Три дня до полуночи

Глава 1

Полина

Три дня до Нового года должно пахнуть мандаринами и ожиданием чуда. Мой вечер пахнет псиной и отчаянием. Точнее, Бубликом, который, высунув язык, тыкается мне в колено влажным носом, безмолвно требуя прогулки. Он прав, с шести утра я была на ногах в клинике, два кесарева один вывих, и чересчур назойливая хозяйка попугайчика… Новогодний аврал.

— Ладно, ладно, идём, — капитулирую я, натягивая старый, но очень теплый и любимый, тёмно-синий пуховик, в котором похожа на неуклюжего пингвина. — Но только на пять минут!

Бублик, золотистый ретривер, с интеллектом дошкольника и аппетитом грузчика, виляет хвостом так, что сметает с прихожего столика пачку новогодних открыток, которые я люблю коллекционировать. И я вчера забрала посылку с новыми, но так и оставила на столике.

Выскальзываем в подъезд. Сейчас здесь пахнет морозом и слабым ароматом чужой ели. Мне очень нравится этот запах, думала в этом году хоть маленькую, но живую елку точно поставлю. Но не получилось. Времени все нет.

А вот свой подъезд я ненавижу. А точнее, Никиту Волкова, того, кто уже год живет в трехкомнатной квартире напротив, и уже год делает мою жизнь невыносимой.

Наши отношения строятся по схеме: он включает оглушительную музыку после полуночи, и кажется, не спит вообще. Я стучу ему в дверь он полуголый открывает, красуясь своим накаченным торсом, и с наглой ухмылкой приглашает присоединиться к вечеринке. Или в два ночи что-то грохочет, или просто орёт во все горло «ДАВАЙ, ПОДДЕРЖКА НА ЛЕВОМ ФЛАНГЕ!». А однажды я не выдержала и вызвала участкового. После чего Волков неделю не здоровался. Но и не прекращал шуметь.

Я, ветеринар, и мой день начинается в шесть утра. Мне нужен покой и отдых ночью. Ему нужен диджей-пульт в гостиной. И поэтому я для него, не милая соседка Полина Андреева, а «Поля Дрель, ночной кошмар» или, что чаще, просто «Цербер».

Уже начинаю идти к лестнице, как слышу снизу голоса и шаги. Не просто шаги, а целую процессию. Кто-то тяжело и медленно поднимается. Отступаю к своей двери и придерживая Бублика, стараясь не мешать соседям, пройти дальше. Но в этот момент вижу Волкова. Но не как обычно я привыкла его видеть, со взъерошенными волосами, в простой растянутой футболке, с геймерским логотипом, а то и вообще без нее. Сейчас он выглядит так, будто его только что вытащили из журнала: идеальная укладка, свитер «как бы небрежно, но очень дорого». И в обалденном черном пальто. Обожаю парней в пальто. Но никак не представляла себе Волкова в нем. Никита встречается со мной взглядом, а в глазах панический ужас, который я видела только у владельцев, когда сообщала им о необходимости сдать срочный анализ.

Он видит меня, и на его лице происходит мгновенная, почти нечеловеческая метаморфоза: паника сменяется таким неистовым, таким неуместным обожанием, что я инстинктивно делаю шаг назад, а Бублик, который не понимает такого резкого эмоционального сдвига, удивленно садится.

За ним, медленно и величаво, поднимаются двое пожилых людей. Элегантная женщина в кашемировом пальто цвета кофе с молоком, с седыми волосами, уложенными в безупречную волну. И мужчина, высокий, прямой, опирающийся на трость. Но взгляд у него не старческий, а острый, сканирующий, как у орла. Он одет в строгий костюм, и тоже в пальто, и от всей его фигуры веёт такой уверенной мощью, что даже Бублик притихает.

Прежде чем я успеваю издать хоть звук, Волков совершает бросок. Широкий шаг вперёд, и я оказываюсь в его объятиях. Крепких, пахнущих морозным воздухом, холодным цитрусом и кардамоном. Бублик, оказавшийся между нами, издает не то чтобы вздох, а нечто среднее между хрюканьем и одобрительным повизгиванием.

— О, дорогая! Ты куда? — громкий голос Никиты поражает меня еще больше чем неожиданные объятия.

Мой мозг отказывается обрабатывать происходящее. Он обнимает меня! Сжимает так, что мой позвоночник хрустит, а Бублик, недовольно рыкнув, пытается втиснуть свою большую голову между нами, чтобы посмотреть, что происходит. Задыхаюсь от запаха его дорогого одеколона и собственного шока. Я пытаюсь оттолкнуть Никиту, но он крепко держит меня и наклоняется. Его губы касаются моего уха.

— Ради всего святого, подыграй мне! — шепчет он так быстро, что я еле успеваю разобрать слова. — Сделаю все, абсолютно все, что захочешь. Пожизненная тишина после десяти. Отдам последний кусок пиццы. Что угодно!

Он отстраняется ровно настолько, чтобы я могла увидеть, что происходит за его спиной. В этот момент пожилая пара достигает нашей площадки. Они останавливаются, и я чувствую на себе их взгляды. Женщина смотрит с теплым, немного усталым любопытством. Мужчина — изучающе, как следователь на допросе.

Никита отстраняется, держа меня за плечи. Я ошарашенно смотрю то на него, то на пожилую женщину не сводящую с меня добрых глаз.

— Да, бабуля, это она. Моя… Полина, — выдыхает он, и я понимаю, что имя он вспомнил только что, с риском для жизни.

— Что? — поднимаю на него глаза, он сильней прижимает меня к себе и смотрит прямо в глаза.

— Котенок, я вижу ты выходишь… Пряника выгулять. — кивает на собаку, которая с трудом сидит не месте, нервничая, что мы все еще здесь.

— Бублика! — сквозь зубы поправляю я.

— Давай я дедушку с бабушкой в квартиру проведу, и к тебе спущусь. И затем еще раз познакомимся. — Хорошо, деда ты не против?

Дед смотрит то на меня, то на Никиту. И кивает. Никита наконец отпускает меня и идет к своей квартире.

— Поль, вы спускайтесь, спускайтесь, я сейчас.

Не заставляю себя ждать, пропускаю Бублика вперед и сама иду подальше от этого дурдома.

Глава 2

Полина

Холодный воздух бьёт в лицо, и я наконец выдыхаю, чувствуя, как ледяные иголочки щекочут слизистую носа. Свежо. Тихо. Только снег хрустит под ногами, а фонари во дворе светят мягко, будто через марлю, отбрасывая на сугробы призрачные желтые круги. Бублик несётся по аллее, оставляя за собой россыпь следов-ёлочек и восторженно ловит снежинки пастью, забавно чихая, когда они тают на горячем носу. Я машинально улыбаюсь, наблюдая за его безумием. Хоть кто-то в этой истории счастлив и не обременен соседями-психопатами.

— Ну и что это вообще было, Бублик? — спрашиваю я, затягивая шерстяной шарф потуже и чувствуя, как его мягкие ворсинки щекочут подбородок. — Он меня обнял! При свидетелях! Причём так, будто мы вместе ипотеку выплачиваем. Ему вчера в голову упал один из его мониторов? Или он наконец-то перешел на энергетики внутривенно?

Бублик, пробегая мимо, фыркает в мое направление снежной пылью и, кажется, соглашается. Его пушистый хвост-перо весело метет снег.

«Моя Полина». «Котенок». От одного этих слов в памяти всплывает его обычное, наглое: «Ну что, Цербер, опять на работу?». Причем взглядом, полным наглой уверенности, от которой у меня дёргается левое веко. А сейчас эти объятия… Я до сих пор чувствую их давящий жар на плечах, будто на мне выжгли клеймо его паники.

Делаю круг вокруг заснеженной детской площадки, возвращаюсь к подъезду. И замираю. Никита стоит там, прислонившись к столбу плечом, в своем шикарном черном пальто, которое теперь расстегнуто, как будто не мороз на улице, а просто лёгкий бриз где-то на Мальдивах. Снежинки медленно садятся на его темные волосы, и он даже не пытается их стряхнуть.

— Полина, — окликает он, отталкиваясь от столба и подходя. Голос уже не сладкий, как на лестничной клетке, а ровный и деловой. Но в глазах, этих насмешливых, обычно таких дерзких, по-прежнему плавает та самая паника. Похожа на ту, что я видела у хозяина чихуахуа, когда та съела половину его паспорта.

— Волков, — холодно отвечаю я, продолжая идти и чувствуя, как снег противно скрипит под подошвами. — Тебе, вижу, лучше. Приступ любви и нежности закончился? Или просто дозировку сбил?

Он зашагал рядом, засунув руки в карманы брюк. Его плечо почти касается моего, и от этого близости снова становится душно.

— Мне нужна твоя помощь… — произносит он неуверенно, и это «неуверенно» звучит в его устах настолько фальшиво и непривычно, что становится почти страшно.

— О-о-о-о, я рано обрадовалась, значит, — усмехаюсь я, останавливаясь. Бублик, вертясь у ног, натягивает поводок, явно не в восторге от этой паузы. — Точно пора санитаров вызывать!

— Да погоди ты! — Он неожиданно поворачивается и становится прямо передо мной, перекрывая собой вид на заснеженный двор. Причем так резко, что я утыкаюсь носом в его грудь. И снова этот душащий микс морозного воздуха, смешанного с его дорогим, наглым одеколоном, от которого голова идет кругом. Я делаю шаг назад, чувствуя, как пятки проваливаются в рыхлый снег. И поднимаю на него глаза. В его взгляде теперь не только паника, но и какое-то отчаянное упрямство.

— Ты обалдел вообще? — выдыхаю я, и мое дыхание превращается в белое облако, сталкивающееся с его таким же.

— Прости… прости… — он проводит рукой по лицу, сметая снежинки. — Понимаю, что все выглядит очень странно… Я сам не ожидал такого поворота… Они приехали неожиданно, — начинает он, и слова вылетают пулеметной очередью. — Бабушка и дед.

— Рада за тебя… — сухо комментирую я, пытаясь отряхнуть налипший на перчатки снег. Мои пальцы внутри горят.

— Дед, очень… как бы сказать… старой школы, — продолжает он, игнорируя мой сарказм. Его взгляд блуждает где-то за моей спиной, будто он ищет подсказки в узорах на окнах. — Он считает, что мужчина без жены — это позор семьи. И без перспектив в бизнесе.

— Ага, и ты, видимо, решил спасти честь рода, обняв первую попавшуюся соседку? — перебиваю я, чувствуя, как на щеках от мороза и злости начинает выступать румянец.

— Не первую, — спокойно, почти задумчиво возражает он. — Самую подходящую.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть в его лице хоть каплю насмешки. Но ее нет. Есть только усталая серьезность.

— Это типа комплимент, да? — спрашиваю я.

— Нет. Просто факты, — он пожимает плечами, и его широкие плечи под пальто делают этот жест почти трагикомичным. — Ты умная, красивая, у тебя нормальная работа. Деду понравится. Он уверен, что ветеринары — люди с добрым сердцем и стальными нервами.

— С чего ты взял, что я добрая? — огрызаюсь я, сжимая в кулаке поводок. — После того как я грозилась залить пеной твою дверь, если ты не уберешь свою противную сирену, когда она открывается?

— Слушай, наши отношения не совсем дружеские, — игнорирует он мою последнюю фразу, и в его глазах мелькает тень привычной наглости. — Но мне очень, очень нужна твоя помощь. Мне нужно, чтобы ты сыграла мою невесту.

Глава 3

Полина

Я моргаю. Снежинка падает мне на ресницу, и я резко смахиваю ее.

— Твою… что?

— Невесту, — повторяет он, и слово повисает в воздухе, такое же нелепое и нереальное, как эта вся ситуация. — На один день. Завтра они уезжают. Они здесь проездом, новый год будут встречать со своими друзьями в загородном доме. А ко мне заехали специально чтобы с тобой познакомиться.

— То есть с твоей невестой… — медленно произношу я, все еще не веря своим ушам.

— Ага, — кивает он, и в его взгляде вспыхивает искра надежды, такая же хрупкая, как новогодняя игрушка.

— Ты понимаешь, что ты сейчас несешь бред? — вырывается у меня, и голос звучит хрипло от нахлынувших эмоций. — И почему вообще ты не познакомишь их со своей реальной девушкой, с которой вы мне ночи напролет спать не даете? Ту самую, с громким смехом, который слышен даже через две стены?

Он вздыхает.

— Ну, во-первых, она мне не девушка, мы просто… развлекаемся. А во-вторых, мы вчера поругались, и она… ну, она не то, что нужно деду.

— Так! Всё! — я резко поднимаю руку в толстой варежке, словно останавливая поток его безумия. — Вообще не понимаю, зачем я тебя до сих пор слушаю. Я не собираюсь участвовать в твоем спектакле. Найди любую другую… Они же все равно меня не знают и не видели!

Я пытаюсь обойти его, увести Бублика, но Никита делает шаг в сторону, снова преграждая путь. Его тень от уличного фонаря ложится на меня.

— Ну-у… Это не совсем так… — он произносит эти слова с такой виноватой интонацией, что у меня внутри все обрывается.

— В смысле?

— Я… немного использовал твои фотки.

Замираю на месте, как вкопанная. Даже Бублик перестает тянуть поводок и смотрит на меня с вопросом в умных карих глазах.

— Мои… что? — повторяю я, и слово выходит шепотом.

— Твои фото из инстаграма. Я их… отфотошопил, и сделал несколько наших «совместных», — он говорит все быстрее, торопливо, словно боится, что я его просто перебью. Его пальцы в перчатках нервно теребят край своего пальто. — Мы в кафе, мы на море, мы в парке с Бубликом… Они были в восторге! Дед сказал, разглядывая наш «отпуск»: «Вот она, настоящая! Смотрит прямо в душу».

У меня отвисает челюсть. Этот человек не просто безнадежен. Он сошел с ума! У меня в голове проносятся все мои фотографии: с Бубликом, с друзьями, редкие селфи после тяжелых дежурств. И этот… этот маньяк вставлял туда себя?

— Нет, — говорю я просто и понятно, чувствуя, как холодный гнев сковывает меня изнутри крепче любого мороза. — Абсолютно нет. Никаких шансов. Ты ненормальный?! Кто дал тебе право лазить по моим фотографиям и делать из нас… пару?

Бублик, видимо, чувствует, что ему пора вмешаться в этот накаленный диалог. Он подходит к Никите и начинает обнюхивать его дорогие кожаные ботинки, внимательно и деловито, слегка потягивая поводок и заставляя меня сделать шаг вперед.

— Полина, пожалуйста, всего один день! Они завтра вечером уедут! — он складывает руки, как будто молится, и это выглядит так нелепо и трогательно одновременно, что я готова закричать. — Просто зайди со мной, будь моей невестой. Полина Андреева, умница-ветеринар, которая приручила дикого соседа. Пожалуйста!

— Нет. — Мой голос звучит твердо, как обледеневший асфальт под ногами. — Ты мне испортил год жизни своим шумом. Я вызывала тебе полицию, Никита! Мы враги! Я не буду играть в твою «идеальную невесту» для твоих родственников.

Делаю резкое движение, пытаясь обойти его и наконец-то пойти домой, к своему тихому, пустому и предсказуемому вечеру. Но Волков снова оказывается передо мной, широко расставив руки, словно защищая ворота.

— Всего один день, Полина! Завтра вечером они уезжают. Один день… и они уедут, я получу довольных родственников, а ты получишь… — он делает паузу, и в его глазах вспыхивает огонек настоящего вдохновения. Он нашел козырь... — Пожизненную тишину после десяти. Я напишу расписку! Буду ходить по квартире в тапочках! Выброшу колонки! Куплю тебе годовую подписку на любой стриминговый сервис! Что захочешь…

Я смотрю на него, на его искренне-отчаянное лицо, на котором сейчас нет и тени привычной наглости. На его пальто, в котором он выглядит как герой рождественской мелодрамы, а не как мой личный кошмар, воплощенный в виде соседа. В голове прокручиваются все эти бессонные ночи, ссоры, звонки в полицию, чувство бессилия в три часа ночи под аккомпанемент его басов. И вот он — шанс на мир. Реальный, осязаемый.

— В жизни больше не назову тебя Цербером… — почти шепотом добавляет он, и в его голосе слышится такая искренняя покорность, что во мне что-то сдает позиции.

Никита не сводит с меня растерянный и полный отчаяния взгляд. Сейчас он похож на загнанного в угол щенка, который готов на все, лишь бы его не выгнали на мороз. Неужели дедушка с бабушкой так важны для него, что он готов на такой бред, только бы не огорчить их? Интересно, будь у меня такие родственники, я бы тоже ради них сделала что-то подобное? Мысль о том, что у этого невыносимого хама есть какая-то своя, важная для него семья, вызывает во мне странное, щемящее чувство.

— Они действительно завтра вечером уезжают? — переспрашиваю я, и в голосе моем уже слышу ту самую слабину, которая выдает меня с головой. Господи, ну почему я такая добрая… и меня так легко уговорить, когда речь идет о тишине и спокойствии?

— Клянусь! — он чуть не подпрыгивает от облегчения, и его лицо озаряется. — У них билеты на поезд в семь. Мы просто проводим их, и все. Один вечер, одно утро и полдня. Я буду твоим самым тихим и послушным должником.

— Только после десяти — гробовая тишина, — говорю я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь вложить в свой взгляд всю серьезность своих намерений. — Ни единого звука. Ни музыки, ни криков, ни перфоратора. Ни твоего знаменитого «Только «Яшин»! Только «Динамо»!.

— Клянусь, — он без колебаний кладет руку на сердце, и его лицо становится серьезным.

Глава 4

Полина

Мы поднимаемся по лестнице, и с каждым шагом мое сердце колотится все громче. Бублик, чувствует мое напряжение, все время оглядывается на меня. Никита идет впереди, его плечи расправлены, но я вижу, как он нервно проводит пальцами по волосам, сбивая безупречную укладку.

Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду стоять у двери Никиты Волкова, и готовиться к встрече с его родственниками, я бы рассмеялась ему в лицо. Но вот я здесь. В спортивных штанах, в свитшоте с надписью “Nap Queen”, с растрёпанной шапкой и выражением лица, достойным мемов про «случайно зашла на семейный ужин чужих людей».

Никита, конечно же, выглядит идеально. Я вообще с трудом понимаю, что такой как он забыл здесь. У него своя довольно успешная Ай-ти компания. Что-то там связанная с разработками игр. Ничего не понимаю в этом, но мой знакомый говорил, что его компания создает нереально крутые игры. И если я все правильно понимаю, довольно прибыльное дело. Тогда почему у него трехкомнатная квартира, в среднем районе, а не загородный двухэтажный дом?

— Так, слушай, — Волков останавливается перед своей дверью, вытаскивая меня из размышлений. Поворачивается ко мне и понижает голос до шепота. — Главное — естественность. Ты меня любишь. Ты обожаешь моих родственников. Мы счастливы.

— Ты уверен, что им понравится эта Я? — шепчу, упираясь на пороге, как будто меня сейчас поведут на казнь.

— Полина, ты прелесть, — говорит он с тем самым коварным прищуром, который обычно предшествует его самым безумным словам. — Они тебя уже обожают. Ты просто… будь собой.

— То есть нервничай, заикаться и говорить глупости?

— Ну глупости не надо, ты же у меня умница. — Он улыбается так тепло, что у меня на секунду почти уходит дрожь в коленях. Почти…

Дверь открывается, и меня тут же окутывает запах, мандарин и чего-то ещё вкусненько-дорогого, как будто у них даже корица люксовая. На пороге появляется Галина Николаевна. В свете прихожей она кажется еще более элегантной. На ней темно-синее платье и нитка жемчуга. Я чувствую себя серой мышкой на балу у королевы.

— Вот она! — восклицает она, и прежде чем я успеваю даже улыбнуться, бабушка Никиты заключает меня в крепкие, тёплые объятия. — Ах, какая красавица! А мы-то думали, ты нас избегаешь!

— Эм… Нет конечно… — лепечу я, чувствуя, как мои щёки вспыхивают.

— А это кто у нас такой симпатяга? — она наклоняется к Бублику, и тот, конечно, мгновенно растапливает лёд. Машет хвостом, лижет ей ладонь и получает заслуженное «ой, какой золотой мальчик!».

— Бублик, — говорю я.

— Прелесть! — улыбается бабушка. Ее доброта обезоруживает.

В этот момент из гостиной выходит Сергей Петрович. Он уже без пиджака, в жилетке и с той же тростью. Его пронзительный взгляд медленно скользит по мне, от растрепанных волос до моих кроссовок. Кажется, он составляет подробный ментальный отчет: «Соседка. Ветеринар. Спортивный костюм. Нервничает. Собака».

— Заждались вас, проходите уже. — ворчит он, и уходит. Галина Николаевна идёт следом.

Мы тоже проходим в квартиру, и я сразу чувствую, что попала не в свою лигу. Просторная гостиная с огромной елью в углу, словно с открытки: гирлянды, хрустальные шары, подарки под деревом, мягкий свет. Вау, и так пахнет елью, настоящей! Я Просто залипаю.

— Что застыла дорогая, словно не у себя дома. — и рука Волкова ложится мне на талию. Я вздрагиваю от неожиданности и едва не захлёбываюсь воздухом. Его ладонь горячая даже через ткань костюма. Смотрю на него с немым укором, но он только крепче прижимает меня к себе, и его пальцы слегка сжимают мой бок.

— Садитесь дети, кивает бабушка, — я тут уже успела накрыть на стол.

Дед важно восседает во главе стола и ждёт пока мы располагаемся. Никита отодвигает стул, позволяя мне присесть, и садится рядом. Я жутко нервничаю. Мои руки дрожат так, будто я буду сдавать экзамен по хирургии. И то мне кажется было намного легче.

Бублик, пользуясь ситуацией, уютно устраивается под столом, положив морду мне на колени. Хоть кто-то тут на моей стороне. Но через секунду оставляет меня, и идет в разведку новой территории.

Волков чуть наклоняется ко мне.

— Расслабься, — шепчет он, делая вид, что поправляет прядь моих волос. Его пальцы слегка касаются виска, и по телу пробегает противная дрожь. Или не противная? Черт! — Все хорошо.

— Я выгляжу как беглая из спортзала, — шиплю я в ответ, сохраняя на лице застывшую улыбку.

— Ты прекрасна, как раз то что нужно. — он улыбается мне так нежно, что у меня перехватывает дыхание. Этот негодяй играет гениально.

— Так ты, значит, ветеринар, — говорит дед, накладывая себе селёдку под шубой. — Серьёзная профессия. Это наверное тяжело. А как же ты выдерживаешь, такая маленькая хрупкая?

— Привыкаешь, — отвечаю я, надеясь, что не слишком громко. — Главное любить то что ты делаешь. Любить животных. Они же как дети.

— Никита рассказывал, что ты его к себе на работу брала, когда у тебя медсестра заболела, помогал тебе ухаживать за животными, — добавляет бабушка.

Я чуть не роняю вилку.

— Ну да! — Никита сияет.

— Ага. Очень…помогал. — киваю я

— Бабуля, разве можно ей отказывать? Я делаю всё, что Полина меня попросит. — радостно сообщает он, снова кладя ладонь мне на спину.

Если он ещё хоть раз меня тронет, я ему устрою операцию без наркоза.

— Полина вообще фантастический специалист, — выступает Никита, его пальцы начинают рисовать круги на моей спине. Мне хочется его отшвырнуть, но я должна изображать блаженство. — В прошлом месяце она оперировала голубя с переломом крыла. Представляешь, дед, какая ювелирная работа?

— Голубя? — Галина Николаевна кладет руку на грудь. — Бедная птичка! И ты ее спасла?

— Ну, да, — поддерживаю враньё Волкова. Но мой голос наконец обретает немного уверенности. Мое дело — это единственное, в чем я сейчас чувствую себя на твердой почве. — Сейчас он уже летает. Мы его выпустили.

Глава 5

Полина

Ужин, наконец, подходит к концу. Никита весь сияет, бабушка счастливо улыбается, дед даже пару раз кивнул мне одобрительно. Бублик доволен жизнью, у него теперь личная миска котлет и запеченной картошки. Только я одна сижу, как на минном поле, и жду, когда всё это закончится. Чувствую себя так, будто пробежала марафон в тяжелом бронежилете под названием «Любовь всей жизни Никиты Волкова».

Галина Николаевна начинает собирать тарелки.

— Сидите, сидите, дорогие, — машет она рукой, когда я пытаюсь встать. — Я сама.

— Нет, что вы! — восклицаю я, чуть ли не выхватывая из ее рук салатник. Возможность сделать что-то привычное, физическое, а не лгать с каменной улыбкой, кажется раем. — Я все сама прекрасно сделаю. Вы должны отдыхать. Пожалуйста.

Бабушка смотрит на меня с прищуром, будто оценивает степень искренности, но потом тепло улыбается.

— Ну, если ты настаиваешь, милая. Мы с дедушкой, пожалуй, пройдем отдыхать.

Они уходят, я провожаю их взглядом пока дверь за ними не закрывается, зачем поворачиваюсь к Никите.

— Ты совсем охренел? — шиплю я, стараясь, чтобы мой голос не долетел до гостевой. — «Помогал ухаживать за животными»? «Операция голубю»? Я готова была провалиться сквозь землю!

Он стоит, облокотившись о дверной косяк, с глупой, довольной ухмылкой.

— А что? Звучало правдоподобно. Я же креативный человек.

— Креативный?! Дурак ты! — я подхожу к столу и собираю тарелки одну на другую. Но последняя получилась с таким грохотом, что Бублик из-под стола поднимает голову с вопросительным взглядом. Я виновато смотрю на него и беру эту стопку, чтобы на кухню отнести. — Ты втираешь им такую дичь, господи, да ка кони вообще тебе верят?!

— Расслабься, все идет по плану, — он подходит ко мне и берет тарелки из моих рук. Его пальцы слегка касаются моих, когда он забирает их, и по руке снова пробегает противная искра. — Ты великолепна. Бублик вообще красава. Дед уже его котлетой кормит, это высший знак одобрения.

— А еще он его кормил селедкой под шубой! Собаке! Это признак одобрения? — я хватаю салатник «Оливье» и несу на кухню, которая, к моему удивлению, сияет чистотой и выглядит как выставка современной техники.

— Абсолютно, — Никита следует за мной. — Он проверял твою реакцию. А ты не стала нервно одергивать собаку, орать и капризничать, хотя тебе это явно не понравилась. Заметил как ты губы сжала. Они аж побелели. И поверь, дедуля это оценил.

Я останавливаюсь и смотрю на него.

— Ты сейчас это все придумал?

— Нет конечно, — он беззастенчиво улыбается. — А что звучит неубедительно?

Я молча качаю головой, ну как ребенок же!

Мы продолжаем убирать со стола в забавном, напряженном танце. Я ношу посуду, он ходит за мной по пятам, пытаясь помочь, и только мешается. В какой-то момент он берет пустую вазу для фруктов и с таким видом, будто несет священный грааль, торжественно несет ее на кухню.

— Ну что, — говорит он, когда последняя тарелка благополучно оказывается в раковине. — Пойдем спать.

Он так говорит это легко и непринужденно, словно предлагает вынести мусор. И при этом кивает в сторону коридора, где, я точно знаю, находится его спальня.

Замираю с губкой в руке.

— Я спать… Домой, — отвечаю, выпрямляя спину и сжимая пальцы в кулаки, чтобы голос не дрогнул. Звучит почти твердо, если не считать легкой хрипотцы на последнем слове.

Он смотрит на меня с искренним недоумением, будто я заявила, что улетаю на Марс...

— Ты что, обалдела? Мы же живем вместе.

В его тоне столько уверенности, что я на секунду теряю дар речи.

— Нет! — выдыхаю, пытаясь вернуть себе власть над реальностью. — Мы не живем вместе! Мы соседи! Враждующие соседи! И я иду к себе домой. — Жестикулирую, тыча пальцем в сторону стены, за которой моя спасительная квартира. — Бабушка с дедушкой будут крепко спать, а утром скажешь, что меня срочно на операцию вызвали… у голубя второе крыло сломалось…

— Полина, — он делает шаг ко мне, и это движение такое плавное, будто он не человек, а уверенное решение, которое нажимает на меня сверху. Его лицо становится серьезным, в уголках глаз собираются лучики морщин. — Они могут выйти в любой момент. Увидеть, что ты ушла. И все, пиши пропало. Все наши труды насмарку.

— Не-е-ет. И тем более Бублик где будет спать? У тебя же дома нет его лежака.

Мой последний аргумент звучит жалко даже для моих ушей.

— Я… я сделаю ему лежак из одеял! — он многозначительно смотрит на Бублика, который, уютно устроившись на кухонном коврике, уже начинает посапывать.

— Ему не будет комфортно… — пытаюсь возразить, но по взгляду Никиты вижу, что возражений он не принимает.

— Ты упрямая, капец! Еще как будет удобно…

Он разворачивается и широкими шагами уходит в спальню, оставляя меня наедине с нарастающей паникой. Через мгновение он возвращается, неся в руках огромный, пушистый плед цвета хаки. Со знанием дела складывает его на полу в несколько слоев, формируя внушительное гнездо, и с громким шлепком хлопает ладонью по центру.

— Ну-ка псина, иди сюда. Эй Бублик, ко мне!

Я приподнимаю бровь: ага, сейчас эта капризная картошка пойдёт к нему…

Никита качает головой, и в его глазах я вижу неподдельную заботу о моей же собаке. Он прищелкивает языком, и выражение его лица что-то между командирской строгостью и дурацкой нежностью, заставляет что-то в моей груди странно ёкнуть. Этот человек либо святой, либо дьявол… а, скорее всего, и то, и другое.

Бублик поднимает голову, смотрит на Никиту задумчивыми собачьими глазами секунды две, а потом, радостно зашлепав хвостом по полу, встает, потягивается и важной рысью направляется к импровизированному лежаку. С видимым удовольствием обнюхивает его, крутится три раза и с глухим стуком плюхается, уткнувшись мордой в лапы.

— Предатель… — шепчу я, а Никита смотрит на меня так доволь­но, словно выиграл суд за опеку над собакой.