Турнир Арканов. Корона для двоих

Колода

Можно жить, как карта ляжет. Можно бесконечно стараться истолковать запутанный расклад.

А можно стать шулером, и в каждом рукаве всегда носить по козырю. Таинственно улыбаться, пока на противоположном конце покерного стола рушится чья-то жизнь, и сгребать фишки размашистым жестом.

Опасная логика, рискованный поворот мысли — наверное, с таких идей отец и начинал; странно ждать от себя великой морали, когда тебя воспитал игрок. Но пока мы все на плачущей стороне стола.

— Совсем ослепла, Велата? Не видишь, как тут еще грязно?

Свита из прихвостней подхихикивает сзади, головы игриво высовываются из-за широкой спины Андре — золотого мальчика Цитадели, которому уже почти год ни одно развлечение мира не доставляет столько удовольствия, как надо мной поиздеваться.

Легким движением руки блюдо с мясом и тушеными овощами, которое я буквально только что поставила на до блеска вычищенный стол, переворачивается.

Убью урода.

— Ой, какой же я все-таки неловкий, — театрально всплескивает руками Андре, но хитрую, хищную, приторную улыбочку с лица не снимает. — Ну ничего, тебе же не привыкать, одним часом уборки, одним меньше. Сколько их накопилось… за четыре-то года.

Верховные маги Цитадели свято уверены, что скромность, кротость и физический труд воспитывают в молодых послушниках мощную силу, близость к земле и друг другу. Первые полгода, может, они и правы были. К двадцати годам из меня получилось воспитать только озлобленную Золушку, которая старшим сестрам сама готова помочь в туфельку влезть, и тесак всегда держит наготове.

По уставу мне нужно стыдливо потупить взгляд, схватить тряпку, стараться обратить рутину в медитацию. Как будто я не раздавленную картошку от полов оттираю, а расчищаю путь для собственных потоков магии.

Как-то слабовато там все течет, честно говоря. Может, пора действовать радикально, и наконец подорвать плотину?

Изящные методы не сработали, время доставать тротил.

— Она еще и глухая? — пищит восторженная блондинистая девица, собственнически цепляется длинными пальчиками за локоть парня. — Ущербная, еще и бесполезная!..

Пригнись, красавица, а то вместе со своим Ромео будешь в травме куковать.

Магия ощущается на кончиках пальцев, как статическое электричество, искрится и покалывает; на великие подвиги сил во мне не хватит, а вот на бытовой терроризм — только дайте шанс. Резко, будто из самого ада кто-то его снизу пнул, грязное блюдо взлетает и бьет Андре прямо по носу. Гул от удара, как от гонга, разносится по столовой.

Так вот с каким звуком ломаются носы!.. буду знать.

Визг обеспокоенной подружки звучит звонче любой сирены, но я даже не морщусь — ее перебивает адреналиновый шум крови в ушах.

Впервые за четыре года я чувствую, что у меня есть хоть какая-то власть.

— Ты… — Андре ошарашенно вытирает кровь с лица тыльной стороной ладони, слова выходят хрипло. — Ты мертва, Велата. Совет узнает через пять минут.

Не волнуйся, бусинка, они уже в курсе. Криками твоей дамы сердца можно военную тревогу заменить, будет эффективнее.

Ладно, отчитывайте, вам же дороже — время на бездарность тратить.

Зал Совета построен так, чтобы заставить тебя почувствовать себя муравьем под лупой. Высокие своды, семь кресел магов, расставленных полукругом, один жалкий стул в центре — для тех, кто провинился.

Я сижу на этом стуле и слушаю, как магистр Вольтен зачитывает список моих грехов монотонным голосом, словно перечисляет позиции в бухгалтерской книге.

— …применение магии против собрата-послушника… нарушение субординации… порча имущества Цитадели…

Справа от него — моя наставница, магистр Эвелина Рош. Лицо непроницаемое, но я ловлю ее взгляд. В нем нет гнева, только усталость. И без того слишком долго она со мной возится тщетно, теперь я еще и проблемы начала приносить.

— Четыре года обучения, — продолжает Вольтен, — и ни малейшего прогресса. Возможно, нам стоит пересмотреть Ваше пребывание в Цитадели, сеньора Велата.

Изгнание. Слово не произнесено, но висит в воздухе, как Дамоклов меч.

Я сжимаю руки на коленях и молчу. Что я могу сказать? Что Андре — надменный ублюдок? Что я устала терпеть? Что четыре года игры в прислугу сломали бы кого угодно?

Они и так все это знают.

— Магистр Вольтен, — вмешивается Эвелина, и ее голос мягок, но непреклонен. — Девочка осознала свою ошибку. Полагаю, выговора будет достаточно. Если коллеги не возражают?

Пауза. Коллеги благоразумно отмалчиваются, ждут, пока старший озвучит безопасную позицию.

— Пусть будет так, — кивает Вольтен наконец. — Но если подобное повторится…

— Не повторится, — обрывает его Эвелина.

Она встает, и ее мантия шелестит, как крылья диковинного, чудовищного насекомого.

— Прошу всех удалиться. Мне нужно поговорить с ученицей наедине.

Когда дверь закрывается за последним магом, Эвелина опускается на стул рядом. Вблизи видны морщинки у глаз, серебро в волосах. Она вдруг выглядит старше, чем я помню — или просто я давно не смотрела на нее так внимательно.

Пустой Аркан

Коридоры Цитадели в этот час напоминают лабиринт из камня и теней. Факелы горят тускло, отбрасывая на стены пляшущие силуэты — будто призраки всех тех, кто когда-то учился здесь и провалился, следят за мной из темноты.

Не дождетесь. Я не буду одной из них, не стану очередным именем в списке неудачников, которых Цитадель пережевала и выплюнула.

Покои наставников находятся в западном крыле — там, куда простым послушникам вход воспрещен без особого приглашения. Но я уже нарушила сегодня пару правил, так что какая разница?

Поднимаюсь по винтовой лестнице — ступени холодные даже через подошвы башмаков, — и на последнем пролете почти врезаюсь в Эвелину.

Она идет медленно, придерживаясь за перила. В тусклом свете факела видны тени под ее глазами, усталые складки вокруг рта. Похоже, разговор с Вольтеном и правда вымотал ее до предела.

— Магистр! — выдыхаю я, и голос звучит громче, чем хотелось бы в этой мертвой тишине.

Эвелина останавливается. Поднимает на меня взгляд — и на ее губах появляется что-то похожее на печальную усмешку.

— Хочешь попробоваться на вакансию придворного мага? — спрашивает она устало.

Я киваю, сглатывая тугой ком, пытаюсь выстроить мысли стройными рядами, но получается только жуткая мешанина, в которой мне самой сложно зерна от плевел отделить.

— Я должна... мне нужно победить в этом Турнире, — говорю быстро, пока смелость не улетучилась. — Любой ценой. Это мой единственный шанс выбраться отсюда. Если я останусь еще хотя бы на год... и отец…

Я не заканчиваю фразу. Некоторые страхи обретают слишком явную силу и плоть, стоит их облечь в слова.

Эвелина смотрит на меня долго; изможденным, медленным жестом подносит ладони к лицу и трет глаза, будто надеется, что сейчас я рассыплюсь искрами иллюзии, и ей не придется разбираться с моими замашками юного камикадзе.

— Как знала, что чем-то таким все и закончится, — бормочет она себе под нос. — Турнир, Турнир… все на благо Короны, чтоб им пусто было.

Поморщившись, как от головной боли, она поворачивается и кивает мне через плечо:

— Есть у меня идейка. Пойдем.

Комната Эвелины оказывается неожиданно скромной для мага ее ранга: узкая кровать у стены, книжный шкаф до потолка, письменный стол у окна, заваленный бумагами и склянками, с несколькими огарками свечей, расставленными в ритуальном порядке. Пахнет сушеной лавандой и чем-то горьковатым — полынью, что ли?

Долго осматриваться мне не дают; приглашающим жестом она хлопает пару раз по креслу напротив стола, сама наклоняется, чтобы покопаться в ящиках.

И извлекает на свет картонную коробочку. Даже прежде, чем увижу, я узнаю их, хоть и с первого года в Цитадели не смела прикасаться.

Колода карт Таро.

Потертые края, выцветшие картинки. Золотое тиснение на рубашках почти пропало от времени и прикосновений. Эвелина тасует их медленно, почти медитативно, и карты шелестят под ее пальцами, как осенние листья.

Теоретически, читать таро можно и без магического дара, если достаточно хорошо знать символы, вчитываться в тонкости каждого сюжета, складывать из каждого триплета сюжетную линию; только позже я узнала, что Смерти бояться нужно меньше, чем Колеса Фортуны, но к тому моменту уже зареклась к картам прикасаться.

Не только из-за отца, но по большей части все же из-за него.

Методично, как будто ежедневно этим занимается, Эвелин по одной отделяет карты — мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это не случайно: она отделяет младших и придворных. Остается тонкая стопочка, которую она раскладывает, как крупье, по столу.

Двадцать два Старших Аркана выстраиваются ровной дугой. В тусклом свете свечей их узор кажется живым — будто на обратной стороне что-то шевелится, дышит. Сердце колотится так, что кажется — вот-вот выскочит из груди и шлепнется прямо на стол рядом с этими проклятыми картами.

— Выбери одну, — говорит Эвелина тихо. — Не думай. Позволь руке двигаться самой. Пусть карта найдет тебя, а не ты ее.

Я протягиваю дрожащую ладонь над веером.

Пальцы зависают где-то посередине, дрожат в воздухе. Внутри все сжимается в тугой узел: а вдруг я выберу не ту? Вдруг карта скажет, что я не справлюсь? Что я недостойна?

Не думай. Я закрываю глаза и вытягиваю карту наугад.

Переворачиваю — и весь мир останавливается.

Карта пустая. Совершенно, абсолютно, кристально пустая.

Ни рисунка. Ни символов. Ни цифр. Только чистый, кремовый картон, слегка потертый по краям. Это в каких раскладах пригодится пустой аркан, семьдесят девятая карта?! Что это за…

Издевательство. Да, точно, это оно. Жестокая шутка над бездарной ученицей, которая и без того слишком много крови выпила, просто изуверский способ сказать, что меня из Цитадели выгоняют. Что я — пустышка. Что у меня нет будущего, нет силы, нет ничего.

Пустая карта для пустого человека.

Я уже готова оскалиться, огрызнуться и оскорбиться, если уходить — то со спектаклем, вы все здесь взвоете, когда Кара Велата закроет за собой двери Цитадели! Но Эвелина реагирует... необычно.