Траектория колибри

Глава 1. Яна

Свет. Яркий, белый свет, который не просто освещает — он вгрызается в сетчатку, выжигая остатки сна. В голове пульсирует тупая, тягучая боль, будто кто-то засунул туда кусок раскаленного свинца. По привычке я жду, что сейчас почувствую мягкость домашнего одеяла и услышу заливистый, бесконечный смех Арины, от которого всегда становится теплее. Но вместо этого — холод. Больничный холод, пропитавший бетон и линолеум.

Я не дома.

Когда зрение наконец фокусируется, я вижу их. Обеспокоенные, слегка раздраженные и жалостливые лица. Работники отделения обступили меня, как какую-то диковинную зверушку, упавшую посреди коридора. Что произошло? Память выдает лишь обрывки: мокрая тряпка, запах хлорки, плывущие стены и... пустота.

Я пытаюсь сесть. Пятая точка горит от контакта с ледяным полом, а голова делает такой кульбит, что меня едва не выворачивает прямо на ботинки старшей медсестры.

— Ой, как нехорошо... — срывается с моих губ шепот, который я сама едва слышу.

Екатерина Сергеевна, старшая, протягивает мне стакан воды. Я смотрю на него как на спасение, тяну руку, но пальцы не слушаются. Они живут своей жизнью, выбивая мелкую чечетку. Стакан выскальзывает, и звук бьющегося стекла кажется в этой стерильной тишине взрывом. Осколки разлетаются, как мои надежды на то, что всё это можно будет скрыть.

Мне хочется что-то сказать, извиниться за разбитую посуду, за лишнюю работу для санитарок, но язык прилип к небу. Внутри всё сжимается от жгучего, ядовитого унижения. Хочется просто стать невидимой, забиться в самый темный угол спальни и выть там, пока не закончатся слезы.

Санитары подхватывают меня под мышки, отрывая от пола. Я чувствую себя мешком с песком — тяжелой, бесполезной и сломанной. Меня пересаживают в мягкое кресло, и я проваливаюсь в него, как в вату. Вокруг начинается шепотки, переглядывания. Я для них сейчас — «та самая девчонка, которая пашет за гроши и падает в обморок».

Щелчок пальцев прямо перед глазами заставляет меня вздрогнуть.

— Яночка, — Лаура, наша сестра-хозяйка, заглядывает мне в лицо. В её голосе смесь сочувствия и строгости. — Как ты себя чувствуешь?

Я облизываю пересохшие, потрескавшиеся губы. На языке — привкус железа и пыли.

— Все хорошо, девочки... — выдаю я, пытаясь растянуть рот в подобие улыбки. Получается, скорее всего, жалкая гримаса.

— Хорошо? Яна, это, мать твою, совсем не хорошо! — причитает Екатерина Сергеевна, всплескивая руками. — Ты белая как полотно, на тебе лица нет!

Я пытаюсь встать. Мышцы протестуют, кости кажутся стеклянными. В голове одна-единственная мысль, которая бьет набатом: работа.

— Мне нужно доделать... — мямлю я. — Осталось всего две палаты. Совсем маленькие, я быстро...

Мне ведь платят не за спецэффекты с обмороками. Мне платят за то, чтобы полы блестели, чтобы в палатах не было ни пылинки. Если я не закончу, если начальница решит, что я «проблемная», что тогда? На что я куплю продукты Арине? Чем накормлю Фунтика?

— Ну уж нет, Яна! — Лаура пресекает мою попытку подняться, укладывая тяжелую ладонь мне на плечо. — Начальнице мы твоей уже позвонили. Всё, отвоевалась. Сегодня полежишь в четвертой палате под присмотром, а завтра посмотрим, в какую сторону ты качнешься.

— Девочки, спасибо... правда, спасибо, — я чувствую, как в горле встает ком. — Но всё нормально. Просто переутомилась. Наверное, не позавтракала... У меня дома Арина одна. И Фунтик...

Фунтик. Наш нелепый, вечно голодный белый кот. Аринка нашла его в подворотне — облезлого, дрожащего, с глазами, полными безнадеги. Она притащила его, прижала к груди и сказала: «Яна, он как мы. Его нельзя оставлять». И теперь он — член нашей маленькой, обороняющейся от всего мира семьи.

Я закрываю глаза, и перед ними встает картина: Арина сидит у окна, вглядываясь в сумерки, а Фунтик трется о её ноги, требуя еды. А я здесь. В четвертой палате. Слабая. Беспомощная. Разбитая, как тот стакан на полу.

— Я не могу здесь остаться, — шепчу я, хотя понимаю, что тело меня уже предало. — У меня нет на это времени. У меня вообще нет времени болеть.