Три зверя для невинной

Глава 1

Кому могло прийти в голову поселиться в лесу? Полтора часа дороги в один конец, чтобы доставить три коробки пиццы, которые успели за это время остыть. И это еще из точки на окраине города! Жесть, одним словом, но отказаться не смогла. Мой первый день подработки и плюс клиент сам понял, что к нему добраться не ближний свет, и при заказе сказал, что хорошо заплатит. Сумму он назвал приличную, и ее мне хватит на две недели аренды квартиры.

За доставку деньги скинул сразу, пообещал чаевые и позвонил, чтобы рассказать, как добраться и не пропустить съезд с шоссе.

— В любом случае, не потеряешься, ведь я буду ждать, и лес приведет тебя.

Голос приятный, мягкий, и он бы мог быть хорошим чтецом для аудиокниг, на которые я подсела в последние месяцы. Лишь когда он сбросил звонок, я поняла, что услышала от него нечто странное, но я отмахнулась от подозрений.

— Так, пеперони, с ананасом и третья с грибами и прошутто, — менеджер в желто-красной форме и смешной кепке вручает мне горячие коробки и фыркает, — что за извращенцы любят пиццу с ананасами?

— Без понятия, — пожимаю плечами.

Я чуть не проскакиваю съезд, потому что за кустами, стеной стволов и в ранних сумерках его легко не заметить, но меня будто чутье заставляет притормозить и оглядеться. Машина подозрительно дребезжит на грунтовой дороге и поскрипывает на выбоинах, и я мысленно делаю пометку, что надо ее на техосмотр отправить. Она у меня старенькая и приходится постоянно что-то да чинить.

Я люблю природу, но сейчас мне жутковато. Если и выезжать в лес, то в светлое время суток и желательно в солнечную погоду, а то от вечерней темноты, которая неохотно отступает от тусклых фар, как-то неуютно. Притормаживаю, когда слышу волчий вой, и опускаю стекло. Всматриваюсь в черные тени и кусты, но воцаряется пугающая тишина. Ни звука, будто время остановилось.

— Надо развернуться и уехать, — шепчу я. — Я видела много ужастиков, которые начинались именно так.

Но я не могу оставить заказчика без пиццы. Он же меня ждет и голодный, наверное, сидит. Поднимаю стекло, и опять раздается вой. Требовательный и недовольный.

— Так. Теперь мне точно не показалось, — я вновь опускаю стекло и подозрительно щурюсь в темноту. Ничего не видно. — Я тебя слышала. Это не галлюцинации.

Мне кажется, что тишина и мрак сгущается вокруг машины, и я в импульсивном порыве испуга сама вою, чтобы развеять жуткое безмолвие. И мне отвечают. Как-то насмешливо и высокомерно, будто обвиняют в том, что не умею я выть и хватит прохлаждаться. Пиццу вези, сучка.

— Ну и ладно, — обиженно поднимаю стекло и жму на педаль газа. — Тоже мне мастер воя.

Вернусь домой только к ночи. В следующий раз я откажусь от подобного заказа и буду курсировать только в пределах города. И, вообще, мог и сам себе пиццу испечь, а не заказывать. Никакой совести. Меня уже не радуют полученные деньги за доставку и возможные щедрые чаевые. Я хочу домой.

Вскрикиваю и резко торможу, когда перед машиной пробегает то ли косуля, то ли олень. Сердце ухает в пятки, подпрыгивает к горлу, и я медленно сглатываю. Возможно, я после этого заказа и уволюсь. Ну его. Я какая-то нервная. Опять вой. Сердитый и нетерпеливый.

— Лучше бы оленей жрал, — сжимаю пальцы на баранке руля. — Или кабанов.

К чему моя претензия? Я ведь пиццу везу не дикому зверю. Закидываю в рот мятный леденец и нервно его рассасываю, но страх не отступает. Вдруг меня ждет в лесной хижине маньяк?

Опять слышу приглушенный вой. Нет, глупости. У маньяка не может быть такого приятного голоса. Просто чудак, который устал от суеты и шума города и решил уединиться, но для полного счастья ему не хватило пиццы с ананасами. Ага, вот тебе и минусы жизни вдали от цивилизации.

Я не могу уехать и оставить человека без его заказа. Мне ведь уже заплатили, а я девочка ответственная и даже если мне зябко и жутко в лесном мраке, то я выполню работу. Вот такая я упрямая и целеустремленная. И не имею я права лишать клиента позднего ужина.

Вдох, выдох, и медленно давлю на педаль газа. Сама я ни за что и никогда не буду жить в лесу. Уединение это, конечно, здорово, но в городе зато нет диких зверей и дороги приличные без внезапных ям и кочек.

Впереди вижу пару горящих желтых окон, и выдыхаю. Я почти на месте, и это радует. Разминаю плечи, раскусываю леденец и натягиваю на лицо вежливую улыбку. Курьеры не должны показывать усталость, плохое настроение и быть хмурыми буками, потому что велик шанс остаться без чаевых.

Паркуюсь у аккуратного двухэтажного дома из темного камня с черепичной крышей и удивляюсь тому, что кто-то не поленился и построил посреди леса добротное жилье. Я ведь ждала хлипкую хижину из досок и соломы, а тут приличный коттедж и электричество. А еще черный внедорожник и хищный байк, который в свете фар и легкой дымке выглядит очень эффектно и агрессивно. В марках двухколесных железных жеребцов я не разбираюсь, но плавные линии и хромированный глянец на баке и хитром переплетении труб наталкивает на мысль, что я вижу перед собой очень дорогой байк.

Выползаю из машины, подхватив с соседнего сидения термосумку. Криков не слышу и отрубленных голов и костей в траве беглым взглядом не нахожу. Вдыхаю полной грудью прохладный и свежий воздух, который пронизан запахами мха, хвои и влажной почвы и шагаю к крыльцу дома.

Глава 2

Звонка не нахожу, поэтому стучу в тяжелую деревянную дверь с коваными накладками и округлой бронзовой ручкой. Минута, и я опять стучу, но никто не открывает, однако дверь, когда я заношу кулак, бесшумно отворяется.

Достаю коробки из термосумки, которою отставляю в сторону и ныряю в полумрак. Стены обшиты деревянными панелями, а их украшают тусклые бра с витеватыми и бронзовыми держателями и плафонами из матового стекла. Паркет накрыт ковровой дорожкой, а на комоде стоит горшок с ростком ели.

— Эй! — делаю несколько шагов. — Пицца приехала.

Слышу приглушенные и неразборчивые голоса и, решительно нахмурив брови, иду вперед. Будет невежливо оставить коробки на комоде в прихожей, пусть это и правильно с точки зрения безопасности. Это странно. Я охвачена тревогой и испугом, но все же шагаю.

— Здрасьте, — с натянутой улыбкой вхожу в гостиную.

В камине трещат дрова, а на меня обращены две пары настороженных и цепких глаз. Под кроссовками пружинит плотный и толстый ковер.

— Заблудилась? — коротко стриженный смуглый брюнет с густой порослью на лице буравит меня черными глазами.

Первая мысль: бросить коробки и бежать. Вторая: зря я согласилась на подработку в службе доставки.

— Спокойно, — из темного проема выходит еще один и копается в карманах кожаной куртки. — Это я пиццу заказал.

Типичный бунтарь из андеграунд рок-группы: длинные светлые до плеч волосы, небритые щеки. Наверное, это его байк стоит на улице.

— Да мы весьма спокойны, — отзывается третий мужчина у окна и оглаживает аккуратную рыжеватую бороду, внимательно вглядываясь в мои глаза. — Эта наша гостья нервничает.

Я медленно без лишнего шума и суеты ставлю коробки с пиццей на среднюю полку деревянной консоли у камина. Чернявый опускается в низкое кресло, не отрывая от меня взгляда, будто следит, чтобы я не стащила бронзовую фигурку волка с верхней полки консоли.

— Горан, не пугай девочку, — фыркает длинноволосый бунтарь и сует мне несколько мятых крупных купюр.

— Запах чуешь? — тихо спрашивает рыжий и прячет руки в карманы брюк, прищурившись на меня.

— Чую, Йован, чую, — Горан тянется к банке пива, что стоит на журнальном столике, и исподлобья следит, как я молча отступаю.

Какая-то странная у них реакция на пиццу и ее запахи. Соус, возможно, резковато отдает базиликом и орегано, но на то они и пряные травы. Могли бы в заказе указать, что не любят специи.

— Действительно, — третий товарищ волосы приглаживает и обращает на меня немигающий взор серых глаз.

— Пицца свежая, просто остыла за столько времени…

Нет, ребятушки, мы так не договаривались. Я была согласна на одного маньяка, а не на трех.

— Урош, — Горан скалится в жуткой улыбке, — удачно ты пиццу заказал.

— Хорошего вечера, — в холодном и липком поту шепчу я и выхожу из гостиной спиной вперед, потому что интуиция подсказывает: нельзя к ним поворачиваться затылком.

Я словно не с людьми встретилась, а с опасным зверьем, что могут в любой момент сорваться с места и разодрать меня в клочья. Глаза у них голодные и угрюмые.

— Мы ведь встретились выпить и культурно отдохнуть, так? — до меня доносится голос Уроша, а в его словах я слышу предложение отказаться от изначального плана дружеских посиделок.

— Так, — глухо отвечает Йован. — Но сучку ты зачем позвал?

— Я хотел пиццу, а сучка в комплект входит. Акция у них, — Урош беззаботно и тихо смеется. — Закажи три пиццы и получи целку с овуляцией бесплатно. Неплохая акция.

— Так она часть нашего культурного отдыха?

Выскакиваю в ночь, прикрыв рот ладонью, чтобы в холодной панике не закричать, и бегу к машине. Мне стоило прислушаться к своим сомнениям, когда я свернула с шоссе в лес, но я же исполнительная идиотка! Ныряю в салон, мельком глянув на окно, в котором застыл темный силуэт.

— Проклятье, — резко проворачиваю ключ в замке зажигания.

Мотор дребезжит, кашляет, захлебывается и глохнет. Пальцы дрожат, загривок холодеет, и я вновь нервно проворачиваю ключ. Мотор не реагирует, и я на грани обморока и истерики, а в окне темнеют уже две тени.

— Нет-нет-нет! — шепчу я, когда на крыльцо выходит Урош с куском пиццы.

Встряхивает блондинистыми патлами, жует и с интересом наблюдает за жалкими попытками завести старое корыто. Я же прекрасно знала, что моя машина не рассчитана на долгие поездки и бездорожье.

Спускается по ступеням. Мне холодно, а каждый сиплый и судорожный вдох и выдох дается с трудом. Теперь Урош кажется мне не дерзким бунтарем с тихим и мягким голосом, а душегубом, у которого на счету десятки наивных курьеров. Очень удобно. Можно покушать и утолить голод жестокости, расчленив тупую жертву, что сама явилась в лесную глушь.

Обходит машину, вытирая платком пальцы и хитро подмигивает с самодовольной ухмылочкой. У меня ни ножа, ни перцового баллончика и даже отвертки нет. Только мятные леденцы. Небрежно стучит костяшками пальцев по стеклу. Смотрю перед собой невидящими глазами и вновь проворачиваю ключ в замке зажигания, но никакой реакции. Опять стук, но уже раздраженный и громкий. По сантиметру в секунду поворачиваю лицо к Урошу, который наклоняется с плотоядной улыбкой, и я читаю по его губам:

— Опусти стекло.

Глава 3

А вот не буду я опускать стекло. Вместо этого я вглядываясь в насмешливые глаза, достаю телефон. Урош вскидывает бровь, а я перевожу взор с его лица на экран смартфона, и сердце леденеет от ужаса. Нет связи.

Тук-тук-тук…

Опять смотрю на Уроша. В моем понимании маньяки должны быть уродливыми, и им непростительно иметь высокие скулы, ровный подбородок и четко-очерченные губы. Ужастики приучили меня к тому, что маньяки — мерзкие обрюзгшие мужики.

Урош медленным движением ладони требует, чтобы я опустила стекло, и его губы выговаривают “открой”. Я не слышу его приказ, но он отпечатывается в мозгу ожогом, и я подчиняюсь. Лучше его не злить, а то стекло разобьет и мне потом его восстанавливать за кругленькую сумму.

— Да? — тихо вопрошаю я, а внутри вся сжимаюсь.

— Ты сумку забыла, — Урош скалится в улыбке.

Я смотрю на крыльцо, на котором стоит термосумка, потом на окно. Темных силуэтов не вижу, но от этого не легче.

— И что у тебя с машиной?

Хватаюсь за ключ и молча его проворачиваю. Мотор в глубинах механизированного нутра вздрагивает и с урчанием заводится. Без слов и прощаний жму на педаль газа, дернув руль вправо.

— Эй! — возмущенно восклицает Урош вслед моему истерично тарахтящему корыту. — А сумка?

Машина резко глохнет, и меня дергает вперед. Из капота валит дым, и я вижу в зеркале заднего вида, что Урош решительно шагает ко мне.

— Нет! — я бью ладонями о руль и выскакиваю из машины.

Оглядываюсь на Уроша, который неожиданно притормаживает и подозрительно щурится, будто ждет, что я побегу, и он готов кинуться за мной.

— У тебя машина сломалась.

Пячусь, откашливаясь от едкого дыма. Побегу, и меня точно не ждет ничего хорошего. Меня в любом случае нагонят. Я знаю это.

— Я хочу уйти.

— В лесу опасно, особенно ночью, — Урош делает бесшумный шаг и скалится. — Волки тут водятся, и они будут не против полакомиться милой девочкой.

— Да, — я сглатываю, — слышала я одного…

— И как тебе?

— Как мне что?

— Его песня, — Урош очаровательно улыбается и горделиво встряхивает волосами.

Я немного озадачена вопросом.

— Жутко, — отвечаю я и ежусь.

— Ладно, так меня тоже устраивает, — смеется и шагает.

— Нет! — вскидываю руку. — Не подходи!

— Что? — Он возмущенно охает. — У тебя машина дымит, дай посмотрю.

Я отскакиваю от Уроша в сторону, а он нагло открывает капот и с ругательствами отшатывается от клубов дыма. Отступаю на несколько шагов, и он тут же переводит на меня тяжелый взгляд.

— Во-первых, ты заблудишься, во-вторых, тебя могу сожрать, и, в-третьих, с твоей колымагой все плохо.

— Да ты даже не посмотрел, — сипло отзываюсь в надежде, что когда он обратит свой взор на нутро машины, я по-тихому слиняю.

— Пошли в дом.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Быстро в дом! — рявкает, и мне кажется, что глаза Уроша на мгновение вспыхивают желтыми огоньками в темноте. — Никто тебя не отпустит одну в ночь! Повторять не буду, — понижает голос до вибрирующего рыка. — Никто тебя не съест.

Ноги идут к дому под гнетущим взглядом Уроша, но мою грудь переполняет желание скрыться в ночных тенях с криками. Я не хочу в дом, где распивают алкоголь трое мужчин. Любой потом скажет в случае чего, что я сама-дура-виновата, но меня будто лишили воли и на невидимом поводке тянут крыльцу.

— Домой хочу…

— Да не нервничай ты так, — Урош бесшумной тенью следует за мной, а мне чудится, что это не шаги человека, а поступь зверя. — Накормим, напоим, обогреем.

На последнем слове он хмыкает, и я тихо шепчу:

— У меня есть парень…

Ложь моя неубедительная и жалкая. И даже если бы где-то у меня и был молодой человек, то что бы поменялось? Разве смог бы он выступить против трех выпивших мужчин в попытке отстоять мою честь? Да кадык бы ему вырвали и схрумкали. Передергиваю плечами. Я не об избиении или убийстве подумала, а о каннибализме. Они бы точно сожрали моего воображаемого парня, а со мной сотворят нечто иное.

— Парень, говоришь, — с коротким смешком перескакивает низкие ступени крыльца и услужливо распахивает передо мной дверь, вглядываясь в лицо. — Нехорошо лгать, милая, Альфе.

У меня внезапно ноги подкашиваются от его низкого и сердитого голоса, и до костей пробирает страх.

— Тише, — Урош приобнимает меня за плечи, не позволяя осесть на пол.

Он втягивает носом воздух у моего виска, и перед глазами все идет размытыми пятнами. Я чувствую его напряжение, жар и возбуждение. Прерывистое и горячее дыхание обжигает кожу, и от него веет чем-то терпким и мускусным. И этот едва уловимый запах отзывается теплой тяжестью внизу живота и ногах.

— Сладкая девочка.

Пальцы дрожат, а сердце колотится о грудную клетку, оглушая меня гулкими ударами. Я в ловушке.

— Прошу… — жалобно поскуливаю я в его руках, — отпустите… я хочу уйти…

— А твой запах говорит о другом, — хрипло шепчет в ухо, — слова здесь ничего не значат. Мы чуем ложь.

— Я, правда, хочу домой…

— Но я чую иное желание.

Увлекает в дом, и дверь за нами бесшумной затворяется. Я обреченно оглядываюсь и вздрагиваю в объятиях Уроша, когда вновь принюхивается к моим волосам, а затем и вовсе касается кончиком языка скулы, словно пробует меня на вкус. Кожа горит от его слюны, и по телу прокатывается волна слабости и жара.

— Вечер перестает быть тоскливым.

Глава 4

Урош заводит меня в гостиную, а я забыла, как дышать: делаю два выдоха и только один вдох. Голова кружится, ладони вспотели, а в груди сердце будто на последних оборотах работает и вот-вот остановится.

— Что с ней? — Горан отхлебывает из банки пива и чешет бороду.

— Машина сломалась, — Урош усаживает меня в кресло и с улыбкой заглядывает в лицо. — Бывает же такое, да?

— Это называется страх, — деловито отвечает Йован, и от холодного взгляда его зеленых глаз между лопаток проступает липкая испарина. — Ее запах забивает другие, но ей страшно.

— А почему тебе страшно? — Горан вскидывает черную бровь и замирает с банкой пива у рта.

— Вот мне тоже интересно, — Урош со смехом плюхается в свободное кресло и тянется к коробке с пиццей, что украшена желтыми кусочками ананаса.

— Потому что я хочу домой…

— И где ты живешь? — Йован мягкой походкой идет через гостиную к комоду и наливает в бокал виски на два пальца.

Затем он лезет в стальное ведерко и к янтарному напитку бросает несколько подтаявший кусочков льда.

— Тебе задали вопрос, — Горан откидывается на спинку кресла, — если Альфа спрашивает, то надо отвечать.

— У вас тут какой-то тайный клуб Альф? — сипло отзываюсь я.

Урош смеется, будто я искрометно пошутила и запивает пиццу пивом. Я, если честно, не совсем понимаю, что подразумевают они под альфами, но уточнять не буду.

— Неплохо, — кивает и вновь отхлебывает. — Я оценил.

— Где ты живешь? — по словам повторяет Йован и разворачивается в мою сторону.

Тараторю адрес вместе с почтовым индексом и добавляю, что на двери не хватает одной цифры.

— Какой цифры? — Йован делает глоток и вопросительно изгибает бровь.

— Единички, — выдыхаю я и ежусь. — У меня сто первая квартира. Пришлось маркером дорисовать.

Я не планировала называть адрес и тем более посвящать незнакомцев в такие подробности с маркерами и единичками. Если вернусь в город, то перееду.

— А если не вернешься? — хрипло спрашивает Горан.

— Почему не вернусь? — я сглатываю колючий ком в горле.

— Это же не я подумал про если, — Горан недовольно проводит языком по правому верхнему клыку. — Вот я и спрашиваю.

— Если не вернусь, то… — у меня в голове кисель, — то не перееду.

— Логично, — соглашается Урош.

— Но я бы хотела все же вернуться, — едва слышно отвечаю и оглядываю мужчин, — пожалуйста.

— И переехать? — уточняет Йован, убаюкивая в ладони бокал с виски.

— Могу не переезжать.

Я сейчас пообещаю все что угодно, лишь бы выйти из леса живой и целой, но шансов у меня катастрофически мало. Они смотрят на меня и такое ощущение, что не моргают.

— Перекуси, — Урош придвигает ко мне коробку с пиццей. — Что ты как не своя?

— Я не своя.

— А девка-то, — Горан усмехается и скалится в улыбке, — не тупая.

Я бы поспорила. Я устроилась курьером на старом корыте, которое в любой момент могло заглохнуть, что, собственно, и произошло. И ведь как удачно моя машина решила испустить дух.

— Как зовут? — Йован подносит бокал ко рту.

— Так, — Горан вскидывает в его сторону руку и смотрит исподлобья, — нам неинтересно знать, как ее зовут. Я вообще против, чтобы она тут сидела и благоухала, как майская роза.

— И, что, нам ее в лес выгнать? — фыркает Урош. — В ночь? У тебя сердце есть?

— У меня, Ур, кроме сердца есть член, — рычит Горан, поддавшись в его сторону. — И инстинкты. И знаешь, что они говорят?

— Вероятно то, что и мне? — Урош щерится в улыбке на него.

— Господа, — вмешивается Йован, — поумерьте пыл.

Горан отставляет банку, складывает руки на подлокотники и сжимает кулаки. И рычит, вглядываясь мне в глаза. Звук вибрирующий, утробный и тихий. Вскочить и побежать? Плохая идея, потому что это чернобородый мудила кинется за мной со стопроцентной вероятностью.

— Как зовут? — глухо интересуется он.

— Мила, — я опять инстинктивно сглатываю.

— Милая Мила, — цедит он сквозь зубы, — соглашусь, что в лес тебе нельзя. И мы должны проявить чудеса гостеприимства к маленькой испуганной девице, так?

— Нет…

— Так, — шипит Горан. — Йован бы мог отвезти тебя в город, но он пьян.

Я кошу на Йована взгляд. Вроде, твердо стоит на ногах, однако бутылка виски опустошена на две трети.

— А Урошу с его пиццей с ананасами совсем нет доверия, — продолжает Горан.

— Тебе не понять, — Урош фыркает. — Это вкусно. Я тебе с пеперони заказал, а на мои ананасы пасть не раскрывай.

— Я предпочитаю мясо, Ур, а не тесто с сыром и ломтиками какой-то херни…

— Пеперони, — жует Урош и присасывается к банке пива.

— Да, мать твою, — Горан скрипит зубами. — Ты каким был придурочным, таким и остался.

— Да ты тоже не изменился, — Урош со скрежетом мнет банку в ладони, вперившись взглядом в глаза Горана. — Чем тебе пеперони не угодило? Ладно грибы, но пеперони это тоже мясо, просто в форме колбасы.

Беседа идет о пицце, но подозреваю, что дело не во вкусовых пристрастиях, а в чем-то другом. Истинный мотив агрессии не в колбасе или ананасах, но понять, в чем именно, я не могу.

— Горан, выдохни, — говорит Йован другу, а смотрит на меня. — Урошу ананасы, тебе пеперони, а мне ветчина и грибы.

Молча переглядываются и, уставившись на меня, выдыхают. Подозреваю, что я сейчас услышала гастрономические метафоры, которые непосредственно относятся к моей скромной персоне. И вот, вопрос: что можно подразумевать под пеперони?

Глава 5

— Я вас боюсь, — сипло говорю, когда Урош ставит передо мной тарелку с куском пиццы и стакан с водой.

Я должна донести до трех мужчин, что их немигающие взоры, едва уловимые порыкивания и то, как они цедят сквозь зубы алкоголь, меня нервирует. Они напряжены и тому причиной я, и теперь даже ежу понятно, что убивать меня не собираются, но заинтересованы в другом веселье. Короче, лучше бы прикончили и съели.

Горан неожиданно футболку стягивает и в сторону ее откидывает. Летит, как в замедленной съемке ,и плюхается на ковер, собравшись в складки.

— И чего ты нас боишься? — уточняет Горан.

Я видела полуголых мужчин на пляже, поэтому я не совсем ханжа, но нагота Горана меня изумляет до красных щек и тяжелого выдоха. Мускулистый, без грамма жира и с темной дорожкой курчавых волос, что бежит от пупка под резинку штанов. И лучше бы я на штаны-то его не смотрела, потому что под тканью хорошо угадываются очертания его гениталий.

Вот ответ, почему я боюсь. И, в общем, слово пенис не подойдет к тому, что спрятано под портками у Горана, и увидеть вживую эту дубинку нет желания, пусть и между ног у меня тянет.

— Боюсь, потому что вас трое, а я одна, — я перевожу взгляд с паха на лицо Горана.

— Жарко, — заявляет Урош, скидывая куртку, а затем и футболку стягивает.

Задерживаю взгляд на его прессе и грудных мышцах, и сглатываю. Одному простительно быть физически развитым, а вот двое крепких мужиков с кубиками, выдающимися грудными мышцами — это перебор. Воздух сгущается их тестостероном, и мне все тяжелее дышать.

Урош с ухмылкой откидывается на спинку кресла и как бы невзначай хватается за свое достоинство и, глядя мне в глаза, поправляет его сквозь джинсы. И у него тоже совсем не корнишон, что вызывает во мне не только волну слабости, но и паники. Я в немой мольбе смотрю на Йована, а он тоже успел избавиться от пиджака и рубашки, и он, как и его друзья, хорош собой.

Когда моя машина свернула с шоссе, мне надо было подумать не об ужастиках с жуткими хижинами и маньяками, а о порно, в котором тоже есть сюжеты, как милая и наивная красавица случайно забредает к трем мужчинам на огонек.

— Если вам жарко, то можно потушить камин, — тихо предлагаю я и опускаю взгляд.

Мне и самой душно, и между лопаток скатывается капелька пота.

— Открой ротик, — шепчет Урош, и я поднимаю взгляд.

Я, признаюсь честно, не кусок пиццы у рта ожидала, потому что тембр у Уроша — вибрирующий, глубокий и требовательный.

— Открой ротик, — он скалится в белоснежной улыбке. — Нам важно накормить самочку, чтобы соблюсти приличия.

Выбора у меня нет. Я откусываю уголок остывшей пиццы с кусочком ананаса под цепкими взглядами и медленно жую.

— Я могу сама, — проглатываю и нервно облизываюсь.

— Нет, не можешь, — моих губ касается край запеченного теста, — смелее, Мила.

Творящееся безумие можно с натяжкой назвать гостеприимством, ведь меня кормят с рук. Принимаю решение побыстрее расправится с куском пиццы, поэтому стискиваю запястье Уроша и торопливо пожираю угощение большими шматками. Почти не жую.

— Какая ненасытная девочка… — одобрительно урчит Урош, — прелесть.

Мой рот доходит до корочки, и губы касаются пальцев, что удерживают ее. Я поднимаю взгляд и отшатываюсь под приступом дрожжи. Мне кажется, что ухмыляющийся Урош ждал, что я оближу его пальцы. Мысль слишком явственная и будто чужая.

Надо мной со стаканом воды нависает Горан, который, видимо, решил не оставаться в стороне от гостеприимства. Я шумно глотаю размякшее тесто, и он подносит бокал к моим губам.

— Но я могу сама, — слабо попискиваю я.

— Нет, не можешь, — пропускает мои волосы на затылке сквозь пальцы и в следующее мгновение сжимает кулак, запрокинув лицо. — Пей.

И я пью. Маленькими глотками. Часть воды стекает по щекам и подбородку и холодными струйками обжигает шею. Взора не могу отвести от черных и злых глаз, и конечности мои тяжелеют.

Горан со стуком оставляет опустевший стакан, выпускает из стальной хватки волосы и отступает. К креслу шагает Йован и с улыбкой, что напугала бы и серийного маньяка, вытирает мое лицо и шею платком.

— О, милая, — говорит он, с печалью глядя на темные мокрые пятна на моей груди, — так дело не пойдет. Снимай.

Не дождавшись от меня ответа, прячет платок в карман брюк и тянет толстовку за капюшон:

— Руки.

Вскидываю руки, потому что не могу воспротивиться его глухому и урчащему приказу. Когда моя голова скрывается за плотной тканью, я хочу закричать, потому что на секунду я дезориентирована темнотой.

— Тихо, — шепчет Йован и одним рывком освобождает меня из удушающего плена.

Отбрасывает толстовку в сторону, а я вжимаюсь в спинку кресла, съежившись под напряженными взглядами. Мне очень повезло, что я сегодня решила надеть не только мешковатую и теплую кофту с капюшоном, но тонкую маечку и футболку, которые к моему большому ужасу тоже промокли.

— Мы еще не закончили, — Йован с легким укором смотрит на меня. — Мы бы не хотели, чтобы ты простыла.

— Определенно, — тихо соглашается Урош, вперившись взглядом в мою грудь.

— Мы же о тебе заботимся, милая Мила, — хмыкает Горан, — ночи тут холодные и можно подхватить воспаление легких.

Глава 6

Я не успеваю даже пискнуть, как Йован подхватывает меня за подмышки и поднимает, глядя в глаза. Мои ноги не касаются пола, а сама я в его руках как тряпичная кукла. Я прикладываю к бородатому лицу ладонь, и вместо пощечины у меня выходит ласковое поглаживание. Поросль на лице Йована густая и жесткая, и я думаю о том, что при поцелуе мне будет щекотно. Я чувствую терпкий и едкий запах виски.

Зрачки Йована расширяются, будто он прочитал мои мысли. Я сипло и с присвистом выдыхаю, хотя планировала сказать, что он не так меня понял и нечего тут лезть в чужую голову. Язык меня не слушается, тело как мешок с горячим песком, а конечности — неуправляемые ветки.

Шагает, удерживая меня за подмышки, и продолжает смотреть мне в глаза. Я не могу отвести взгляда, но очень стараюсь хотя бы моргнуть. Тщетно. Усаживает у камина на медвежью шкуру и отступает. Я на него оглядываюсь, а затем перевожу взор на Горана и Уроша, застывших каменными изваяниями у кресел.

— Высока вероятность, господа, что мы глотки друг другу перегрызем, — тихо заявляет Йован и с хрустом разминает шею.

Угрюмо и напряженно переглядываются, и, клянусь, их глаза вспыхивают желтыми огоньками.

— А так как у нас тут тайный клуб Альф, то мы не остановимся на первой крови, — Урош пропускает волосы сквозь пальцы и сердито ими встряхивает.

— Если ты примешь поражение, — Горан переводит на него взгляд, — так уж и быть, я тебя пощажу. Мы, в конце концов, друзья.

— Я самомнение твое поубавлю, — Урош с рыком обнажает на него зубы. — И откусить нос другу отдельное удовольствие.

Воздух трещит агрессией и неприязнью. Кулаки сжимают и лишних резких движений не делают, но в любой момент они кинутся друг на друга, чтобы что-то доказать и отвоевать право на… самку?

А самка у нас кто? Женщин я тут не вижу и получается, что бесятся три пьяных мужика из-за меня. И если я сейчас не вмешаюсь, то быть беде. Они покалечат друг друга, разнесут дом, а после, если останется кто-то из них живым, и меня ждет незавидная участь. Чуйка верещит, что нельзя позволить им проявить акт агрессии, иначе по одному месту пойдет их дружба и я останусь крайней. И меня обвинят в возможном убийстве и смерти друзей. И не выйду я тогда из леса.

— А давайте жить дружно, — тихо говорю я.

Три пары желтых глаз обращены на меня. Это не люди, а настороженные и подозрительные звери, а я маленькая слабая девица, от которой зависит итог сегодняшней ночи. И я не желаю, чтобы она окрасилась кровью и ненавистью.

Я человек дружелюбный и считаю, что в любой сложной ситуации можно найти компромисс, который уже как бы был озвучен. Пеперони, етить ее налево, ананасы и ветчина с сыром. Три пиццы и три девственных отверстий у гостьи в мокрой футболке. Я разгадала ребус, какая я молодец.

— Мне ведь бессмысленно убегать? Так?

Кивают.

— Зверя тогда не сдержать, милая Мила, — глухо отвечает Йован, а на шее у него пульсирую вздутые вены.

— А что нужно сделать, чтобы зверя сдержать и утихомирить? — поглаживаю пальцами жесткую шкуру, чтобы самой успокоиться тактильными ощущениями.

— Его утихомирит кровь или секс, — урчит Горан. — А лучше и то и другое. Потрахаться после охоты самое то.

— После медведя, да? — хрипит Урош и голодно сглатывает.

— Определенно, — соглашается Йован.

Надо переключить возбуждение и агрессию на бедного мишутку и сыграть на охотничьем инстинкте и голоде, чтобы они вновь скрепили дружбу. Если Горан, Йован и Урош прежде не делили женщину, то, вероятно, не раз бывали на совместной охоте.

— Никогда не пробовала медвежатину.

И это правда. Я знаю какая на вкус говядина, свинина, курица и индейка с уткой, а вот экзотического мяса я не пробовала, но любопытно. Я предполагаю, что медведь не очень вкусный и жесткий для моих зубов, но, может, я неправа и его плоть сладкая и нежная.

— Дама изъявила желание искушать медведя? — Горан хмурит черные брови, и его низкий тембр отдает в сердце вибрацией страха.

Киваю. Я прекрасно понимаю, что если мне притащат мертвого медведя, то мне придется его продегустировать, в ином случае Горан насильно меня им накормит, как и водой напоил.

— А пиццей ты не наелась? — Урош с подозрением щурится на меня.

— Я не люблю пиццу.

И это тоже правда. От нее мне потом в животе тяжело. Мой желудок с трудом переваривает тесто из белой муки, но редко в каких пиццериях можно встретить пиццу на ячменной или овсяной.

— Я же говорил, что пицца твоя — херня, — Горан злобно огрызается на обескураженного и обиженного Уроша.

— Ты же человек, — Йован недоуменно вскидывает бровь, — а люди любят пиццу, бургеры, сэндвичи. Хлеб со всякими добавками. И часто с сомнительными. Например, с маринованными огурцами.

— Люблю огурчики, но без хлеба. Приятно хрустят, — шепчу я. — Хрум-хрум.

— Как лапки мышей, — соглашается Урош и кивает.

— Я за медведем, — зло ухает Горан и размашисто шагает прочь. — Все эти ваши огурцы из той же песни, что и ананасы.

Урош ревниво переглядывается с Йованом, и они тоже выходят из гостиной, воинствующе разминая могучие шею и плечи. Под треск огня я нервно почесываю щеку. Они реально ушли на охоту?

Встаю, подхожу к окну и выглядываю на улицу. Стягивают штаны, нервно отбрасывают их на траву и оборачиваются. Отступаю, прикрыв рот ладонью. Глаза в ночи полыхают желтым инфернальным огнем, и зверь в их крови возжелал меня.

Глава 7

Минут пять выхаживаю по гостиной, пребывая в трансе, а затем резко трезвею. Взгляд проясняется, и я понимаю, что нахожусь в доме посреди мрачной ночной чащи. Я привезла пиццу трем странным мужчинам, а они в лес ушли. Голые. На охоту и медведя искать. Я, конечно, не эксперт, но даже я знаю, что не каждое ружье эффективно против мишуток. Они собрались напугать зверя наготой до обморока? Ерунда какая!

Достаю телефон. Связи так и нет. Мой взгляд падает на пиджак и рубашку, что лежат на комоде, и я минуту в нерешительности жую губы. Невежливо и невоспитанно шариться по чужим карманам, но ситуация у меня сложная. Я столкнулась с безумцами и мне надо спасать свою шкуру.

Лезу в карманы пиджака и нахожу ключи от машины. Взвизгнув от радости, прикрываю рот пальцами и озираюсь по сторонам, будто меня могут услышать. Выбегаю из гостиной, спотыкаюсь о свои же ноги и чуть не падаю, но вовремя хватаюсь за стену. Перевожу дыхание и выскакиваю на улицу под ночное небо.

Внедорожник внутри отделан кожей, матовыми панелями и украшен небольшой висюлькой на зеркале заднего вида: три пестрых перышка и крохотный птичий череп. Передергиваю плечами. Жесть какая. Бедная птичка. Касаюсь кнопки “start” под баранкой руля, и мотор мягко и едва слышно урчит.

Сжимаю руль и жму на педаль газа. Машина срывается с места, и из меня рвется истеричный хохот. Спаслась! На меня, наверное, можно повесить угон авто, но я не буду ждать возвращения голых охотников, которые после медведя займутся мной. Странно, почему я уверена, что они справятся с мишкой? Даже енот в состоянии загрызть нагого и беззащитного человека.

Я не припомню того, чтобы лесная дорога, по которой я сюда приехала, так юлила. Поворот за поворотом. То налево, то направо, а еще туман зловещий стелется по траве и под кустами. Когда машина выныривает из леса к дому, я начинаю нервничать. Как так?

— Плохо, — шепчу я. — Очень плохо.

Озноб бежит по лопаткам, и я резко проворачиваю руль. Я обязана покинуть лес, потому что волчий вой, что доносится из ночных теней, не обещает мне ничего хорошего. Мне сказали, что бессмысленно бежать, но я ведь самая умная! Проклятье!

Я в очередной раз выезжаю к дому со зловеще горящими во мраке ночи окнами. И в третий, и в четвертый. Меня трясет от паники, лоб покрыт капельками холодной испарины. Лес меня не выпускает.

— Черт! — я бью ладонями по рулю и вновь еду среди ночных теней и тумана.

Опять я у проклятого дома. Выползаю в ночь, пинаю колесо и хватаюсь за голову, оглядываясь по сторонам. Мне крышка. Шорох, и я закрываю глаза. Нельзя бежать. Нельзя. Нельзя. Как бы ни хотелось мне сорваться с места с криками, это плохо кончится. Я из гостьи и курьера обращусь в жертву и добычу.

Холодный нос лезет под штанину, и я с криком падаю и отползаю от шипящего жирного енота, который неуклюже пробегает мимо и скрывается в ночи. Над головой с уханьем пролетает черная тень, а холодный воздух и туман вибрирует волчьим воем. Подгоняемая ужасом поднимаюсь на четвереньки, с трудом встаю на ноги и бегу к крыльцу под визг кабана, который выскакивает под свет фар. Во рту расползается кислый вкус страха, под шиворот ныряет холодный ветер, и я влетаю за входную дверь, которую с оглушительным грохотом захлопываю. Приваливаюсь к ней спиной, часто и прерывисто дышу.

Мне обещали не жуткий дом и лес с диким зверьем, когда принимали в курьеры, а хорошие чаевые, свободный график и бонусы. Ах да. Еще оплату бензина, планового техосмотра и брелок на ключи с кепкой, которые мне обещали выдать завтра. Завтра. Доживу ли я хотя бы до рассвета в трезвом уме и твердой памяти?

Шагаю в гостиную, вытягиваю из кованной стойки у камина кочергу и сосредоточенно помахиваю ею. Есть ли у меня шанс отбиться ею от трех мужиков? Они медведя не боятся, а он будет со своими когтями и клыками пострашнее тощей девицы с кочергой. Пока ударю одного, второй и третий меня схватят и обездвижат.

Приставив кочергу к столику, вскрываю жестяную банку пива и жадно присасываюсь к ней. Мне надо перебить этот мерзкий вкус кислятины на языке и нёбе. Мой разум горит, и алкоголь должен притупить панику и смыть с сердца липкий и склизкий страх. Теплое пиво отдает приятной горечью, терпкостью солода, и я осушаю банку до дна.

Оседаю на пол, опираюсь на кочергу слабыми руками и прижимаю лоб к деревянной и резной рукояти. Даже если меня начнут искать после нескольких дней или недель отсутствия, то вряд ли добровольческие отряды и полиция выйдут к дому из серого камня. Лес не позволит им пройти.

Возможно, я сплю, и мне снится кошмар. Либо я съехала в кювет, и сейчас мой мозг ловит предсмертные видения. Я не хочу признавать, что попала в лапы чудовищ, чьи глаза горят волчьим огнем. Магии не существует. Оборотни живут только в сказках, а дороги, даже лесные, не меняют своего направления. Реальность и без всего этого безумия жестока.

Слышу шаги. Они приближаются и затихают. Чую густой запах крови, тяжелое дыхание над собой и взгляды на затылке. Даже дюжина мужчин не справится с диким медведем без оружия. Они его не поцарапают и ухо вряд ли откусят.

— Время ужина, милая Мила, — хрипит низкий и утробный голос Горана.

Глава 8

Отрываю лоб от рукояти кочерги и оборачиваюсь. Стоят красавцы. Голые, в бурых разводах, а их мужская гордость подрагивает, разбухает и поднимается. Крайняя плоть натягивается, соскальзывает и обнажает налитые кровью навершия. Я члены вживую раньше не видела. Пару раз натыкалась в интернете на фотографии и то в рекламе, когда в поисках какой-либо информации меня выбрасывало на сомнительные сайты.

Так вот, я знаю, как выглядят мужские гениталии, но я не думала, что однажды перед моими глазами окажутся три пениса. Хотя слово "пенис" вряд ли применимо к тем жезлам из плоти и крови, которые угрожающе направлены на меня. Пенис — это что-то такое аккуратное, небольшое и короткое, а тут… фаллосы. Неудивительно, почему древние греки поклонялись эрегированному мужскому достоинству, потому что я сейчас сама лишилась дара речи и хочу взмолиться о пощаде. Вздутые венки на жилистых стволах особенно пугают.

У Уроша головка розоватая. У Айвана уходит в оттенок бордо, а вот у Горана она багрово-синеватая. У последнего и член сам потемнее, а с размерами у них плюс минус нет разночтений. На глазок я не могу сказать, кто тут чемпион по длине и толщине. Они тут все чемпионы, а я проигравшая.

Я с усилием воли моргаю и поднимаю взгляд. Айван держит в ладонях что-то блестящее, окровавленное и со свисающими ошметками и трубочками. Я не сразу, но все же догадываюсь, что он притащил мне сердце. Перевожу взор на Горана. У него в руках что-то жуткое и напоминает плотную и огромную гроздь с большими округло-плоскими ягодами. Я ничего не знаю об анатомии и внутренностях медведей, но в голову проползает мысль, что это, возможно, почки. Медленно выдыхаю.

А вот с Урошем все понятно. Он небрежно помахивает окровавленным языком и скалится в улыбке. Ох, мама, роди меня обратно. Кочерга тут бесполезна, если они распотрошили мишутку и язык ему вырвали. Я сама чудовище, раз натравила чокнутых монстров на бедного и ни в чем неповинного медведя. Прости меня, косолапый, но я, как беспринципный человек, беспокоилась лишь о своей жизни и о тебе не подумала.

Йован сбрасывает коробку с остатками пиццы на пол и небрежно кидает на столик почки, которые приземляются с влажным чавканьем. К нему же летит язык и сердце. Просто огромное сердце, которое раз, наверное, в семь больше человеческого. Не стоило мне нос воротить от пиццы.

— Ешь, — рычит Горан.

— Сырое? — едва слышно спрашиваю я.

— А что не так с сырым мясом? — он щурится и поскрипывает зубами.

— Люди обычно не едят сырое мясо, — Йован разочарованно чешет бороду. — Вот они и изгаляются с тестом и прочим.

— Она съест, — хрипит Горан.

— Проблюется еще, — Урош кривится.

— А могу какую-нибудь дрянь подхватить…

— Медведь молодой и здоровый… — Горан сжимает и разжимает кулаки, — был.

— Может, — я слабо улыбаюсь, — мишутку… — я сглатываю ком тошноты, — его части хотя бы поджарить?

— Она над нами издевается, — ноздри Горана раздуваются от ярости.

— Или запечь? — тихо предлагаю я.

— Я ни разу не видел, чтобы люди ели сырое мясо, — резонно говорит Урош и со смешком добавляет. — Даже по праздникам.

— Едят, — Йован оглаживает бороду, — но тонкими ломтиками или фаршем. И совсем немного.

— И не медведя, — сипло шепчу я, — а сертифицированную говядину.

— Ты просила медведя, а не корову, — утробно урчит Горан. — Ешь.

Я перевожу взгляд на камин, в котором тлеют и потрескивают угли, а затем смотрю на Горана:

— Я просила медведя и я его продегустирую, но не сырого.

Вау. И откуда во мне столько бесстрашия и спокойствия? Пиво заговорило? Трезвой я бы, наверное, расплакалась, а тут стерва прорезалась. Я встаю под тяжелыми и темными взглядами, и члены синхронно вздрагивают под сдавленные выдохи.

— Мне нужен для начала нож, господа.

— Вот сука, — порыкивает Горан и шагает к комоду.

Зря я тяну время. Тот же Горан, когда доберется до меня, живого места не оставит.

— И сковорода.

— Нет у меня сковороды, — Горан выдвигает ящик комода и через секунду шагает ко мне со складным ножом, чья рукоять украшена белой костью. Вручает мне его и опять рычит. — Ты зря нас дразнишь, милая Мила.

— Я не в состоянии переварить сырое мясо. У меня желудок слабый, — я с щелчком раскрываю нож.

Пырнуть его, что ли? Нет, нельзя. Я должна быть осторожной, а не идти на поводу страха. Напоминаю себе, что медведю вырвали язык, сердце и почки, и ни на одном из моих пленителей нет ни царапины. Я шмыгаю и опускаюсь перед столиком на колени. Беру пустую пивную банку и с жутким скрежетом спиливаю верхушку, дно и режу жестяной цилиндр. Аккуратно распрямляю его в лист.

— Что ты делаешь? — глухо интересуется Йован.

— Сковороды ведь у меня нет, — тянусь к другой пустой банке и повторяю с ней те же манипуляции.

Рассаживаются в кресла и угрюмо смотрят на меня.

— Давай ты, — Урош сжимает подлокотники, — просто побежишь, а? И не машину угонишь, а ножками топ-топ?

Сосредоточенно режу третью банку, а потом и четвертую.

— Упрямая, — одобрительно посмеивается Йован. — И хитрая.

— А толку? — Горан откидывается и ноги вытягивает, бесстыдно почесывая заросли на лобке.

— Вон как мы ее охаживаем, — Йован пропускает волосы через пальцы и массирует голову. — Как ни одну другую сучку.

Заглядываю под стол и подхватываю пятую банку, в которой плещутся остатки пива. Я опрокидываю в себя теплое пойло и протыкаю тонкую стенку острием ножа.

— Люди забавные, — задумчиво изрекает Урош. — Одно удовольствие за ними наблюдать.

Я поднимаю на него взгляд:

— Ты так говоришь, будто сам не человек.

— А я и не человек, — он с превосходством ухмыляется. — Да ты и сама уже все поняла. Разве нет, милая Мила?

— Это только догадки, — я облизываю пересохшие губы. — И я хочу услышать от вас, кто вы такие.

Глава 9

Урош одаривает меня кривой ухмылкой и вскидывает голову к потолку. Воздух вибрирует от его утробного воя. К нему присоединяются Йован и Горан, и я тону в их густой волчьей песни. Комната плывет перед глазами, сердце леденеет, и я зажмуриваюсь, опустив лицо. Руки трясутся, меня рвет на части от желания вскочить и побежать прочь от чудовищ, что лишь притворяются людьми.

— Смотри-ка, сидит, — одобрительно хмыкает Йован.

— И еще в сознании, — сердито цыкает Горан.

Промаргиваюсь, выдыхаю и тянусь к окровавленному медвежьему языку. Разделочную доску просить нет смысла, поэтому я отрываю от коробки из-под пиццы кусок картона.

— Я по голосу понял, что ты милашка.

Игнорирую Уроша и срезаю с языка тонкие ломтики, которые раскладываю на жестяном листе. Затем отрезаю кусок от сердца и его делю на тонкие слайсы. Бедный мишка. С трудом отрываю от мясистой грозди упругие почечные дольки. Все пальцы, нож и картонка в крови.

Через пять минут под молчаливыми и гнетущими взглядами я раскладываю импровизированные “сковородки” с ломтиками медвежьей плоти на тлеющих углях и сажусь перед камином в позу медитирующего мудреца.

— Наглая, — заявляет Горан, а я переворачиваю скворчащие ломтики мяса острием ножа.

Пахнет иначе, чем говядина. Аромат более насыщенный, резкий и терпкий, но рот все же заполняется слюной. Слышу за спиной чавканье, звериный рык, и не оборачиваюсь. На загривке от звуков и животного урчания волосы поднимаются. Если оглянусь и увижу волков вокруг стола или мохнатых образин, то точно потеряю сознание, а я предпочту хоть как-то контролировать ситуацию.

Когда между лопаток тыкаются влажные носы и зарываются в волосы под затылком, я стискиваю зубы и немигающим взором смотрю на угли. Обнюхивают, фыркают и ворчат, переговариваясь между собой. Кто-то наглый поддевает мордой край футболки на пояснице, и я с шипением оборачиваюсь, сжимая нож.

Три огромных волка передо мной. Черный, с рыжеватыми подпалинами на боках и третий с песочной шерстью и светлыми разводами на спине. Облизывают кровавые пасти, навострив уши.

— Я еще не поужинала.

Черный щурится и клыки с рыком скалит, высказывая мне пару ласковых. Рыжий разворачивается и выходит из гостиной, лениво помахивая хвостом, но неразборчивым бурчанием обещает вернуться. Ему надо душ принять и другим советует. Песочный смачно проводит по моему лицу языком, игриво отпрыгивает, вскинув морду, и косит на меня хитрые глаза. Затем крутанувшись вокруг своей оси, скачет прочь.

— Ты тоже грязный, — я сглатываю, глядя в желтые глаза черного волка.

Отвечает мне злобным рыком, щерится и нос облизывает. Очень уж я его раздражаю, и я не смею указывать Альфе, что он грязный. Он и сам об этом знает. Сучка. И заставит языком слизывать с него медвежью кровь, если он так решит.

С жутким хрустом костей выгибается в спине, раздается в размерах и встает на задние лапы. Когтистые пальцы вытягивают, суставы с щелчками выворачиваются и надо мной нависает мохнатое чудище, от которого пахнет кровью, шерстью и чем-то мускусным.

У меня мозг сжимается, нейронные связи, которые ответственны за восприятие реальности, вспыхивают огнем и затухают. Мы отказываемся верить в оборотней, в их мускулистые лапы, хвосты и клыки. Я сплю и вижу кошмар, а раз это сон, то я просто дождусь пробуждения.

— Кричи, — Горан стискивает мой подбородок в пальцах, и его когти впиваются в кожу.

— Я не могу, — шепчу, и по позвоночнику бежит озноб. — Я бы хотела покричать, но не могу.

— О, я тебя заставлю кричать, — наклоняется и его нос почти касается моего, — но после твоего ужина.

Я роняю нож и уже не против нырнуть в беспамятство. При желании Горан может мне откусить лицо, а когтем легко вскроет глотку.

— Рыдать будешь от моего члена, — клыки обнажает и злобно выдыхает в лицо. — Будешь умолять остановиться.

Говорит отвратительные и пугающие вещи, а у меня от его рыка кровь приливает к низу живота и промежности. Мне страшно, я на грани обморока, а тело запускает те процессы, которые сейчас совершенно неуместны.

— Я готова умолять, чтобы ты и твои друзья не начинали, — сдавленно отвечаю. — Дайте мне уйти.

— Я чую твой запах, милая Мила, — хрипит и зубами поскрипывает. — Маленькая шлюшка.

Отпрянув, покидает гостиную пружинистым шагом, а я возвращаюсь к мясу. Переворачиваю поджаристые ломтики и складываю их на кусок картонки. Лезу в коробку, в которой лежит нетронутая пицца с пеперони и подхватываю пальцами пакетики с оливковым маслом и острым соусом. Жаль соли нет, но чем богаты, тем и рады.

Сидя на шкуре, внимательно пережевываю кусочек медвежьего языка. Не сказать, что я восхищена, но съедобно. Будь у меня в распоряжении сковородка, специи и нормальная плита для готовки, то получилось бы куда вкуснее, но увы.

Сердце жесткое, почки отдают мочевиной, что неудивительно, ведь их надо перед жаркой, варкой и тушением вымачивать в молоке. Соус и оливковое масло немного спасают ситуацию.

Тщательно жую каждый кусочек, не тороплюсь и тяну время. Не прельщает перспектива кричать и рыдать от членов оборотней, пусть и трусы у меня мокрые. Если я и планировала терять девственность, то с человеком и по любви, а тут… Перевожу взгляд на лезвие ножа, что крепко держу в руке. Если я не могу чудищ отправить на тот свет, то себе глотку полоснуть в состоянии.

— Нет, — надо мной склоняется Йован с влажной бородой, с которой срывается несколько капель воды, и вытягивает из моих пальцев нож. — Даже не думай.

Глава 10

Я оглядываюсь на Йована и выдыхаю. Вокруг бедер обмотано полотенце, которое, конечно, недвусмысленно натянуто над внушительным бугром, но, в принципе, все приличия соблюдены. Относительно. Грудь и пресс у него все еще голые, но мужчинам простительно оголять торс.

Вертит нож в руках и смотрит в глаза. С бороды падают редкие капли воды, приземляются на мускулистую грудь и стекают струйкой к напряженным кубикам живота. Влажные волосы зачесаны назад. Так, оскорблениями не кидается и лицо не лижет.

— Я хочу домой.

— И?

Видимо, для Йована недостаточно моего страха и желания свалить из леса, чтобы проникнуться ко мне эмпатией и жалостью.

— Ты мне кажешься самым адекватным…

— Как интересно, — с щелчком закрывает нож и вскидывает бровь, — в ход пошли женские хитрости и попытки нас стравить?

— Стравить? — я хмурюсь и качаю головой, — нет… я о том, что ты бы мог поговорить со своими друзьями и донести им, что мне тут не место.

— Спешу напомнить, что единственный, кто выступил резко против того, чтобы ты здесь осталась, был Горан, — Йован холодно мне улыбается.

Задумчиво вытягиваю губы в трубочку и шевелю ими слева направо и обратно. Есть у меня такая дурная привычка, которая прорезается, когда я напрягаю мозги. Йован внимательно наблюдает за мной, а бугор под полотенцем с угрозой приподнимается.

— Но теперь Горан очень даже за то, чтобы я осталась…

Молчит и взгляда от губ моих не сводит. Я бы, конечно, могла попытаться сыграть в хитрую и коварную гостью, которая решит соблазнить одного из трех друзей, чтобы он решил отстоять меня, но… Как-то это стремно и нечестно. Забавно сейчас рассуждать о честности к мужикам, которые вознамерились меня на троих поделить.

От Йована тянет терпким хвойным мылом, и не химозной отдушкой. Он будто повалялся в свежих зеленых иголочках и потерся мхом. Приятный аромат, и я спешу об этом поделиться:

— Мне нравится, как ты пахнешь

А затем удивленно моргаю, потому что я не хотела одаривать Йована тихим комплиментом со смущенной улыбкой. Я должна думать, как мне выбраться из леса и избежать жаркой ночи с рыданиями и криками. Кричать я точно буду. Три мужика это вам не шутки.

— Можешь меня понюхать, — улыбка Йована смягчается, а полотенце едва сдерживает восставший член.

Щеки и уши горят, и я смущена до онемевших пальцев предложением рыжим бесстыдником, но я принимаю его. Я разворачиваюсь, поддаюсь в его сторону и медленно втягиваю носом запах хвои у его бедра. Поднимаюсь чуть выше и правее к паху и рвущемуся сквозь полотенце члену. Что я творю? Это же странно обнюхивать мужика, пусть он и приятно пахнет чистотой!

Сползает полотенце. У лица, буквально в нескольких сантиметрах, покачивается эрегированное естество. Мошонка от моего выдоха подтягивается, съеживается, приподнимая яички, и я медленно отстраняюсь, но Йован пропускает мои волосы сквозь пальцы. Неторопливо и ласково.

А затем рывком вдавливает лицо в пах с низким горловым рыком. По его телу пробегает сильная дрожь, которая перекидывается на меня. Сквозь хвою пробивается терпкий мускус, и от этого густого запаха возбуждения сознание плавится и бежит волной по спине. В голове вспыхивает желание удовлетворить, порадовать ласками и принять Йована.

В груди разгорается нездоровый восторг. Он такой большой, сильный и горячий. Он должен немедленно повалить меня на шкуру, порвать футболку, штаны и трусики. Перевернуть на живот и взять меня без предварительных ласк и прелюдий.

Задыхаюсь от его амбре похоти, уткнувшись в жесткие завитки волос, и на шумном выдохе касаюсь пальцами теплой кожи твердой плоти. Чувствую под подушечками вздутые венки и в трепете спускаюсь к бархатным яичкам в редкой поросли мягких волос, а затем, осмелев под искрой тягучего желания обхватываю каменное основание. Пальцы едва смыкаются.

Йован тянет за волосы, запрокинув мое лицо. Я громко выдыхаю, утопая в тягучей нежности к нему. Поцелуй меня, дай зарыться носом в твою шикарную бороду и позволь прижаться нагим телом, чтобы почувствовать тебя. Меня охватило безумие, и я наслаждаюсь его всполохами.

— Ты не доела, — сузив желтые глаза, выпускает меня из хватки.

— Что?

Он указывает сердитым взглядом на камин. Я оборачиваюсь, с недоумением взираю на пару жестяных листов на остывших углях с кусочками мяса и разжимаю слабые пальцы. Сквозь минутное помешательство прорастают нити трезвости. Рука сползает по бедру Йована вниз.

— Вот черт, — я издаю то ли клекот, то ли всхлип отчаяния.

Я пощупала мужские гениталии, и я впечатлена до глубины своей жалкой и слабой душонки. Во-первых, как он в меня поместится, а, во-вторых, почему я еще в сознании, а не грохнулась от переизбытка чувств в обморок? Это одно из самых ярких потрясений за последние два года. До этого меня шокировала соседка по комнате и голый зад ее парня, которому она отсасывала, подстелив под колени мою подушку. Подушку потом я с матерками и скандалом выкинула. Хорошая была подушка, дорогая и ортопедическая.

— Сдержался? — в гостиную вплывает Урош и встряхивает влажными волосами, поднимая веер брызг. — Сколько в тебе, дружище, выдддержки. Я восхищен.

— И она с каждой минутой истончается, — Йован подхватывает полотенце с пола и обматывает его вокруг бедер. — Ешь, Мила.

Глава 11

— Она должна уйти, — в гостиную возвращается разъяренный и полуголый Горан.

Волосы и борода влажная, хлопковые штаны в темных пятнах и прилипли к мускулистым бедрам и крепкой заднице. Я жую кусок медвежьего сердца и предполагаю, что он после душа не воспользовался полотенцем. И правильно, все эти тряпки махровые для слабаков.

Урош и Йован, сидя в креслах, мрачно переглядываются. Я удивлена благородством Горана, который после холодного душа немного пришел в себя. Надолго ли?

— Ей здесь не место и это мой дом, моя территория, — урчит Горан и на меня не смотрит.

У меня мурашки от его низкого и глубоко голоса. Вот совсем нет желания оспаривать его территорию и дом. Я готова с почтением поклониться и уйти, но не забываем, что тут еще два самца, заинтересованных в моем благоухающем и девственном теле.

— Без проблем, — Йован улыбается. — Я отвезу ее к себе.

Не хочу я никуда ехать, кроме как домой. Вот надо мне менять одну лесную чащу на другую? Лучше бы меня спросили, чего я хочу и куда меня, такую красивую и сытую, отвезти.

— А чего это к тебе? — Урош возмущенно вскидывает бровь. — Напоминаю, я пиццу заказал, ага? И фактически Мила пришла на мой зов.

Воздух опять сгущается клокочущей неприязнью и вибрирует нарастающей злобой. Было глупо верить, что они вновь не начнут чудить.

— С вами двумя я ее не оставлю, — Горан щурится и урчит, сжимая кулаки. — Ее надо вернуть в город.

Про город было сказано с затаенным сомнением. Это плохо. В крови Горана просыпается похоть и гнев, что он не может взять и утащить гостью без лишних разговоров в спальню.

— Утром и вернем в город, — Урош встает и тянется к футболке, — меньше народа, больше… — ехидно смотрит на Горана исподлобья, — больше свободных дырочек.

Отбрасываю жестянку. Не осознав порыва души, кидаюсь к оборотням и буквально вклиниваюсь между ними, вскинув руки и глядя в глаза Горана, который замер с занесенным кулаком. У него отличная реакция.

— Спокойно, мальчики, — сипло шепчу я, — вы же друзья и глупо из-за малознакомой девки тут устраивать мордобой с возможным печальным исходом.

— Из-за девки с течкой, — рычит Горан, и его верхняя губа дергается и приподнимается.

— У женщин не бывает течки, — едва слышно отзываюсь я и еще тише добавляю. — Овуляция.

Урош делает шаг в сторону и я тоже. Опять между Гораном и ним. Что я делаю? Пусть поубивают друг друга, глотки и хвосты повырывают, а я посижу и понаблюдаю за тем, как три мудака доказывают друг другу, кто из них Альфачий Альфа. Темная половина меня очень не против насладиться жестоким зрелищем.

— Самое время попросить Горана встать на твою защиту, — язвительно отзывается Йован, развалившись в кресле, но от меня не скрыть за расслабленной позой готовность в любой момент кинуться в драку.

— Я не буду этого делать, — страх оплетает лодыжки.

— Почему? — зло и оскорбленно хрипит Горан. — Думаешь я слабак?

Да твою же дивизию. Как тяжело с тремя мужиками, которые налакались пива и виски и теперь решили подраться.

— Я так не думаю, — приблизив лицо к лицу Горана, вглядываюсь в его желтые волчьи глаза, — я против того, чтобы вы друг друга покалечили. Что тут непонятного? Выдохни, Горан. Дружбу на залетных женщин не разменивают.

Улавливаю позади движение, и разворачиваюсь к Урошу, который резко шагает в сторону.

— И ты успокоился! — толкаю его в грудь.

Его лицо удивленно вытягивается, и он в растерянности встряхивает влажными волосами.

— Мне вам лекцию прочитать, почему надо ценить дружбу? — я оглядываю напряженных и молчаливых оборотней, а потом топаю ногой. — Хватит думать членами!

— Тяжеловато думать головой, когда весь дом тобой провонял, — Йован поглаживает подлокотник пальцами, глядя на меня исподлобья. — Ты сама пять минут назад и слова внятного не могла сказать.

Справедливое замечание, от которого я на секунду смущаюсь и чувствую вину. У меня реально мозги отключились от запаха Йована, но сейчас я в себе и мне важно утихомирить оборотней, пусть я не верю в их существование.

— Ты должна выбрать, — глухо порыкивает Горан. — Это тебе не на охоту втроем выйти. На словах мы готовы поговорить о компромиссах и пиццах…

— Да, — Урош приосанивается и затягивает узел полотенца, обмотанного вокруг бедер, — выбирай.

— Сделай выбор и мы его примем, — сузив глаза, кивает Йован.

Брови ползут на лоб от заманчивого предложения. Вот прям всю свою короткую жизнь сидела и мечтала, как я попаду в лес и буду выбирать из трех мускулистых красавцев с большими членами мужика на ночь. Я злюсь, но не могу понять почему.

И так. С одним мне будет легче и проще, чем с тремя. Это неоспоримый факт. И дело даже не потере девственности, а в коммуникации и возможности выйти на адекватный диалог. Сейчас никто из них не будет меня слушать: они кипят ревностью и конкурируют между собой в агрессии, самцовости и крутости. Я попала в мир животных и очень жаль, что я не любила смотреть документалки про диких хищников, а предпочитала романтические комедии.

И по каким мне критериям выбирать? Я не успела особо проникнуться к кому-то большей симпатией и доверием. Не было у нас времени за милыми беседами узнать друг друга поближе.

— Выбирай.

Глава 12

— Выбирай! — рявкают оборотни и я, вздрогнув, отступаю.

— Эники-бэники? — тихо спрашиваю я.

Полное недоумение на их лицах, а в глазах растерянность.

— Что за эники-бэники, Мила? — хрипит Горан, сжимая кулаки. — Или кто?

— Это детская считалочка, когда надо выбирать водящего, — смущенно тру нос.

Переглядываются, и Йован накрывает лицо рукой. И глухо смеется, с нотками отчаяния. Урош приподнимает брови и изумленно прищелкивает языком.

— Что? — я развожу руками в стороны. — Что опять не так? Я вас в первый раз вижу, как мне выбирать? Или эники-бэники или не буду выбирать.

Скрещиваю руки на груди, а сама понимаю, что сморозила откровенную глупость. Как не выбирать-то? Их много! И все такие разные! Мышцы бугрятся, глаза горят, члены рвутся сквозь ткань и взывают о ласках.

— Она издевается, — Горан выдыхает через нос и смотрит на напряженного Уроша, а затем на Йована, который так и сидит с лицом в руке, — напомните, почему мы с ней возимся?

— Потому что она девственница, — Урош сглатывает, — слабая самка человека и потому что милашка.

Я туплю глазки, смущенная его очаровательной улыбкой. Мне приятно и тепло от его комплимента, пусть перед этим он обозвал меня самкой человека.

— Тебе будет со мной хорошо… — его шепот обволакивает и ватными шариками забивается в уши.

У каждой девочки есть мечта о дерзком, но ласковом бунтаре на хищном черном байке. Я представила, как прижимаюсь к спине Уроша, как скрипит кожаная куртка, урчит мотор и как ветер треплет мои волосы. Затем где-нибудь в темном переулке он с визгом колес тормозит байк и тащит меня тень, а там рвет мои штаны и трусики… Стоп, мы это уже проходили с Йованом.

— Обойдемся без порванных штанов и трусов, — мотаю головой, отгоняя жаркие фантазии. — С вами их не напасешься.

— Предлагаю, джентльмены, выйти на улицу и там переговорить без дамы, — Йован отрывает ладонь от лица. — Без эников-бэников выяснить, кто эту сучку сегодня покроет.

— Согласен, — рыком отвечает Горан.

А Урош решительно срывает полотенце, и я аж вскрикиваю от неожиданности, потому что его член агрессивным маятником покачивается.

— Как же вы меня, сука, все раздражаете, — Йован тоже скидывает полотенце.

Прикрываю рот ладонью и с ожиданием смотрю на Горана. Как он выйдет из положения? Ему по-хорошему тоже надо рвать штаны, чтобы выглядеть брутально и опасно, а не стягивать их, а потом переступать. Это точно подпортит эффект. Урош вот удачно с полотенцем дело провернул. Я прониклась.

Лицо Горана с хрустом вытягивается, а сам он покрывается шерстью и раздается в росте и в ширину. Штаны расходятся по швам. Его примеру следуют Йован и Урош, и в мое сердце вонзаются черные иглы животного страха, и разносится ядом по крови прямо в мозг, сигнализируя ему, что надо бежать. Бежать без оглядки. Мы уверовали в существование оборотней, и эта вера сжигает дотла разум ужасом.

Я разворачиваюсь. И… Падаю! Падаю, етить их в волчьи хвосты, потому что ноги подкашиваются и силы разом меня покидают. Меня ловит чья-то лапа за ворот футболки, а еще две усаживают в кресло, по которому я растекаюсь и роняю голову на плечо.

— Воды, — рычит мутная реальность.

Меня окатывают холодной водой, а я лишь всхрапываю, утопая в вязкой слабости и тихих ударах сердца. В ноздри заползает едкий запах и пробивается через слизистую к мозгу. Я чихаю, выныривая из мглистого омута, и промаргиваюсь. Делаю осторожный вдох, сглатываю и откидываю голову назад. Три обеспокоенных лица передо мной.

— Не деритесь, а, — вытираю лицо от воды.

— Но ты должна… — сердито шепчет Йован.

— Не должна, — хватаю его за бороду и притягиваю к себе, чтобы коснуться его губ легким поцелуем.

Мягко отталкиваю и подаюсь в сторону Уроша, попутно поглаживая Горана по щеке, заросшей жесткими волосами. Еще один трепетный и невесомый поцелуй, и я накрываю третьи губы. Горан шумно выдыхает, и я откидываюсь на спинку кресла.

— Что же, — устало приглаживаю волосы, — я впервые поцеловала трех мужчин… ой, нет, — закрываю глаза, — трех оборотней.

Глава 13

— Я уже как бы настроился вам двоим навалять, — Урош фыркает и хмурится на Йована и Горана.

— Дама попросила нас не драться, — Сердито и недовольно отзывается Йован и сжимает переносицу.

— Эта дама многое себе позволяет, — Горан нервным шагом отходит к окну и вскидывает лицо к потолку, — предлагаю еще выпить.

— Дельная мысль, — кивает Урош и из-под кресла достает связку из шести банок пива.

Я хочу возмутиться, что они и так пьяные, но когда мне вручают банку пива, я соглашаюсь, что выпить точно не помешает. Из леса меня не выпустят, а трезвой я просто свихнусь. Немного протрезвела и чуть не схватила удар.

Пока я открываю банку, мои пленители залпом выпивают пиво, мнут с жутким скрежетом в руках пустые жестянки, глядя друг на друга, намекая, что это могли бы их головы. Я делаю глоток теплого пойла, и замираю, когда Йован переводит на меня взгляд с толикой раздражения и даже ненависти.

Ну, его можно понять. Сидит в кресле девица в мокрой футболке, а он вынужден терпеть и бороться с эрекцией и желанием отметелить друзей, которые тоже имеют на меня виды. В нем, как в двух других, возмущен не только зверь, но и мужчина. Замечательно, мы переходим на следующую ступень взаимодействия, когда во всех бедах виновата женщина. Это же я явилась сюда, испортила вечер и сама себя, блин, не выпускаю из леса.

Я тоже злюсь. У меня не получается так быстро выхлебать пиво, но я очень стараюсь, потому что тоже хочу показать, насколько я раздражена после почти-обморока. Даже не смогли отправить меня в нокаут! Стоило погромче порычать, погавкать!

— Мы не гавкаем, — глухо хрипит Урош. — Мы не собаки, Мила.

И банку я не могу смять в лепешку, как получилось у оборотней, которые невероятно оскорблены моими мыслями о том, что им не мешало полаять для глубокого обморока. Я встаю, ставлю банку на пол и наступаю на нее. Скрежет, и я оглядываю каждого исподлобья. Да, мальчики, это могут быть ваши яйца.

— Что это еще за фокусы? — Горан вскидывает бровь.

— Бесите, — цежу сквозь зубы.

Вынудили меня их поцеловать, а я девочка скромная и мне даже сны эротические никогда не снились. Горан приподнимает бровь и в следующую секунду стены и пол вибрируют от его хохота. Йован и Урош присоединяются к гоготу друга, а мне не остается ничего кроме, как вспыхнуть гневом, как спичка, и стянуть мокрую футболку, что неприятно липнет к коже, а под ней майка на тонких бретельках. Тоже мокрая.

Смех обрывается молчанием, а я откидываю футболку в сторону и понимаю, что моя злость играет против меня. Мне не простят, если я тут в ярости сорву одежду.

— Я мокрая, — пытаюсь оправдаться и накрываю лицо рукой, потому что фраза получилась очень двусмысленной. — Мне надо переодеться.

— Раздеться, — сердито поправляет меня Йован.

— Тогда вы точно глотки друг другу перегрызете, — серьезная отговорка, чтобы не разоблачаться.

— Раздевайся, — Урош ухмыляется и волосюхами своими встряхивает. — Или претворим в жизнь твои фантазии с порванной одеждой.

— Так, может, она этого и ждет? — Горан делает ко мне шаг и скалится.

— Да подавись! — взвизгиваю я, стягиваю майку и застываю изваянием под гнетущим молчанием.

Их взгляды прожигают во мне дыру, а соски набухают, наливаются кровью и тянут легкой болью. Пиво меня, конечно, наделяет смелостью, но она граничит со слабоумием. Смотрят на мою грудь так, будто не думали, что она у меня есть.

— Маленькая, как я люблю, — сипит Урош и сглатывает.

— И соски розовые, — кивает Горан.

— И торчат, — констатирует факт Йован и нервно приглаживает волосы, не отрывая взгляда от моей груди. — Им хоть стекло режь.

Что делать? С визгом прикрыться ладонями? Нелепо и глупо. Такой сценарий проканал бы, если бы кто-то внезапно ворвался в ванную комнату, где я принимаю душ. Отвернуться и заплакать, потому что я — неадекватная девственница, которая сначала оголяется, а потом рыдает?

Происходит нечто странное. Оборотни медленным шагом выхаживают вокруг, настороженно оглядывая меня, и тихо порыкивают, то и дело зыркая друг на друга.

— Господа, — заявляет Йован, — это испытание нашей дружбы. Прежде ей ничего не угрожало.

— Возможно, сама Мать Луна нас испытывает, — Урош похрустывает шеей и разминает плечи, — случайности никогда не бывают случайны.

— Да вы, мать вашу, философы, — Горан отпинывает банку с пути. — Если эту суку кто и привел к нам, то сам черт.

Глава 14

Горан замирает за моей спиной и втягивает носом воздух у шеи, коснувшись теплой ладонью правой ягодицы сквозь ткань штанов.

— Кое-что на тебе лишнее, Мила, — шепчет на ухо.

— Согласен, — глухо отзывается в другое ухо Йован, а Урош глаз не отводит от моей груди.

— Прямо в душу смотрят.

— Мила, — требовательно повторяет Горан и кончиком языка поддевает мочку. — Тебе не только маечку надо снять.

Самое время упасть в обморок. Я не одобряю волчьи драки, но и стриптиз перед тремя мужиками тоже не приветствую. До дрожи в коленях и сиплых выдохов.

— Мила…

Голос Горана проникает под кожу, пронизывает мышцы и оплетает кости, и я снимаю носки. Распрямляюсь и смотрю на окно. Ох, мамочки, не выпутаться мне из жуткой переделки с тремя членами, но время я потяну, пусть и трусы у меня мокрые насквозь. Да и торопиться нельзя, потому что оборотни все еще ревниво друг на друга посматривают и нет-нет, но с угрозой порыкивают.

— Она сняла носки, — Урош, наконец, переводит взор с моих сосков и возмущенно вглядывается в глаза. — Мы не про носки тебе говорили.

— Но их тоже надо снять, — я поджимаю пальцы на ступнях. — А то буду голой и в носках. Это странно.

— Хорошо, — выдыхает Йован в щеку, — ночки сняты. Очередь штанишек.

И накрывает ладонью левую грудь, а Урош ревниво захватывает правую. Горан в это время жамкает ягодицу и мочку покусывает. В голове нет мыслей, только желание уже прийти к финишу волчьих игрищ. Их слишком много, их густое амбре стирает мою личности, подчиняет тело низменным инстинктам.

Стискиваю зубы и подныриваю большими пальцами под резинку штанов и решительно их стягиваю. Отступают и опять переглядываются, оценивая ситуацию на наличие попыток задоминировать меня и перейти тонкую грань временного перемирия.

— Трусики у тебя забавные, — сдавленно говорит Урош то ли в желании разрядить обстановку желтыми утятами на хлопковых шортах, то ли реально удивлен моим странным выбором белья.

Ну, извините! Я не планировала свиданку с тремя пьяными оборотнями в ночном лесу! Да у меня и нет особенных трусов для таких ситуаций.

— Они удобные, — я сглатываю и сжимаю кулаки.

Какая дикость. Стою в трусах перед тремя мужчинами, чьи эрегированные хозяйства и не думают падать, и не предпринимаю попыток сбежать. Нет. Я не переживу насилия с их стороны, а они вряд ли будут в состоянии сдержаться, если я сорвусь с места. Могут в запале неистовой страсти и злобы покусать меня и когтищами своими исполосовать.

— Снимай, — шипит Урош и руку протягивает.

Подчиняюсь. А что мне делать? Вернусь из леса и оставлю честный отзыв на службу доставки от имени сотрудника. Предупрежу, чтобы девочки не покупались на бонусы, кепки и даже на брелки, а если позарились, то пусть отказываются от сомнительных заказов в лес.

Вскидываю подбородок и вручаю трусы Урошу, который обнажает зубы в улыбке и зарывается носом в утят. Я от неожиданности охаю и отшатываюсь, а меня за плечи сзади хватает Горан. Урош с шумом втягивает воздух, а затем вскидывает лицо к потолку. Мышцы его на шее, плечах и груди бугрятся, и он сквозь зубы глухо рычит.

— Зачем? — жалобно поскуливаю я.

— Запомню твой запах, — передает трусы Йовану и смотрит на меня горящими безумием глазами, — он ведь изменится этой ночью.

— Не надо, — попискиваю на Йована.

Но кто будет слушать глупую и пунцовую девицу? Меховые образины — не самое страшное. Куда жутче наблюдать, как бородатый и голый мужчина с чувством и глухим рыком утыкается носом в твои трусики.

— Извращенцы, — я почти рыдаю, когда Горан вырывает утят из руки Йована. — Прекратите.

— Мы еще не начали, — зло отвечает Горан и прикладывает трусики к лицу, а затем воздух вибрирует от его рыка, который отзывается во мне не страхом, а слепой похотью.

— И что теперь? — спрашивает Урош, когда меня ведет под слабостью в сторону.

Я опускаюсь на подлокотник и приваливаюсь к спинке кресла. Будь тут один оборотень, он бы уже все свои дела сделал и с чувством выполненного долга выпнул бы меня из дома, а тут каждый хочет оставить свой запах и пометить залетную даму. Вряд ли они договорятся, потому что их спины покрылись шерстью, а кулаки сжаты. И на мне лежит ответственность за разрядку обстановки и улаживание возможных конфликтов.

То есть меня отымеют, а еще я должна маневрировать и успокаивать агрессивных извращенцев, чтобы само действо прошло без разодранных глоток и оторванных хвостов. Это нечестно. Покусываю кончик языка, чтобы немного прийти в себя и понять, как сгладить острые углы и привести волчков к принятию очень непростой ситуации. Их надо отвлечь.

Тянусь к штанам и достаю из кармана телефон.

— Вы так много рычите, господи, — я листаю плейлист и тру бровь. — Я уже поняла, что вы очень злые, опасные и Альфы. Все трое. И каждый из вас замечательный, особенный и любит женские трусы.

Касаюсь иконки с треугольником, нажимаю на кнопку громкости, и из динамиков льется густая и чувственная мелодия с нежным женским вокалом. Я должна выйти живой, относительно целой и без кровавой бойни. Бабушка однажды говорила, что важно быть хитрой с мальчиками, когда меня в младшей школе дергали за косички.

Я ждала от нее утешения, а не советов, как с мелкими уродцами заигрывать и кокетничать. Мне было восемь! В общем, бабулю я не послушала и вдарила малолетнему мудаку портфелем по голове, а меня толкнули в лужу. Сейчас мне грозит совсем не лужа и грязь в волосах.

— Что это? — встревоженно уточняет Горан.

Я удивлена, что он так забеспокоился из-за сладкой и тягучей мелодии. Видимо, вечер опять его удивляет внезапным поворотом. То трусики с утятами, то поющая женщина в смартфоне.

— Музыка! — рявкает на него Урош. — Ты совсем тут одичал!

Да что ж они никак не успокоятся? Они сами не устали друг на друга огрызаться? Будь тут волчицы и парень-курьер, все было бы иначе. Они как-нибудь уже договорились о том, как поделить смущенного девственника.

Глава 15

— Какие к черту танцы, Мила? — рычит Горан. — Хватит!

— Пусть танцует, — Йован и Урош пихают его с двух сторон.

Я на танцы не ходила, уроки частные не брала и даже по видео не училась. Я по пятничным вечерам танцевала в темноте, чтобы сбросить стресс, накопившийся за неделю, и сегодня я подверглась почти-обмороку, тихому нервному срыву и вспышке животного страха.

Закрываю глаза и плыву по гостиной под музыку, подчиняясь ее неторопливому и медовому потоку. Поднимаю руки, изгибаюсь, веду бедрами и грациозно переступаю с носка на носок. Чувствую пристальные взгляды, что скользят по телу, и выдохи оборотней заполняют меня теплым и вязким желанием. Их вожделение сплетается во мне в черный пульсирующий клубок, нити которого расходятся по венам.

Нет стыда. Есть только музыка, мое разгоряченное тело и три пары глаз, что следят за моими плавными движениямм. Я позволяю обласкать меня взглядами, и я танцую для каждого из них и в их темной похоти связываю в единое целое. Нет смысла за меня бороться и жаждать единоличной власти, потому что я ее не признаю.

На носочках крутанувшись, распахиваю ресницы и уделяю каждой паре глаз по секунде зрительного контакта, а затем опускаю взор, едва повернув лицо, будто жутко смущена. Если мои щеки красные, то от возбуждения. По внутренней стороне бедра стекает густая капля смазки, а дыхание сбито и вовсе не чувственным танцем.

— Мы теряем контроль, — шепчет Йован. — Все очень плохо, джентльмены.

— А думаешь, у нас был этот контроль? — едва слышно интересуется Урош. — Если бы он был у нас в руках, то…

— То медведь бы был жив, — сердито и глухо отвечает Горан. — Женщина в лесу к беде.

— С волчицами проще, — вздыхает Урош, — мы бы морды друг другу начистили и все. Проблема решена.

— Но это сучка против драк.

— Люди странные.

— Да.

Замолкают, и я заплываю им за спины. У меня сорвало тормоза, а в голове истлела последняя нить, что осталась от прежней Милы. Прижимаюсь к каждому: к Йовану грудью, разворачиваюсь и касаюсь лопатками спины Горана, а затем вновь грудью к Урошу.

— У меня сейчас яйцо лопнут, — сипит Урош.

— Угу.

— Угу.

Музыка обрывается тишиной, и я разворачиваюсь к своим возбужденным и молчаливым зрителям.

— Вернемся к ананасам, пеперони и ветчине, друзья, — выдыхает Урош и подхватывает с пола куртку.

Достает из кармана коробок спичек. У одной из трех сковыривает серу, у второй обламывает небольшой кончик. Урош и Йован внимательно за ним наблюдают, и я не слышу рыка.

— Попка, — показывает спичку без серы, — ротик, — задимает в пальцах обломанную, — киска, — демонстрирует целую спичку.

— Важное уточнение, — Йован поднимает на его лицо взгляд, — разом?

— Да хрена с два разом, — хрипит Горан.

— Плохая идея, — серьезно отвечает Урош, мрачно вглядываясь в глаза Йована. — Опасно.

— По очереди? — уточняет Йован.

— И каждому своя дырочка, — Урош плотоядно улыбается. — Она же со всех сторон чистая.

Перевожу взгляд с одного оборотня на другого, а потом на третьего, и как-то энтузиазм в груди утихает. Я их соблазняю с выдумкой и красиво, а они все сводят к пошлостям.

— Так, — Урош отворачивается, перемешивает спички, равняет их, сжав контрольные кончики в пальцах и вновь смотрит на Горана и Йована. — Тяните жребий, джентльмены.

Я уже забыла, какая спичка за какую мою щель отвечает, и просто наблюдаю за тем, как в край обнаглевшие самцы делят мое тело.

— А очередность какая? — Йован замирает с протянутой рукой.

— Пусть дама решит, — Горан переводит на меня черный взгляд и скалится в недоброй улыбке. — Она ведь имеет право голоса.

Я, истерично хохотнув, оседаю на мягкий ковер и обескураженно смотрю на оборотней. Видимо, их впечатлил мой танец, раз они решили вновь вспомнить о том, что они друганы. Не хватает какой-нибудь пацанской цитаты, чтобы добавить в ситуацию флер настоящей мужской дружбы.

— Я бы не начинала.

— Неправильный ответ, — Йован качает головой и щурится. — Выбирай.

— Опять? — едва слышно отзываюсь я.

Не хочу выбирать и самой себе выносить приговор. Это же гадко и неправильно.

— Да, — Урош хмыкает. — Ты отказалась от возможности быть сегодня с одним. Выбирай!

Его приказ заползает в уши, впивается в мозг, и я протягиваю дрожащую руку. Сначала я вытяну спички, чтобы определить очередность, а потом пусть уже они сами возятся со своим жребием. Может, в дом сейчас ударит молния и ночное небо намекнет трем похотливым бесстыдникам, что Мать луна не одобряет их игр?

— Давай так, — одобрительно хмыкает Урош и шагает ко мне.

Первая спичка — обломанная, вторая — целая, третья — без серы на кончике. У меня все сжимается, и я громко всхлипываю, чтобы разжалобить хвостатых пленителей, а они переглядываются и усмехаются.

— Надо же, — Урош смеется, — прям все по классике.

— Где ты такую классику видел? — в тихом отчаянии интересуюсь я, обняв себя за плечи.

Мой вопрос игнорируют и опять спички перемешивают. Йован вытягивает целую, Горан — обломанную, а самодовольно хмыкнувшему Урошу осталась без серы.

— Ладно, я согласна на драку, — в испуге шепчу я.

— Нет, милая Мила, — Урош сует спичку в зубы и с улыбкой ее пожевывает, глядя на меня сверху вниз. — Дружба — это святое. Ты же сама об этом говорила.

Все. У меня больше нет возможностей для маневров, хитростей и увиливаний. Мы подошли к финишной прямой, которая не обещает мне ничего хорошего, кроме визгов и стонов.

— А теперь, может, вам со мной подружиться? — я слабо улыбаюсь.

— Вот и подружимся, — Йован ломает спичку в пальцах.

Попытаюсь им заговорить зубы. Есть удивительные товарищи, которые могут за болтовней и спорами забыть и о девственнице.

— Дружба не подразумевает спичек и всего… — я ежусь и неопределенного взмахиваю рукой, — всего вот этого.

— Тогда никакой тебе дружбы, — Горан зловеще посмеивается. — Да и оборотни с людьми дружбу не водят, а тем более с их наглыми самками, которые думают, что самые умные.