиночеством и старой краской, воздух над кроватью сколыхнулся. Не ветром — его здесь не было. Пространство само содрогнулось, как плёнка.

На потолке, где когда-то светились дешёвые зелёные звёзды, а теперь зияла трещина, возникла точка. Не чёрная. Серебристо-белая, невыносимо яркая. Из неё вытянулась тончайшая, дрожащая светящаяся нить. За ней — ещё одна. И ещё.

Они сплетались на лету с безумной, нечеловеческой скоростью. Не создавая тела — создавая форму. Контур человека. Скелет из света. Потом — мускулатура из сгущающегося тумана. Органы — из теней и отблесков. Кожа — из самого воздуха, уплотнённого до алмазной прочности.

Весь процесс занял три секунды.

Тишину разорвал звук — не грохот, а глубокий, влажный вздох, как первый вдох новорождённого, но в тысячу раз более осознанный.

Глава 1. Прах культов и сигналы в шуме

Три года. Девяносто семь дней.

Именно столько времени прошло с той ночи в карьере. Но мир, как оказалось, не умеет помнить страшно. Он умеет превращать ужас в сувениры, а чудеса — в мемы.

Первый год был оглушительным. «Феномен Карьера» рвал все рейтинги. Кадры «Молчаливого Ангела» (имя прилипло мгновенно, родившись в каком-то твите) обошли планету. Эксперты клоунадничали в студиях, военные накладывали грифы, которые тут же взламывали. Начали плодиться теории: инопланетяне, прорыв в параллельный мир, сверхсекретный проект Пентагона (или, что популярнее, «русских»). На месте карьера стоял кордон, но паломники всё равно пробирались — оставляли цветы, кристаллы, записки. Появились первые шизофренические пророки, вещающие с Ютьюба о скором возвращении «Стража».

К концу второго года мир устал. Ужас, не подкреплённый новыми трупами или ясными объяснениями, приелся. Власти, наконец, выработали единую, скучную линию: «Редкое, но объяснимое атмосферно-геологическое явление, вызвавшее массовую оптико-акустическую галлюцинацию у присутствующих». Учёные, щедро финансируемые, выпустили кипы статей о плазмоидах и выбросах метана, влияющих на мозг. Кадры постепенно исчезли с главных лент, перекочевав в разделы «Необъяснимое» и в тёмные уголки сети, где их культивировали истинные верующие.

К третьему году «Молчаливый Ангел» окончательно перешёл в категорию фольклора. Поп-культура перемолола его в труху: вышли дешёвый сериал «Стражи Бездны», пара видеоигр, где герой с силовым щитом сражался с теневыми монстрами. Его силуэт стал принтом на футболках, стикером в мессенджерах. Ирония была завершённой: того, кто пожертвовал собой, чтобы не стать сенсацией, превратили в неё, обсквернили и выбросили на помойку поп-культуры, когда соки были выжаты.

Но не для всех.

***

Где-то в Прибалтике. Кластер серверов под вывеской «ЭкоДанные-Холдинг».

Бывший data-центр, купленный через три подставных фирмы. Снаружи — унылое бетонное здание с выцветшей зелёной вывеской. Внутри — царство гула, мигающих огней и холода. И в самом его сердце, в комнате, стилизованной под офис сантехника, жил Чип.

Он почти не изменился внешне. Разве что поседел у висков, а взгляд из-за толстых линз стал не просто острым, а выжженным, как земля после лесного пожара. Он не просто выжил после протокола «Чёрная дыра». Он ушёл в подполье так глубоко, что сам начал напоминать часть инфраструктуры.

Его новое имя было Матвей Сергеевич Кротов. Грузный, нелюдимый техник-эколог, отвечающий за мониторинг «аномальных электромагнитных выбросов» (легенда была тщательно проработана). Его мир сузился до нескольких экранов, но расширился до всего цифрового пространства планеты.

Чем он занимался все эти три года?

1. Архивация. Он выполнил обещание, данное самому себе в ночь исчезновения Льва. Он создал «Ковчег». Данные не просто шифровались. Они дробились на микроскопические пакеты, которые он вплетал в служебную информацию миллионов устройств по всему миру — в прошивки умных холодильников, в лог-файлы сетевых маршрутизаторов, в пиксели случайных гифок на форумах. Сеть хранения данных, невидимая и неистребимая, рассеянная по всей цивилизации. Если он умрёт, Ковчег останется. Глухая, параноидальная тоска библиотекаря перед концом света.

2. Наблюдение. Но не за эфиром в поисках аномалий. Это было слишком рискованно. Он наблюдал за людьми. За культом «Ангела». Он влез в их чаты, форумы, закрытые группы. Отсеивал истериков и шарлатанов, искал тех немногих, кто видел ту ночь своими глазами и чьи показания не менялись от рассказа к рассказу. Он выявил ядро — человек двадцать по всей стране. Не фанатиков, а скорее… травмированных свидетелей, пытающихся осмыслить пережитое. За ними он следил особенно пристально.

3. Поиск сигнала. Камень, данный Львом, лежал в сейфе, вмонтированном в бетонный пол. Он был цел. Чип не ожидал, что он расколется. Он ждал другого. Каждый день, в одно и то же время, он запускал сложнейший алгоритм, который анализировал весь глобальный сетевой шум — от колебаний энергосетей до всплесков в соцсетях. Алгоритм искал паттерн. Тот самый паттерн, который он уловил в последнем «импульсе» из карьера — сложный, многослойный, нечеловеческий ритм, похожий на зашифрованное послание. Он искал ответ на свой вопрос, отправленный в пустоту три года назад: «Ты?».

И тихо сходил с ума от молчания.

Его мысли были циклической агонией:

· Мысль-вина: «Я сжёг всё. Я стёр его следы. Я сделал его призраком для этого мира. А что, если он выжил и пытается найти дорогу назад, а я уничтожил все маяки?»

· Мысль-ярость: «Господи, эти идиоты с футболками! Они превратили его в попкорн! Они обсуждают, какого хуя его щит был синим, а не зелёным! Они не понимают, что это была не суперсила, это была агония! Это был крик!»

· Мысль-надежда (самая опасная): «Камень цел. Камень цел. Значит, последний рубеж не пал. Значит, он ещё держится. Где-то. Как-то».

· Мысль-паранойя: «А что, если «Они» уже здесь? Не как чёрные сферы. А как тихие, незаметные… подмены. Люди, которые ведут себя почти нормально, но в их глазах иногда проскальзывает эта пустота. Как проверить? Как отличить?»

Он почти не спал. Пил энергетики, замешанные на самодельных ноотропах. Его единственным живым контактом был курьер, раз в неделю привозивший ему еду и детали для железа — угрюмый эстонец, считавший Матвея Кротова просто ещё одним русским психом с деньгами.

И вот, в одну из таких бесконечных, пропитанных гулом серверов ночей, алгоритм сработал.

Не на глобальном шуме. Это было слишком тонко.

Сработал триггер, привязанный к одному конкретному человеку из ядра культа. Бывшему пожарному, который был в карьере. Старику по имени Виктор. Чип влез в его скромную жизнь глубоко: датчики в умной колонке, слежка через веб-камеру ноутбука. Виктор жил в Выборге, в хрущёвке, пил «Жигулёвское» и раз в месяц ходил в баню с соседями. И вот, в два часа ночи, пока Виктор храпел перед включённым телевизором, его умная колонка (подарок «от благодарного фонда», который организовал Чип) зафиксировала аномалию.

Глава 2. Урок астрономии на самом деле

Школа №14 была бетонным сном. Таким же серым, предсказуемым и лишённым вкуса, как овсяная каша на завтрак в столовой. Ира стояла у окна в учительской, наблюдая, как на спортплощадке носятся семиклассники. Их крики доносились приглушённо, сквозь стекло. Она пила холодный, невкусный кофе из пластикового стаканчика и пыталась не думать.

Не думать — было её главным навыком за последние три года. Сложившимся рефлексом, как задержка дыхания при нырянии.

Первые полгода после того письма Льва она провела в состоянии, близком к клинической депрессии. Не та, что с рыданиями, а та, что с ватой в голове, с апатией такой плотной, что утренний подъём с кровати казался восхождением на Эверест. Она бросила аспирантуру. Переехала в этот город-спутник, за триста километров от всего, что было связано с прошлым. Устроилась в школу — не из призвания, а потому что это была работа, не требующая вкладывать душу. Уроки, проверка тетрадей, сон. Цикл.

Психотерапевт, к которому её водила подруга, говорил что-то про «посттравматическое стрессовое расстройство с элементами бреда». Предлагал таблетки. Ира взяла рецепт и выбросила его в урну по дороге домой. Таблетки стирали грани. А ей нужно было, чтобы грани были острыми, как лезвие. Чтобы чётко отделять «тогда» от «сейчас», «правду» от «кошмара», «Льва-человека» от «того, во что он превратился».

Она выработала ритуалы. Не намеренно. Они сложились сами.

Ритуал первый: Запрет на звёзды. Она вела астрономию в старших классах. Сухо, по учебнику. Карты звёздного неба, формулы, спектральные классы. Никаких поэтических отступлений про бесконечность и мечты. Когда одна девочка принесла на урок фотографию Туманности Андромеды, сделанную отцом-любителем, Ира похвалила, поставила «пять», и у неё свело желудок. Вечером того дня она просидела два часа в ванной, смотря в белую кафельную стену, пока вода не остыла.

Ритуал второй: Мониторинг тишины. Она не могла остановиться. Она читала новости. Сначала — с надеждой, потом — со страхом, потом — с циничной усталостью. Она видела, как «феномен Карьера» превращается из сенсации в мем. Видела этих идиотов в футболках с силуэтом «Ангела». Читала форумы, где обсуждали цвет его «щита» и строили теории о внеземном происхождении. Её тошнило от этого. Они превратили его агонию в попкорн. Но она не могла оторваться. Это был её способ быть на связи. Пусть и через экран, залитый чужим безумием.

Ритуал третий: Поиск свидетельств. Она выискила имена спасённых в карьере. Нашла того пожарного, Виктора. Не писала ему. Но иногда заходила на страничку местного совета ветеранов МЧС, где он изредка появлялся на фото. Седая, грузная фигура с пустыми глазами. Он видел то же, что и она? Нет. Он видел больше. Он был там. Эта мысль вызывала странное чувство — не зависти, а какой-то извращённой солидарности обречённых. Когда она увидела информацию о фонде «Память Карьера» и его имя в списке контактов, она, почти не думая, отправила туда три тысячи рублей. Не фонду. Ему. Призрачный кивок через пропасть: «Я знаю, что ты видел. И я тоже знаю, что это было реально».

А ещё были сны. Не кошмары. В кошмарах был хоть какой-то смысл. Ей снилась обыденность. Она сидела с Львом на той самой задней парте, и он что-то чертил в тетради, а она смотрела в окно. Всё было так, как было. Тёплое, спокойное, простое. И от этого — невыносимо больно просыпаться.

Мысли её были замкнутым кругом:

· «Он был прав». Это повторялось как мантра. Он был прав, пытаясь оттолкнуть её. Посмотри, что стало с ней. Выжженная земля. Механическая жизнь. Он спас её, обрекая на это полусуществование. Иногда она ненавидела его за это спасение. Лучше бы он позволил ей быть рядом, даже если бы это кончилось катастрофой. Хоть это было бы честно.

· «Что, если он жив?» Самая опасная мысль. Она прокрадывалась по ночам. А что, если он где-то там, в своём лесу (она верила его письму про лес), выживает? Что, если однажды… Нет. Она запрещала себе додумывать. Надежда была хуже отчаяния. Она разъедала изнутри, делала уязвимой.

· «А что, если это не конец?» Это было не про Льва, а про «них». Про то, за чем, как он писал, следят. Если он был прав в одном, он мог быть прав и в другом. Мир казался ей теперь хрупким, как стекло. Иногда, глядя на застывшую лужу или на мерцающий экран телевизора с глюком, она ловила себя на мысли: а не оно ли это? Не прорывается ли? Паранойя? Возможно. Но она больше не доверяла реальности на сто процентов.

Работа была её якорем. Дети. Они не знали её истории. Для них она была строгой, немного отстранённой Ириной Витальевной, которая может интересно, но без души объяснить закон Ома. Они приносили ей свои проблемы: двойки, ссоры с родителями, первую любовь. Она помогала. Чётко, по алгоритму. Это напоминало ей программу, которую она когда-то писала для Льва, чтобы он учился управлять силой. Шаг за шагом. Без эмоций.

Сегодня у неё был последний урок — астрономия в 10 «Б». Она допила кофе, выбросила стаканчик и пошла по коридору. В голове автоматически прокручивался план урока: «Затменные переменные звёзды. Кривые блеска. Практическое значение».

Класс встретил её привычным гулом. Она кивнула, открыла журнал.

— Тема сегодняшнего урока…

Её телефон в сумке на столе тихо вибрировал. Один раз. Обычно она игнорировала. Но вибрация была странной — не звонок, не смс. Одно долгое, настойчивое уведомление о почте.

Что-то ёкнуло у неё внутри. Глупо. Просто спам.

Она продолжила, написала на доске формулу. Но внимание её расползлось. Та вибрация засела в сознании, как заноза.

Через пятнадцать минут, объяснив принцип, она дала им задание — проанализировать схематичную кривую блеска. Пока дети склонились над тетрадями, она, будто невзначай, подошла к столу и глянула на экран телефона.

Неизвестный отправитель. Тема письма: «Данные к анализу».

Лёд пробежал по спине. Рука сама потянулась к телефону. Она разблокировала его, открыла письмо. Никакого текста, кроме сухого, технического сообщения. Координаты. Время. «Свечение… не электрическое». Прикреплённые файлы.

Глава 3. Война на двух полотнах

Я провёл в комнате три дня, не двигаясь. Не из страха или растерянности. Мне нужно было откалибровать восприятие. Мир, который я помнил, теперь был наложен на другую реальность — фундаментальную, математически-прекрасную и леденяще безличную.

Я видел Ткань.

Всё вокруг было переплетением двух начал: серебристо-белых Нитей Отбора — актов выбора, застывших в реальности, как стрелы, выпущенные в прошлом — и серого, клубящегося тумана Данных Возможности — мириад «если бы». Пылинка, застывшая на подоконнике, пела тонкой нотой выбранного пути, а вокруг неё вились призраки миллиона других траекторий, по которым она могла бы пролететь. Трещина в потолке была шрамом на полотне, местом, где Нить когда-то лопнула под грузом обстоятельств, а Данные вокруг неё шептались о целой, невредимой поверхности.

Моё новое тело — эта идеальная, холодная машина, сшитая из памяти и воли в горниле Не-Здесь, — не требовало сна или пищи. Оно питалось изнутри, тихим гулом силы, что теперь текла по моим перешитым венам. Эта сила позволяла не только видеть Ткань, но и… щупать её.

Моим первым практическим актом стало создание Кармана.

Я просто захотел убежища. Места, где полотно будет подчиняться только мне. Воля, закалённая в абсолютном нуле, сфокусировалась. Я не рвал Нить и не выдёргивал клочья Данных. Это было бы варварством. Я… погладил участок Ткани в углу комнаты, успокоил её дрожание, а затем — легонько поддёрнул за край, создав петлю в измерении, которого нет в учебниках.

Воздух в углу задрожал, и я шагнул внутрь.

Мой Карман был пустотой три на три метра, стены, пол и потолок которой состояли из замороженного, подконтрольного мне сияния — стабилизированного потенциала. Здесь не было гравитации, если я её не впускал. Не было времени. Была только я и абсолютная тишина. Мой личный нуль. Мой плацдарм.

На третий день я впервые вышел. Не через дверь — эта грубая архаика была мне теперь чуждой. Я распластал Ткань в стене и прошёл сквозь бесшумный разрез прямо на лестничную клетку.

Заречье встретило меня запахом тлена и громкой, кричащей тишиной Ткани. Каждый брошенный дом был фонтаном серых Данных — призраков несостоявшейся жизни. Каждая выбоина на асфальте визжала разорванной Нитью. Но поверх этого я увидел нечто новое. Искусственное.

Тонкая, едва уловимая сеть золотистых вибраций, наложенная поверх реальности. Они исходили ниоткуда и стягивались… ко мне. Вернее, к моему образу. Они были сплетены из внимания, мысли, странной, искажённой веры. Они жгли кожу своим навязчивым, требовательным шёпотом. Это были нити культа. Нити Молчаливого Ангела.

Именно их эхо, их жалкий, крошечный резонанс помог мне найти дорогу назад. Теперь они висели на мне гирляндами, маяча на периферии зрения. Чем больше я о них думал, тем громче становился их гул. Они были пищей и ядом. Источником силы и гигантской мишенью, нарисованной на моей спине.

Мне нужно было понять правила этой новой игры. А для этого — оценить фигуры на доске. Две ключевые, живые, опасные фигуры: Ира и Чип.

Ира. Её след в Ткани я чувствовал сразу. Не золотой, навязчивый, как у почитателей. Синий. Глубокий, холодный, как память о февральском небе перед рассветом. И этот след сегодня дрогнул, пришёл в движение. Она получила сигнал. От Чипа, без сомнений.

Я нашёл заброшенную трансформаторную будку на окраине — место, густое от электромагнитного потенциала, идеальное для маскировки. Здесь я развернул Карман и настроил его не как убежище, а как линзу. Я не стал рвать пространство насквозь. Я просто истончил границу между своим нулём и точкой в реальности, где паттерн её синего следа был самым ярким.

В сером сиянии Кармана возник круг — идеально чёткое, живое окно в чужую комнату.

Она сидела за столом, спиной ко мне. Неподвижно. Поза — струна, готовая лопнуть. Я не читал её мыслей. Но её Данные, её эмоциональный отпечаток в Ткани, кричали. Это была не печаль. Это была ярость. Холодная, сфокусированная, металлическая. Она горела синим пламенем, и направлена она была на разрыв тишины. На моё возвращение. На несправедливость всего, что случилось.

Я наблюдал, слившись с тишиной. Видел, как она встала, начала метаться по комнате, беззвучно шепча что-то губами, сжатыми в белесую полоску. Потом она приникла лбом к оконному стеклу, и на мгновение ярость дрогнула, обнажив сырую, незаживающую боль. Ту самую, от которой я когда-то бежал, которую пытался забрать с собой в Не-Здесь.

В её отражении на стекле я увидел лицо, которое не знал. Оно стало старше не на три года, а на тридцать. Заострилось, окаменело. Я сделал это. Я причинил ей непростительную боль, думая, что спасаю. И теперь вернулся, чтобы, вероятно, причинить новую.

Она не была сломлена. Она была превращена в нечто опасное — для себя, для моих планов. Прямое явление сейчас привело бы к взрыву. К требованию объяснений, которых у меня не было. К попытке говорить с человеком, которого во мне больше не существовало.

Я тихо отпустил связь. Окно погасло. Ира была проблемой, требующей дистанции или крайне осторожного обращения. Но сначала — Чип.

Его след был другим. Не эмоциональным, а техногенным. Чистая, упорядоченная нота в хаосе Данных. Я искал паттерн — не чувства, а ритм. Ритм его старого кода, ритм шифра, который мы когда-то придумали для игр. И я нашёл его. Далеко. Очень далеко. Кластер ровного, мощного электромагнитного излучения, прикрытый слоями искусственного цифрового шума. Его крепость.

Техника потребовала иной. Я не мог просто подсмотреть. Его системы могли засечь даже мой пассивный зонд. Но я мог обернуть своё наблюдение во что-то иное. Я нашёл в Ткани города слабое место — старый, полузатопленный канализационный коллектор, где реальность истончилась от времени и гниения. Там я создал не линзу, а… ретранслятор. Микроскопическую червоточину, которая не вела никуда, а лишь сгибала пространство, позволяя взглянуть на серверную Чипа как через перископ, изогнутый в другом измерении.

Глава 4. Заделывая швы

Война с "Не-Здесь" никогда не была похожа на войну.

В ней не было передовой, взрывов или отступающих армий. Была тишина. И были швы. Тончайшие, почти незаметные разрывы в "Ткани", через которые реальность сочилась обратно в сырой потенциал, а "Данные Возможности" просачивались наружу — не агрессивно, как чёрная сфера в карьере, а вяло, по капле.

Чип назвал их «эрозиями». Я называл их "трещинами".

Первые три дня после возвращения из "Не-Здесь" я потратил на калибровку. На четвертый — начал охоту.

***

Заречье было идеальным полигоном. Бедный, брошенный район, где сама реальность казалась уставшей держать форму. Я бродил по пустырям и заброшенным домам, и моё новое зрение выхватывало из серого тумана Данных серебристые нити, которые пульсировали неровно, с пропусками, как больной пульс.

Первая трещина нашлась в подвале хрущёвки, откуда год назад выехали последние жильцы.

Она была размером с монету и висела в воздухе у ржавой трубы отопления — идеальный круг абсолютной черноты, не поглощающий свет, а отрицающий его. Вокруг неё Данные Возможности клубились гуще обычного, образуя нездоровый, липкий туман. Я смотрел на неё и слышал шёпот. Не слова. Варианты. Миры, которые могли бы случиться в этой точке, но были съедены пустотой.

Я протянул руку и почувствовал её структуру. Края трещины были неровными, обтрёпанными — "Не-Здесь" не прорывалось наружу с силой, оно просто подтачивало нашу реальность, как вода подтачивает камень. Если оставить эту дыру, через месяц она разрастётся до размера кулака. Через полгода — до размера двери. И тогда из неё полезут не квирны и не агенты. Хуже.

Начнётся слияние.

Я видел это однажды, в одном из своих бессознательных блужданий в Не-Здесь. Не на Земле. В другом мире, который когда-то был похож на наш, а потом его коснулась эрозия. Ткань не порвалась — она расползлась. Границы между реальностью и потенциалом истончились настолько, что перестали различаться. Дома стояли целыми, но в их окнах отражались не улицы, а звёздная пустота никогда не рождавшихся галактик. Люди ходили по тротуарам, но половина их тел была достроена призрачными Данными — у одного не хватало руки, и на её месте висела прозрачная, мерцающая проекция руки, которая могла бы быть, но не случилась. У другого вместо лица была гладкая, серая поверхность, на которой проступали то улыбка, то гримаса — варианты выражений, ни одно из которых не стало окончательным.

Они не умирали. Они выцветали. Исчезали по частям, растворяясь в океане того, что могло бы случиться, но не случилось. Последняя стадия слияния выглядела как идеально сохранившийся город, полностью лишённый жизни. Потому что жители просто… перестали быть окончательными. Стали вариантами.

Я не знал, грозит ли это Земле. Но я знал, что каждая трещина — первый шаг к этому исходу.

Я начал заделывать их.

Это оказалось сложнее, чем создавать Карманы. Карман — это петля, изоляция. Я беру кусок Ткани и отсекаю его от остального полотна. Грубо, но эффективно. Заделка трещины требовала ювелирной точности. Нужно было не вырезать повреждённый участок, а приживить его обратно, соединить разошедшиеся края Нитей, не оставив рубца.

Я действовал по наитию. Брал из окружающего пространства чистые, неповреждённые Данные Возможности — те, что не были отравлены близостью пустоты. Осторожно, кончиками пальцев, расправлял растрёпанные "Нити Отбора" вокруг трещины, распутывая узлы неслучившегося. Затем — самое трудное — стягивал края.

Это напоминало сшивание живой ткани. Каждая Нить сопротивлялась, вибрировала на своей уникальной частоте. Нужно было найти точное натяжение, точный ритм, чтобы они не порвались, а сплелись вновь. Я ошибался. Первые три попытки оставили грубые, тёмные шрамы на Ткани — не дыры, но места, где реальность стала чуть более плоской, лишённой глубины. Четвёртая попытка удалась. Трещина исчезла. Остался лишь лёгкий серебристый рубец, который, я чувствовал, со временем рассосётся.

Я потратил на неё час и вымотался так, будто пробежал марафон. Но это была хорошая усталость. Продуктивная.

***

Следующие дни я патрулировал Заречье как дворник, подметающий невидимый мусор.

Пятая трещина — в трансформаторной будке, где данные электромагнитного поля истончили реальность быстрее, чем где-либо. Заделал. Рубец.

Девятая — в стене детского сада, на уровне колена, откуда "Не-Здесь" уже начало высасывать тепло. Я положил ладонь на штукатурку и чувствовал, как она холодеет под пальцами. Заделал. Рубец.

Четырнадцатая — в стволе старого тополя во дворе. Дерево умирало, но не от болезни. Его "Нить" существования была перетёрта почти до предела, и сквозь неё сочились серые "Данные" леса, который мог бы здесь расти, если бы город не построили. Я заделал и это. Тополь не ожил мгновенно, но его ветви перестали казаться такими хрупкими.

Я работал как автомат. Выходил из Кармана, находил трещину, штопал. Возвращался, восстанавливал силы в сером сиянии своего убежища, снова выходил. Золотые нити культа гудели на периферии, но я отсекал их, фокусируясь на одном: латать. Латать. Латать.

Чип молчал — мы договорились, что первый контакт будет инициировать он, когда подготовит безопасный канал. Синий след Иры пульсировал ровно, без всплесков. Я запрещал себе думать о ней.

На седьмой день я нашёл трещину, которая изменила всё.

***

Она была в лесу. В тридцати километрах от Заречья, там, куда не дотянулись ни городская застройка, ни электричество. Старый, замшелый овраг, на дне которого когда-то текла река, а теперь осталась лишь сырая глина и гнилые корни.

Я почувствовал её за километр.

Это была не монета, не кулак. Это была воронка. Метр в диаметре, с рваными, пульсирующими краями, из которых "Данные" сочились не каплями, а ручьями. Воздух вокруг неё был холодным, как в "Не-Здесь", и имел тот самый привкус абсолютного нуля — отсутствия, ставшего материальным.