Туда, где гаснет свет

Пролог

— Сон, кажущийся реальностью, всё равно остаётся сном...

Лукас выдохнул эту фразу в тишину своей квартиры, уставившись на отражение в зеркале ванной, словно отыскивая источник этих слов в своём же отражении. Для него самого они казались слишком вычурными, слишком уязвимыми.

"Прекращай! Соберись".

Лицо в стекле было чужим, измождённым, с тёмными кругами под глазами цвета светлой стали, в которых застыла не усталость, а навязчивый отблеск. Не сна. Ощущения.

Он помнил не образ, а сбой в системе. Сбой под кодовым названием "физиология": её неровное дыхание на шее, солоноватый привкус кожи в том месте у изгиба ключицы, где пульс был виден сквозь кожу. Её запах — не парфюм, а тёплая кожа, смешанная с чем-то неуловимо-сладким и пыльным. Как вереск. Вереск с тех самых пустошей на Шетландах. Запах казался ему чем-то безвозвратно родным и бесконечно ценным.

Он не помнил точно, что происходило во сне, но ощущения от этого казались ему самым интимным воспоминанием его жизни, мимолётным и стремительно ускользающим. Тепло её кожи на его груди всё ещё прожигало память. Вес её головы на плече ощущался не тяжестью, а завершённостью. Как будто эта часть тела, годами ждавшая приклада винтовки, наконец обрела свой настоящий груз.

Он повторил фразу снова, механически проводя ладонью по тёмной щетине, а затем ополоснув такие же тёмные волосы, коротко стриженные на голове, холодной водой из-под крана.

"Протокол? Если "враг" укрепился в сознании, нужно лишить его почвы. Рационализировать. Это был сон. Признак стрессовой перегрузки на фоне внепланового отпуска, защитный механизм психики, создающий компенсаторные образы. Всё по учебнику."

Но его тело, это предательское, отлично подготовленное к физической боли тело, помнило иное — мышцы спины в момент пробуждения были расслаблены так, как не расслаблялись за последние десять лет. Дыхание ровное и глубокое, будто он только что пережил не ночной кошмар, а первый по-настоящему спокойный сон.

Лукас отвернулся от зеркала, вышел из ванной и на небольшой кухне его лондонской квартиры начал методично готовить кофе. Каждое движение было выверенным, методичным, экономичным. Тактика. Тактика против галлюцинации. Налить воду. Включить плиту. Ложкой отмерить молотые зёрна. Процесс успокаивал, возвращал границы реальности.

Но тишина стерильной и безупречно организованной квартиры теперь звенела по-другому. Она не была просто отсутствием лишних звуков, она была отсутствием того запаха, того веса, того дыхания. И в этой новой, мучительной тишине прорвался тот самый внутренний голос, тихий и чёткий, как прицельный выстрел сквозь подавление:

"Ты не хочешь в это верить".

Ложка звякнула, Лукас замер, глядя на тёмную жидкость в турке. Его учили анализировать угрозы, а не чувства. И эта новая данность, этот голос, он был опаснее любой засадной группы. Потому что был правдой.

Он больше не боролся со сном, он боролся с надеждой. И проигрывал.

"Верно, — мысленно ответил он себе, своему призраку, своей усталости. — Я не хочу верить, что это был сон... Но это именно он и был".

И в этот момент он пересёк невидимую границу. Из тактического отступления началось безрассудное наступление. Ему теперь нужно было не забыть. Ему нужно было доказать. Себе. Миру. Что свет, который он помнил кожей, был нереален.