Трон троих: История Лило

1.Глава

Огни Хаммерсмита. (8 сентября 2022 года)

Западная часть лондонского округа Хаммерсмит, раскинувшаяся вдоль северного берега Темзы, была моим домом — местом, где я выросла, где каждый камень, каждый изгиб улицы был мне знаком с детства. Я могла бы пройти здесь с закрытыми глазами: мимо старинных домов с коваными балконами, вдоль тенистых аллей, где листья каштанов осенью ложились под ноги золотым ковром, к набережной, откуда открывался вид на реку.

Эти виды на Темзу, мерцающую в лучах закатного солнца, эти тенистые аллеи, этот особый воздух, пропитанный запахом воды и далёкого города… Всё это когда‑то казалось мне воплощением уюта и безопасности — словно мир был выстроен специально для меня, продуман до мелочей, как идеальный пазл. Я верила, что так будет всегда: что этот город, эти улицы, этот дом — всё это навсегда останется моим надёжным убежищем.

Но теперь я чувствовала, как это место, ставшее мне родным, словно сжимается вокруг, превращаясь в незримую клетку. Стены, которые когда‑то казались защитой, теперь давили. Улицы, по которым я бегала ребёнком, теперь будто следили за мной. Я тосковала по свободе — не по смене пейзажа, не по новым улицам, а по возможности дышать без груза на плечах, без постоянного ощущения, что за каждым моим шагом следят, оценивают, осуждают.

Бежать хотелось не из Хаммерсмита, нет. Бежать хотелось от того, что делало мою жизнь здесь невыносимой, — от моей так называемой «прекрасной семейки».

Особенно тягостно было осознавать, что источником постоянного напряжения стали мой родной отец, Рик Марчел, и его новая жена — Вивьен, кажется, четвёртая по счёту. Девушка, которая всего на три года старше меня. Её присутствие в доме, её манера смотреть на меня с едва заметной насмешкой, её снисходительные замечания — всё это словно стирало границы моего личного пространства, превращая каждый день в череду мелких унижений.

А папа со своими нравоучениями лишь усиливал ощущение, что я навсегда останусь здесь ребёнком, не имеющим права на собственное мнение, на выбор, на жизнь, отличную от той, что он для меня придумал. Он не слышал меня — он видел лишь свои ожидания, свои представления о том, какой должна быть хорошая дочь.

Именно он решил, что мне пора взрослеть, и нет ничего лучше, чем отправить меня на обучение в закрытый пансионат — Фольдертейм. В этот «престижный университет», где тебя запирают собственные предки. «Дорогая золотая клетка для молодых богатеньких детей», — так, по крайней мере, гласила информация в интернете. Цена за обучение лишь подтверждала мои мысли: там учатся далеко не бедные люди.

Мы были далеко не бедными. Мой папа был одним из лучших хирургов Хаммерсмита — его знают и уважают, к нему обращаются за помощью, доверяют самое дорогое: жизни и здоровье близких.

В стерильном хирургическом отделении он искусно владеет скальпелем, творит настоящие чудеса, спасая людей. Но дома он превращается в тирана: вечно орущего, вечно недовольного, меняющего жён, как перчатки. В его мире нет места эмоциям — только правила, только контроль, только его непререкаемый авторитет.

Я сидела у окна, вглядываясь в тускнеющий закат над Темзой, и в очередной раз открывала сайт пансионата. Строгие линии здания, ухоженные газоны, фотографии улыбающихся студентов в безупречной форме — всё это выглядело безупречно, но вызывало во мне лишь тревогу. За этой картинкой идеального мира скрывалось что‑то холодное, бездушное, словно за фасадом благополучия пряталась ледяная пустота.

— Лило, — тонкий голосок Клариссы заставил меня оторваться от изучения информации о новом доме, где меня буквально посадят в заточение.

Она стояла в дверях, сжимая в руках потрёпанного плюшевого зайца, и смотрела на меня своими большими глазами, полными тревоги. В её взгляде читалось столько искренней заботы, что на мгновение мне стало стыдно за свои мрачные мысли.

— Может, всё‑таки я попрошу дядю Рика, и он передумает о своём решении? — тихо предложила она.

Я закрыла крышку ноутбука и повернулась к ней.

В груди защемило от её искренней заботы— единственного лучика тепла в этом холодном доме, где любовь и поддержка были роскошью, доступной лишь избранным.

— Бесполезно, — вздохнула я, стараясь говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Может, это и к лучшему. Я смогу вырваться из этого дома, из‑под опеки папы…

На его имени мои губы невольно скривились — именно настолько я ненавидела его методы воспитания, его вечное стремление подчинить меня своей воле.

Кларисса подошла ближе и осторожно взяла меня за руку.

— Но ты же будешь далеко… — прошептала она.

Я сжала её ладонь в ответ, чувствуя, как в горле встаёт ком. Мысль о том, что Кларисса останется здесь без меня, давила тяжёлым камнем на сердце.

Она была дочкой нашего главы охраны, Стифа— единственного человека, к чьему мнению хоть сколько‑то прислушивался мой отец. Но его не стало три года назад, а мамы у малышки не было. Поначалу папа был категорически против, чтобы она жила с нами, — это не вписывалось в его представление о «правильном» доме. Но обстоятельства оказались сильнее: отправил бы её в социальный детский дом — и его полированная визитная карточка пошла бы ко дну. Так она стала частью этого дома, и единственной ниточкой, связывавшей меня с чем‑то настоящим в этом мире фальшивых улыбок и жёстких правил.

Теперь же, перед лицом грядущей разлуки, я остро осознавала, насколько мне будет не хватать её искренности, её детской непосредственности, её способности видеть свет там, где я видела лишь тени. В её глазах мир был проще, добрее, справедливее — и рядом с ней я на мгновение забывала о том, какой он на самом деле.

Я смотрела в глаза Клариссы, и в груди болезненно сжималось сердце. Она так крепко держала меня за руку, будто боялась, что я исчезну прямо сейчас, сию секунду, растворюсь в вечерних сумерках, как мираж.

— Знаешь что? — я улыбнулась, стараясь придать голосу лёгкости, которой не чувствовала. — Давай сегодня устроим наш собственный праздник? Последний день вместе перед… перед всем этим.