Три дамы, королевы. Три сестры.

Зов

Три дамы, королевы. Три сестры.

Часть первая.

Маленькие ведьмы и большие страдания.

Глава первая.

Зов.

Мирослава.

В кромешной темноте я сидела совсем одна. Ночная темнота окутывает меня едва ощутимым прикосновением. Рядом никого нет, только в темноте еле покачиваются ветки деревьев. Я вглядываюсь и вижу, что ветки приближаются ко мне. Ветки превращаются в костлявые бледные пальцы. Они нежно и ласково окутывают мою шею. Чувствуя прикосновение холодных пальцев, я понимаю, что это мои руки. Костлявые и слишком бледные. В попытке оторваться от своей шеи я падаю на белоснежный снег. Рядом лежит истерзанная Елена. Ее живот. Тысяча диких волков разорвали ее. Я задыхаюсь от своих же рук и ни чем не могу помочь сестре.

Проснувшись вся в холодном поту и медленно приходя от очередного морока, моё сердце стучит так быстро, что во всей комнате слышен только этот звук. Такие сны не раз приходили ко мне, но в эту ночь всё было как наяву. Рукой я гладила своё тело, пытаясь унять биение сердца. Я тихо встала. Родители и сёстры мерно спали. Я накинула кафтан и, стараясь не шуметь, хотела открыть дверь из избы, как почувствовала чей-то взгляд. Оглянувшись, увидела, как Елена смотрит на меня в упор. Взгляд зелёных глаз был тускл, Елена будто смотрела сквозь меня. Я поняла, что сестра гуляет между Явью и Навью. Задержавшись ещё лишь на секунду, я юркнула из избы.

Я шагала босиком по холодной траве. Дойдя до нужного дома, я осмотрелась и бросила камушек в окно. Долго ждать не пришлось — голова Варвары показалась в окне. Подруга кивнула мне и через несколько минут вышла на улицу. Медленно шагая и держась за руки, мы спустились к реке — мы часто так делали. Иногда вместе со всеми друзьями, иногда с моими сёстрами, иногда только вдвоём. Мне, конечно, нравилось, когда только вдвоём. Варвара опустилась на траву, я села рядом.

Ночь окутала землю мягким покрывалом тишины. Над тихими водами широкой реки висела полная луна, рассыпающая серебристые лучи, которые танцевали на поверхности воды, создавая иллюзию мерцающих звёзд. Лёгкий ветерок нежно играл с листьями деревьев, шелестя и напевая свою мелодичную песню. Я опустила ноги в прохладную воду, ощущая её мягкое прикосновение. Мои длинные волосы цвета воронова крыла развевались на ветру, словно продолжая танец природы вокруг меня. Варвара смотрела куда-то вдаль. Несмотря на всю красоту ночи, её сердце было неспокойно.

— Опять морок? — тихо спросила она.

Я пожала плечами и кинула камушек в воду.

Внутри меня закипал гнев.— В пекло их!

Я снова кинула камушек в воду уже подальше.

— Тебе надо рассказать кому-нибудь. — Огромные зелёные глаза смотрели щенячьим взглядом.— Я рассказала тебе.

Варвара приблизилась ко мне и взяла за руку.

— Расскажи отцу.

— Ни за что! — Я сказала это резче, чем хотела. — После того как я рассказала ему о том, что я делала с кровью, я перестала быть его дочерью. Теперь я как глупый котёнок: если я что-то делаю не так — он злится и молчит. Хотя обучает Елену и Богдану тоже, но со мной ведёт себя так, будто я всё делаю не так.

Я разрыдалась. Слёзы душили меня; я больше не смогла вымолвить ни слова, только спина сотрясалась от рыданий.

Варвара гладила меня по спине и молчала. Слова здесь были излишни.

Она знала, кто я такая, и не бросила меня. Остальные обходили меня стороной, тыкали пальцем и боялись.«Ведьма… Ведьма… Ведьма…»

Моё сердце кипело ненавистью и злобой, горечью несправедливого осуждения и болью одиночества. Я ненавидела тех, кто шептал это за моей спиной; тех, кто смотрел исподтишка в ожидании очередного приступа безумства. Каждый шёпот становился ножом, вонзающимся мне в душу; каждое слово рождало новый ожог унижения.

Я знала: страх — единственное оружие против тех, кто хотел видеть во мне лишь монстра. Поэтому я пускала себе кровь, наблюдая за тем, как алые капли стекают по бледному телу и вызывают ужас у окружающих. Закатывая глаза и имитируя судороги с падением на землю, я наслаждалась паникой, чувствуя себя властительницей над чужими эмоциями.

Дети бежали прочь с криками ужаса; взрослые крестились, глядя на меня полными суеверного страха глазами. Они ждали чуда от добродетельной Богданы; спасались свечами и целебными травами; доверяли предсказаниям Елены; искали защиты у видящих будущее её мудрых глаз. Но разве могли бы они принять такую как я? Нет! Я была иной — особенной. Во мне текла кровь волка. Магия струилась по моим жилам так сильно, что подчиняла себе чужую волю. Это проклятие я не выбирала сама — оно было навязано мне ещё до рождения. Теперь же оставалось одно: заставить бояться всех вокруг; показать миру истинную силу своего дара. Сколько бы отец ни наказывал меня плетью — я буду такой.

Варвара всё ещё сжимала мою руку. Она — мое спасение.

Домой я пришла с первыми лучами солнца. Мама и Богдана уже ушли в лес. Отец собирался в кузницу. Он ничего мне не сказал. Я молчала.

На улице Елена стирала одежду. Я присоединилась к ней.— Пойдёшь сегодня на праздник? — улыбаясь спросила Елена.

Я кивнула.

Сестра намылила руки — на её пальцах замерцали пузырьки. Она аккуратно достала руку из воды так бережно, чтобы пузырек не лопнул.

— А Ванко тоже пойдёт? Я дунула на её руку — пузырек исчез.

— Не знаю, он мне не докладывает.

Елена расхохоталась и мыльными руками дотронулась до моего носа. Мыло неприятно скатывалось вниз — это рассмешило её ещё больше. Я улыбнулась тоже.

Вечером весь дом наполнился ароматом трав и воска. Богдана расставила множество свечей по дому — каждый огонёк мерцал в такт другому. Мама пела старинную песню на диалекте предков. На полу сидела Елена и мастерила венок; несколько уже красовались на столе и дверях .

Наконец я почувствовала радость за долгое время и села рядом с сестрой.

Пусть я не такая как другие люди — но с сёстрами мы одинаковы! Они тоже ведьмы, как и я: Елена — предсказательница; она видит то, что показывают ей предки или боги (хотя путь не всегда предопределён: люди сами творцы своей судьбы). Богдана многогранна: она мастерски делает снадобья и умело создаёт свечи; лечит людей своими нитями... Как ей это удаётся? Не знаю! Она говорит: магия справедлива и беспощадна — поэтому за свой дар она платит самыми прекрасными воспоминаниями... Она ранима и изящна; её неестественно белые волосы мягко струятся по спине... Богдана пышнотела — а я просто костлява и слишком бледна... Я всегда завидовала её жизнерадостности и милосердию...

Истерзанная душа

Глава 2.

Истерзанная душа.

Мирослава лежала на спине, ощущая под собой мягкую, но прохладную на промозглом осеннем ветру копну свежескошенного сена. Воздух был пропитан густым, сладковатым ароматом сухой травы, который щекотал ноздри и вызывал в груди лёгкую, почти детскую радость. Она глубоко вдохнула, и этот запах, казалось, проник в самые дальние уголки памяти, пробуждая давно забытые чувства.

В голове, словно слишком старое и забытое, проступило далёкое воспоминание: Летний день, залитый ярким солнцем. Три маленькие сестрёнки — совсем крохи — барахтаются в огромном стоге сена. Их звонкий смех разносится по полю, смешиваясь с пением кузнечиков и шелестом листвы. Отец, молодой и сильный, лежит рядом, подперев голову рукой, и с нежной улыбкой наблюдает за их игрой. Малышки ползают по нему, по сену, путаются в траве, а он ловит их, подбрасывает вверх, и их визг сливается с его добродушным смехом.

Мама стоит чуть поодаль, её лицо светится неподдельным счастьем. Она смеётся — искренне, живо, запрокинув голову к небу. В её глазах нет ни тени тревоги или усталости, только безграничная любовь и покой. Мирослава помнит этот смех до сих пор — он был похож на звон хрустальных колокольчиков.

Сердце сжалось от острой, сладкой боли. Ей так захотелось вернуться туда, в то мгновение, снова стать той беззаботной девочкой, почувствовать тепло отцовских рук и услышать мамин смех. Но вслед за этим желанием пришла горькая ясность: это время ушло навсегда. Оно осталось лишь в памяти — хрупким, драгоценным и недосягаемым воспоминанием.

— Вот ты где!

Варвара плюхнулась рядом с подругой.

— Я должна тебе кое-что сказать.

Мирослава обняла подругу.— М?

Откуда-то вынырнул Ванко и уселся напротив девушек, скрестив ноги. Варвара резко отодвинулась от Мирославы.— Уже сказала ей? — весело спросил Ванко.

Мирослава выпрямилась.— Что сказала?

— Мы женимся, — тихо произнесла Варвара, пряча глаза.

Все замолчали, только Ванко весело хохотал своим мерзким смешком.

Мирославу охватила безумная ярость. У неё забирали последнее... Не только подругу, а надежду.

Угольные глаза затуманились, взгляд стал безумным, злым. Одним резким движением Мирослава встала и молниеносно оказалась рядом с Ванко. Ведьма одной рукой схватила парня за рубаху, а в другой загорелось пламя.— Мирослава, перестань! — эхом донеслось до девушки.

Но Мирослава была непреклонна: она направила пламя прямо на парня, и его рубаха загорелась мгновенно. Варвара хотела оттащить подругу, но та лишь сильно толкнула её, и девушка упала на траву.

Мирослава держала парня крепко, он кричал и барахтался. Огонь перекинулся с его рубахи на штаны и траву. Кожа парня покрылась волдырями. На несчастный и пронзительный крик парня сбежались волхвы.

Огонь расходился быстро; прибежавшие женщины пытались потушить его.

Вдруг из огня выскочил огромный пылающий конь; огонь был его сердцем, а тело существа горело изнутри. На коне величественно сидел мужчина средних лет. Чёрные волосы изящно спадали на плечи; впалые щёки выдавали ушедшие годы аристократии. На слишком бледном лице расположились таинственно-чёрные глаза; в них когда-то кипела жизнь, теперь лишь тлен.

Конь остановился прямо перед волхвами, и Кощей лишь щёлкнул пальцами — как они попадали замертво.

Начался настоящий хаос: женщины убежали за подмогой, огонь разрастался с неумолимой силой. Гибель всей деревни была неизбежна.

Старейшина быстро прибежал на крик парня и накинулся на Мирославу сзади; накинул на шею девушки верёвку и начал душить.— Как подло... — прохрипела она.

Кощей медленно приближался, но ведьма ударила затылком в лоб мужчине. Не давая ему опомниться, прыгнула на него и сломала ему шею. У старейшины не было шансов — ведьма действовала молниеносно.

Мирослава, вставая, отвлеклась на секунду, предвкушая победу, но на неё прыгнул огромный белый волк, сбив девушку с ног.— Остановись, дочь! — прорычал Владислав.— Я тебе больше не дочь!

Мирослава с силой ударила волка, и тот упал на траву.

Огонь уже был везде, но Кощей сотворил купол, внутри которого находились волк, ведьма и несчастная девушка. Он молча наблюдал за происходящим величественно сидя на своём пылающем коне.

Пламя перекинулось на сердце деревни. Вся община дружно пыталась потушить адский пожар и хоть как-то сохранить свои избы.

В суете рождались слухи, домыслы людей быстро расходились по деревне. Одно лишь было правдой: ведьмы должны умереть.

Старший волхв, сын старейшины Олег, со своими верными братьями двинулся к дому кузнеца. Они шли быстро, решительно, размашисто — ибо их омерзительная задумка должна была исполниться, как было прежде, как было всегда.

— Пусть ведьмы горят на костре! — в унисон распевали мужики.

День уже клонился к закату, надвигались сумерки. Боги не вмешивались — они лишь наблюдали.

Богдана выбила окно избы. Оглянувшись, она увидела, как Елена резко упала на пол: всё её тело сжималось в нестерпимом спазме. Сначала издавался глухой, сдавленный стон, а затем ее мышцы свело судорогой.
Руки и ноги дёргались хаотично, словно невидимые нити тянули их в разные стороны. Пальцы скрючивались, впиваясь в доски пола, а ногти царапали древесину, вырывая из неё щепки.

Голова запрокинулась назад, шея напряглась до предела, а челюсти сомкнулись с такой силой, что послышался пронзительный скрежет зубов. Изо рта выступила пена, смешанная с кровью от прикушенного языка.

Её тело билось в конвульсиях, изгибаясь дугой, а затем вдруг обмякало, будто лишённое костей. Глаза закатились, оставаясь видны лишь белки. Дыхание стало прерывистым и хриплым, переходя в мучительное удушье.
— Нет, только не сейчас... — прошептала Богдана, срываясь на крик: — Мама!

Резким движением она оказалась рядом с сестрой и нежно подложила под её голову свою ладонь.

— Мама! — вновь повторила Богдана, в отчаянии.

Федора стояла недвижимо, словно вкопанная, не в силах пошевелиться и не зная, как поступить. Впервые в жизни ей довелось лицезреть дочь в столь ужасном состоянии.

— Мама, мне нужны мои склянки! — голос Богданы рвал на части шум нарастающего хаоса снаружи.

Дом медленно наполнялся густым дымом, словно тьма сама проникала в его обречённые стены.

— Мама! Очнись же! — взывала Богдана.

Наконец Федора услышала призыв дочери и, шатаясь, словно после тяжёлой ночи, направилась за склянками.

Новый судорожный спазм бил по телу Елены сильнее прежнего, и та всё яростнее билась о деревянный пол, пока в конце концов силы не иссякли, и тело её обмякло, погрузившись в изнемождение.

Богдана коснулась щеки сестры, но та резко распахнула затуманенные глаза, встретившись с её взглядом.
— Смерть… — прошептала Елена, и туман в её глазах незаметно начал рассеиваться.
— Елена! Родненькая! — завопила мать. Она бросила на пол склянки и упала на колени рядом с дочерьми. Одна из склянок разбилась, и её мутное содержимое медленно растекалось по деревянному полу.

Богдана осторожно, не теряя ни секунды, сунула подушку под голову сестры, протянула руку к одной из своих склянок, из которой стало выливаться мутное зелье, прибавила туда трав, быстро всё размешала и приложила склянку к губам Елены.
Елена сделала несколько глотков, медленно приходя в себя; взгляд её прояснился. Скривив нос, она еле-еле прошептала:
— Отравить меня хотела, сестрица…

Волчица из Истока.

Волчица из Истока.

Богдана.

«Я оставила их умирать». Слова эхом отдавались в голове, вытесняя все остальные мысли. Мать, всегда такая сильная, всегда умевшая найти нужные слова... Отец, чьи руки казались нерушимой стеной, за которой можно было спрятаться от любых бед... И сёстры — особенно Елена, доверчивая, ранимая, смотревшая огромными зелеными глазами на меня с обожанием. А Мирослава? — она просто заблудилась, запуталась, а я не помогла….. Не смогла, только осуждала.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнула картина: крики, огонь, тени. Я помнила этот момент выбора — бежать или остаться. Инстинкт самосохранения, звериный, первобытный, оказался сильнее дочернего долга. Я выбрала жизнь. Себе.

«Почему я не вернулась? Почему не попыталась?» — горький ком подступил к горлу. Слёзы жгли глаза, но не приносили облегчения. Я чувствовала себя предательницей. Той, кто нарушил самую главную клятву — быть рядом с семьёй до конца.

Ветер донёс до меня слабый запах гари и крови. Я подняла голову и посмотрела на свои руки. Они дрожали. Но не от холода. Внутри меня клокотала ярость — на врагов, на судьбу, но больше всего — на саму себя. Я не заметила как обернулась человеком.

И тут в памяти всплыло другое имя — Кощей. Не он ли виновен в гибели целой деревни? Что он сделал с Мирославой?

За завесой я видела, как он подзывал сестру, манил, обещал признание…

Не демон, не бог…. Фигура предельного сбоя.

Он ни что иное, как нарушение порядка, нарушение естественно течения времени. Только и всего.

Если есть хоть малейший шанс спасти сестру от сладостных и порочных речей Кощея я должна его использовать. Не для искупления — его не существует. А чтобы душа сестры не знала мучений. Да будет так!

Я медленно осмотрела себя в отражении воды. Во взгляде больше не было растерянности. Только стальная решимость волка, загнанного в угол.

— Я найду тебя, — прошептала я в пустоту, обращаясь к теням прошлого. — Клянусь своим именем и кровью волка, что течёт во мне. Я вытащу тебя.

Дрожащими ногами я шла вниз по реке, понимая лишь одно: несмотря на весь ужас пережитого, жизнь продолжалась, и я жива. Медленно выискивая подходящее место для сна, я внезапно осознала собственное состояние: лохмотья, кровь на лице и теле, черные пятна копоти на коже и серебристых волосах делали меня похожей на безумную оборванку.

Глубоко вдохнув, я зашла в холодную воду. Тело мгновенно затрясло. Я сжала зубы, чтобы унять дрожь. К удивлению холодная вода дала облегчение.

Выйдя из воды, я надела свои лохмотья. Мне нужно добраться до города и разыскать себе новую одежду и покрасить свои волосы. Слухи о том, что седовласая ведьма-оборотень гуляет совсем одна разнесутся быстро. Еще быстрее, что ведьму надо сжечь. Я уселась на траву и наблюдала за рассветом. Безмятежность окутала меня. Яркие краски сливались в глазах.

Резко очнувшись, я почувствовала лучи осеннего солнце. Сколько я спала? Я резко замотала головой в поисках не прошенных гостей. Вроде никого. Последний раз умывшись холодной водой, я направилась в город.

Подходя к рыночной площади, я мельком заметила повозку с девушками, одна из них стояла на коленях практически голой, вызывая недоумение и раздражение. Кажется уже началась охота на ведьм. Быстро миновав неприятные картины, я погрузилась в аромат мира и торговли. Воздух наполнен запахом свежей выпечки, терпкостью восточных пряностей и приятным ароматом сушеных трав и орехов.

Желудок немедленно отозвался глухим урчанием, и я не удержалась: быстренько стащила пару горячих буханок и несколько чистых тряпок, решительно отбрасывая осторожность. Взяв всё, что попадётся под руку, я ускорила шаг и побежала прочь от шума базара, наслаждаясь свободой движений и возможностью свободно дышать полной грудью.

Несколько мгновений спустя я добежала до маленькой церкви, спрятанной среди домов. Меня осенило: именно здесь никто не станет разыскивать беглую ведьму. Осторожно войдя внутрь, я замерла: впереди шел обряд богослужения, прихожане стояли на коленях лицом к земле, а сверху, на небольшом постаменте, находились двое мужчин в богатых одеждах. Один из них имел удивительно светлые серебряные волосы, подобные моим собственным.

Не дожидаясь окончания службы, я ловко прошмыгнула в открытую дверь, ведущую к лестнице. Тихо поднимаясь по ступенькам, я проследовала коротким коридором, скрывшимся за рядами дверей, ведущих, вероятно, в жилые помещения священника и его помощников. Наконец, я достигла чердака — небольшого закрытого помещения, идеально подходящего для укрытия.

Осознавая счастье момента, я позволила себе расслабиться и сесть на пол, наслаждаясь долгожданным отдыхом и буханками свежего хлеба, которыми запаслась на рынке.

Я окаменела у крошечного окна чердака, внимательно наблюдая за жизнью внизу. Глядя на мир сквозь запылённое стекло, я заметила женщину, державшей маленькую ручку ребёнка, крепко прижимавшего игрушку к груди. Этот мимолетный образ вызвал боль и ранил воспоминания о матери. Ее смерть навсегда оставила глубокий отпечаток в душе. Стараясь убедить себя, что вины моей в трагедии нет, я повторяла про себя одни и те же слова: «Это не моя вина, это не моя вина...» Возможно, это действительно правда. Хотя кто знает наверняка?

Заметив влажные дорожки слезинок, я отчаянно пыталась удержать эмоции. Слезы предательски катились по лицу, оставляя мокрые полосы на лице. Горечь потери смешивалась с чувством одиночества и беспокойством за сестру, утопающую в лапах темных сил.

Вытерев слёзы рукавом, я сделала глоток воздуха, борясь с желанием громко рыдать. Каждый звук мог раскрыть мою тайну и поставить под угрозу хрупкое спасение. Лишь слабые всхлипы нарушали тишину чердака, сливаясь с привычным скрипом досок и лёгким движением ветра снаружи.

Мне удалось снова не много поспать и глубокой ночью я вышла из своей тени. Я шла тихо и осторожно. Церковь оказалась совсем другой при лунном свете: