Тропа, которая ведет к тебе

Гавань, где не спят

Сто лет назад в Карибском море ходил пират, которого боялись от Ямайки до Тортуги. Звали его Морган Чёрный Клинок. Не тот Морган, что стал губернатором, — другой, более древний, более жестокий и куда более одинокий.

За десять лет он ограбил пятьдесят галеонов, сжёг три города и утопил эскадру, посланную за его головой. Золота у него накопилось столько, что для подсчёта требовались не весы, а трюмы целого флота. Но слава не грела его по ночам. Друзей он предал, брата убил собственной рукой, жену бросил умирать на пустынном берегу, а верного помощника скормил акулам.

Когда пришла его смерть — не от пули, не от клинка, а от старости, которую он презирал, — Морган понял: всё золото мира не стоит того, чтобы умереть в одиночестве. Он велел отвезти свой корабль и всё сокровище на остров, который знал только он. Там, в глубине пещеры, он спрятал награбленное и наложил проклятие: тот, кто придёт за сокровищем один, никогда не вернётся. Остров сожрёт его, сделает частью скал, превратит в коралл. Но если придут двое — равных и честных друг с другом — они смогут войти и выйти живыми.

Карту острова он разорвал на две части и отдал двум капитанам, которые помогли ему в последнем плавании. Одному — англичанину, второму — испанцу. «Передавайте это своим детям, — сказал он. — И когда двое из вашего рода встретятся, пусть идут вместе. Золото будет их. А если пойдут поодиночке — пусть знают: смерть ждёт их на этом берегу».

С тех пор минул век. Карты передавались из рук в руки, но наследники потеряли друг друга. Легенду знали все пираты Карибского моря, но никто не верил до конца. Одни говорили, что Морган выдумал проклятие, чтобы сокровище никто не трогал. Другие клялись, что видели корабли, которые шли к тому острову и исчезали навсегда.

Но карты всё равно искали. Потому что сокровище Моргана Чёрного Клинка — это не просто золото. Это — сам Клинок, чёрный меч из метеоритного железа, дающий владельцу силу и удачу в бою.

Клинок ждал. И карты ждали.

Порт-Ройял, Ямайка, июнь 1692 года

Воздух в Порт-Ройяле пахнет так, будто кто-то смешал в одной бочке ром, пот, солёную рыбу и жареное мясо, а потом оставил эту бочку гнить на июньском солнце. Здесь никогда не бывает прохладно. Даже в самые тёмные часы перед рассветом влажность липнет к коже, как вторая шкура, а москиты звенят над ухом с настойчивостью, от которой хочется уйти обратно в море.

Твёрд Торн стоял на корме своего «Морского Ястреба» и смотрел на город, который считали самым разбойным местом на свете. Стоило признать — звание было заслуженным. Прямо сейчас, в трёх кварталах от пирса, в таверне «Кровавая Мэри» кто-то громко пел песню о том, как он ограбил испанский галеон. В двух кварталах — кто-то спорил о том, сколько стоит мешок кукурузы. А на главной площади торговка с тележкой продавала пирожки с рыбой, и запах жареного теста перебивал даже запах моря.

Твёрд не любил Порт-Ройял. Слишком шумно, слишком жарко, слишком много людей, которые говорят слишком много слов. В Исландии, откуда он был родом, люди умели молчать. Но сам Твёрд молчальником не был. Он любил поговорить, особенно если разговор был о том, что ему интересно: о кораблях, о ветрах, о дальних берегах. И он любил спорить. Особенно когда был уверен в своей правоте.

— Капитан, — раздался голос сзади. Гуннар, его старший помощник, поднялся на корму, держа в руках две кружки. — Принёс вам ром. Местные говорят, этот сорт сам губернатор пьёт.

— Губернатору платят за то, чтобы он пил плохой ром и называл его хорошим, — сказал Твёрд, принимая кружку. Он сделал глоток, поморщился и поставил кружку на фальшборт. — Что по деньгам?

Гуннар поморщился. Он был невысоким, коренастым исландцем с лицом, изрезанным шрамами от ледяной корки — в молодости он ходил на промысел в Северном море, где вода замерзала прямо на снастях.

— Торговец сказал, что золота у нас пока на треть выкупа.

— А когда будет на полный?

— Если повезёт и мы возьмём хороший приз в этом месяце — через полгода.

— У нас нет полгода, — сказал Твёрд.

Он знал это лучше любого. Шестеро его людей сидели в тюрьме Форт-Чарльза уже четвёртый месяц. Их обвинили в пиратстве, хотя на самом деле они просто защищали своё судно от английских каперов, которые решили, что исландская рыба — это законная добыча. Суд был скорым, приговор — виселица. Исполнение отложили на год, давая возможность собрать выкуп. Но сумма была огромной. Твёрд продал всё, что мог: старый дом в Исландии, инструменты, даже материн сундук с серебром. Но выкуп рос. Английский губернатор, узнав, что исландцы платят, каждый месяц увеличивал цену.

— Я слышал ещё кое-что, — сказал Гуннар, понижая голос. — В порту говорят, что у кого-то есть карта Моргана. Английская половина.

Тверд медленно повернулся к нему.

— Откуда?

— Старый картограф, тот, что в «Пьяном Лоцмане» сидит, трепался с матросами. Сказал, что на северном пирсе стоит шхуна, и у капитана — половина карты Чёрного Клинка.

— У меня уже есть половина, — сказал Тверд. — Норвежец отдал.

— Я помню. — Гуннар почесал шрам на щеке. — Если слух правдивый и у этого капитана вторая половина…

— Если слух правдивый, — перебил Твёрд, — то я завтра же пойду к нему и предложу сделку.

— А если он не захочет?

Твёрд посмотрел на тёмную воду, которая лизала борта его корабля.

— Захочет. У него нет выбора. Как и у меня.

Он не умел уговаривать. Он умел убеждать. Исландия научила его одному: если тебе нужно пройти через шторм — не жди, пока шторм закончится. Иди. Или ты пройдёшь, или волны сожрут тебя. Третьего не дано.

— Капитан, — Гуннар помялся, — может, мне самому сходить? Разнюхать, что за капитан, чего хочет…

— Нет. — Твёрд отпил ром. Ром был плохим, но он хотя бы обжигал горло. — Я сам пойду. Завтра. Сначала посмотрю, потом буду говорить.

Гуннар кивнул и ушёл на бак, где команда чинила такелаж. Твёрд остался один. Он поставил кружку на фальшборт, достал из-за пазухи кожаный мешочек, развязал тесёмки и вынул пергамент.