Туз черного короля

Пролог

Я смотрю на Массимо — и мир вокруг просто рвётся по швам. Сердце болит так, будто его кто-то сжимает рукой изнутри. Дышать тяжело, как через воду. Но я должна. Должна. У меня больше нет выбора, и судьба уже давно смеётся в лицо.

Он делает шаг ко мне… потом ещё. В его глазах — такая тёплая, чистая искренность, что меня выворачивает от ужаса. Холод металла в моей ладони обжигает сильнее, чем огонь. Пальцы немеют.

И когда он подходит вплотную — когда его руки обнимают меня так, будто я его единственное спасение…

Там, где сердце должно было растопиться, оно просто ломается.

— Прости меня… — шепчу, и в ту же секунду нож входит ему в бок.

У него выходит воздух. Сухо, резко. Он оседает на меня, как человек, которому выбили не только дыхание, но и землю из-под ног.

— Я… люблю… тебя… — его голос рвётся, и он начинает падать.

Я удерживаю. Я прижимаю его к себе. Руки дрожат, всхлипы рвутся наружу, будто кто-то пальцами выдирает из меня душу. Я слышу чей-то крик. Бег. Шум. Всё глухое, смазанное. Я сижу на холодном полу, держу его голову у себя на коленях, и не понимаю, как вообще жить дальше.

И в следующее мгновение — удар.

Меня швыряют в стену с такой силой, что всё в груди трескается, и я на секунду забываю, как дышать. Я поднимаю голову, застывая.

Передо мной стоит Картер.

Глаза — чёрные, как ночь без луны.
Лицо — перекошено яростью.
В руке — оружие, направленное прямо в меня.

За ним уже кричат Массимо и Доменик, пытаясь удержать брата и одновременно зажимая рану Массимо. Всё превращается в хаос. Металл пистолета блестит — и мир снова рвётся.

Выстрел. Глухой, хищный.

Я даже сначала не понимаю.

Но потом — боль. Резкая, режущая, как удар током. Я опускаю взгляд… и вижу кровь. На своём боку. Точно в том же месте, куда я воткнула нож в Массимо.

И внутри… только одна мысль:

Я это заслужила.

Глаза становятся тяжёлыми. Тело теряет опору. Я падаю набок, чувствуя, как уходит тепло, звук, свет, всё.

И единственное, о чём я прошу в ту секунду — чтобы я больше не открыла глаза. Чтобы эта история закончилась именно здесь.

Потому что жить после того, что я сделала… невозможно.
Эта мысль жжёт сильнее, чем пуля. Сильнее, чем нож.
Она просто рушит меня изнутри.

Но прежде чем тьма окончательно заберёт меня, я вижу его.

Массимо.

Он лежит на полу, весь в крови — моей, своей, нашей. Его рука тянется ко мне, будто он пытается удержать меня одной силой воли. Его грудь дёргается, дыхание хриплое. И его взгляд… чёрт… его взгляд вцепился в меня, как якорь.

В его глазах — ужас. Сырое, животное отчаяние. Хотя я только что всадила в него нож.

Перед ним суетятся Мэйсон, Картер, Доменик — все они кричат, давят рану, толкаются, пытаются сделать невозможное. Но для меня они — размытые пятна.

Есть только он.

— Н… е…т …про…шу…

Он произносит это так тихо, будто каждое слово режет ему горло.
Но я слышу. Каждый звук. Каждую букву.

Я смотрю в его глаза, те самые, в которых я тонула сотни раз, и пытаюсь улыбнуться. Слишком слабая, слишком сломанная улыбка. Но это всё, что я могу дать ему перед концом.

И в эту секунду тьма начинает затягивать меня полностью — густая, мягкая, безжалостная, как море ночью.

Последнее, что я вижу — Массимо. Его взгляд. Его рука, которая так и не успела коснуться моей.

Спасибо, что открыли эту историю.
Каждый из вас сейчас стоит на пороге мира, где любовь — это огонь, а выборы оставляют ожоги.
Мне важно, чтобы вы знали: я не пишу идеальных героев. Я пишу живых — со сломанными частями, со страхами, с теми решениями, о которых жалеют ночами. Их путь будет неровным, часто жестоким, иногда неправильно понятным. Но в этом и есть правда.

Если вы останетесь со мной дальше, значит вы готовы чувствовать — по-настоящему.
Готовы проходить через темноту, чтобы увидеть свет.
Готовы слышать тишину между строк.
Готовы падать вместе с ними… и подниматься тоже.

Спасибо за вашу веру, за время, за доверие.
Эта история теперь принадлежит вам точно так же, как и мне. ❤️

Глава 1

Мира

Я просыпаюсь от холода.
От того самого утреннего, колючего, который проникает под кожу быстрее, чем мысли успевают включиться.

Открываю глаза — потолок всё такой же облупленный, как и вчера. И как все семь лет до этого.

Встаю.
Голые ступни сразу встречают ледяной пол.
Отодвигаю тёмные волосы — розовые пряди падают на щёку, щекочут, раздражают. Отлично. Начало дня обещает быть гениальным.

Выдыхаю и открываю дверь в коридор.
Запах сразу бьёт в лицо: табак, вчерашняя еда, дешёвое пиво — ароматный набор Кейна Марлоу.

— Ну конечно… — бормочу я и подхватываю резинку для волос с пола. Собираю волосы в хвост, чтобы не нюхать собственную злость.

Кухня встречает меня как поле боя.

Пустые бутылки. Капли соуса на столе.
Открытый пакет чипсов, размякший, как чужая жизнь.
И что-то, что страшно трогать без перчаток.

— Кейн… — выдыхаю. — Ты опять устроил цирк.

Ответа нет. Конечно нет.
Он или спит, или валяется в отключке. Иногда сложно понять, где одно заканчивается и другое начинается.

Но я не спрашиваю. Я давно не спрашиваю.

— Ладно, — бурчу себе под нос. — Без меня тут всё бы давно умерло.

Слышу шаги — мягкие, тяжёлые, уверенные.
Поворачиваюсь. И к моим ногам подбегает Оникс.

Кане корсо.

Чёрный, как ночь, которая слишком много видела.Золотые глаза — две живые искры.
Белое пятно на груди — как отпечаток судьбы.

Он смотрит на меня так, будто весь мир — мусорный контейнер, а его хозяйка — единственный человек, ради которого он бы разодрал любого.
Оникс. Мой случайный подарок судьбы… или напоминание о том, что ничего случайного в моей жизни не бывает.

Он достался мне щенком — перепуганным, голодным, с огромными глазами. Друг моего брата «сбросил» его на пару часов и исчез. Потом я узнала, что он сдох от передоза в каком-то подъезде. Типичная концовка для людей, которые однажды перестали выбирать жизнь.

— Привет, красавчик, — присаживаюсь, проводя пальцами по его широкой, тёплой голове.
Он щурится, словно вспоминает, что не все в этом мире — гниль.

— Да, знаю. Я тоже ненавижу эти утренние сюрпризы.

Он тихо фыркает — будто соглашается и одновременно спрашивает: «Ты собираешься это разгребать или мы живём в аду официально?»

— Ты голодный?

Оникс медленно поворачивает голову, глядя на меня тем взглядом, где написано: а ты вообще видишь, что творится? Конечно, голодный.

Я едва улыбаюсь. Эта псина — единственное существо, которое не пытается мне врать.

Я беру его миску. Промываю в ледяной воде — пальцы сводит от холода. Ставлю перед ним корм, и он сразу опускает морду, жуя громко, уверенно, как тот, кто знает: если в этом доме что-то и стабильно, так это моя забота.

А я иду в ванну…
И меня сразу накрывает запах. Тошнотворный, едкий.

Срач, блевотина, чьи-то следы ночной деградации.

— Блядь… — выдыхаю, закрывая нос.
Смываю всё, чтобы самой не блевануть.
Каждый раз одно и то же. Каждый раз надеюсь, что хуже быть уже не может — и каждый раз ошибаюсь.

Семь лет назад здесь было по-другому.
Жизнь была живой.
Квартира — большой. Тёплой.
Домом.

Пока родители не разбились в аварии. И все, что осталось от нормальности, исчезло вместе с ними.

Брат… провалился.
Сначала карты.
Потом алкоголь.
Потом «просто попробовать».
А дальше — пропасть, куда я не могу за ним последовать, но он достаёт меня оттуда каждый день.

Я принимаю душ. Горячая вода бьёт по плечам, смывая усталость, липкое ощущение хаоса.
Умываюсь. Делаю глубокий вдох и выхожу.

И начинаю убирать кухню. Машинально. Как будто если я вычищу этот срач, то хоть что-то в моей жизни станет чище.

Потом ставлю кофе. Чёрный, крепкий, почти горький — как мои утренние мысли.
Хлопья с молоком — единственное, что не вызывает отвращения с утра.
До учёбы у меня ещё час, так что успею.

Быстро завтракаю, одеваюсь: футболка, джинсовые штаны, сверху толстовка — мой стандартный набор «я просто пытаюсь выжить, не трогайте меня».

Я бы давно закончила учёбу, если бы не мой чертов брат.
Когда он начал страдать своей фигнёй — играть, пить, нюхать, проваливаться в чужие компании — мне было совсем не до университетов.
Таскала его по врачам, вытаскивала из долгов, закрывала рты его дружкам, латала дыры… иногда буквально.

Мне 22, и я всё ещё на третьем курсе Риверфилда.
Как будто застряла во времени, которое должно было пройти давно.
Но это лучше, чем ничего.
Лучше, чем домой, где каждый новый день: трезвый он сегодня или в очередной раз превращается в ходячую проблему.

Когда выхожу, Оникс идет за мной.

— Эй, марш домой, — тихо говорю, но без злости.

Оникс упрямо встаёт передо мной, грудью упираясь в мои колени — вся чёрная мощь в одном жесте: не пущу, пока сама не решу.

— Оникс… серьёзно? Мне на учёбу.

Он моргает медленно, как будто ему плевать на мои расписания, зачёты и обязанности.
Но потом — будто взвешивая всё — делает шаг назад.
Неохотно.
С тем видом, как будто уступает не мне, а обстоятельствам.

Я наклоняюсь, беру его за морду, прижимаю лоб к его тёплой голове.

— Вечером вернусь.
Не ссы.

Он фыркает так выразительно, что даже смешно.
Разворачивается и возвращается к двери, тяжело ступая — будто старший брат, который проверил, достаточно ли я взрослая, чтобы выйти одна.

Запираю дверь, прячу ключи в карман толстовки.
Щёлк замка звучит громче, чем должен.

Лестница пахнет пылью, старой краской и вчерашним перегаром соседей.
Третий этаж — не высоко, но каждый шаг вниз отдаётся в коленях, будто я спускаюсь не по дому, а в какой-то свой личный уровень ада.

Ступени скрипят.
Лампочка на пролёте мигает, как в дешёвом ужастике.
Я давно привыкла — здесь всё либо хреново работает, либо хреново выглядит. Третьего не дано.

Глава 2

Мы идём по дорожке, листья хрустят под ногами, вокруг толпа студентов — кто-то смеётся, кто-то ругается, кто-то жрёт буррито на бегу, как будто участвует в марафоне.

Столовая Риверфилда — это отдельный вид искусства.
Шум, запахи, куча людей, которые делают вид, что им нравится университетская еда.

Мы с Элайджем встаём в очередь.

— Ты будешь брать что-то здоровое или снова этот «салат», который на вкус как переживания разведённого мужчины? — спрашивает он.

— Возьму пиццу. Она всё равно вкуснее моей жизни.

— О, это уже ближе к честности.

Я толкаю его плечом.

Мы подходим к раздатке, берём еду, и Элайдж, конечно же, хватает ещё и мне яблочный сок.

— С чего ты решила, что я хочу сок? — спрашиваю.

— С того, что ты человек. Все люди хотят сок.

— Это твоя логика?

— И она работает.

Мы садимся за свободный стол у окна. Я откусываю пиццу, закрыв глаза — горячая, жирная, великолепная.
Элайдж что-то ищет в тарелке, как будто там золотой слиток спрятан.

— Если ты так будешь копаться, еда испугается и убежит, — говорю.

— Она и так выглядит испуганной, — делает вид, что шепчет.

И тут…
Я чувствую, как по спине проходит холодок.
Будто кто-то смотрит.

Я поднимаю взгляд.

И, конечно, судьба — та ещё сука.

Леви стоит у входа.
С подносом.
И с той самой лицевой экспрессией «пострадаю напоказ».
Он замечает нас — и направляется прямо к нашему столу.

— О боже, — тихо шепчу. — Почему он как таракан? Всегда появляется там, где его никто не хочет видеть.

— Потому что тараканы живучи, — философски отвечает Элайдж, даже не повернув головы. — Не переживай, я поставлю ему ультиматум.

— Элайдж…

Но поздно.
Леви уже рядом.

— Привет, — говорит он мне.

Просто «привет».
Но тон такой, будто мы друзья детства, которые случайно встретились, а не бывшие, у которых в анамнезе катастрофа.

— Мы заняты, — отвечает за меня Элайдж, даже не поднимая взгляд от своей тарелки.

Леви бросает на него раздражённый взгляд, но продолжает:

— Нам реально надо поговорить, Мира.

— Не надо, — спокойно отвечаю.

— Ты не дала мне объясниться…

— И не дам.

Леви вздыхает, садится напротив — без спроса.
Как будто имеет на это право.

— Серьёзно? — Элайдж поднимает глаза. — Ты просто… сел? На наш стол? Это было смело. Глупо, но смело.

— Это стол для всех, — огрызается Леви.

— Да, но мы тут сидим, — спокойно отвечает Элайдж. — Значит — не для всех.

Я пытаюсь сдержать улыбку.
Чисто ради уважения к ситуации.

Леви снова переводит взгляд на меня.

— Я скучал, Мира.

— Молодец. У тебя новый талант — скучать по людям, которых ты предал.

— Ты не понимаешь…

— Я понимаю всё, Леви. Я была там. Ты — тоже. И она — тоже.

Он моргает, будто получил по лицу.
А потом — тихо, почти жалобно:

— Я всё испортил… я знаю.

— Поздно знать.

— Я хочу всё исправить…

— Тут нечего исправлять. Иногда конец — это просто конец.

Элайдж, не выдержав, добавляет:

— Перевожу с мириного: «вали».

Я пинаю его под столом.
Он едва не роняет вилку.

Леви сжимает губы, поднимается, но перед уходом бросает:

— Я не сдамся.

— А я не впечатлена, — отвечаю.

Он уходит.

Элайдж смотрит мне в глаза и кладёт передо мной ещё один кусок пиццы.

— Для восстановления психики, — говорит. — И потому что ты молодец.

Я ухмыляюсь:

— Спасибо, доктор.

— Обращайтесь, мисс катастрофа.После столовой мы, конечно же, всё-таки топаем на пары.
От которых я бы с удовольствием избавилась навсегда.
Как от старой мебели, которая падает тебе на ногу и орёт: «Ты обязана меня любить!»

Мы подходим к аудитории, и я только беру ручку за дверную ручку, как вдруг—

БАМ.

Элайдж впечатывается в девушку так, будто его выстрелили из пушки прямо в неё.
Она чуть не собирает его с пола, вцепившись в его кофту, а он — в привычном стиле — делает вид, что так и было задумано.

— О-о, извини! — она почти мурлычет. — Ты в порядке?

— Всегда, когда меня ловят красивые девушки, — отвечает он своим фирменным тоном «я невинен, но опасен».

Я закатываю глаза так сильно, что вижу свой мозг, который аплодирует: Браво, Элайдж, очередная жертва твоего флирт-режима.

— Я в классе, если ты не заметил, — бросаю ему, скользнув мимо.

Он пытается что-то сказать, но та девушка уже треплет его за рукав, и он вынужден играть «обаятельного мальчика, который не виноват, что на него падают».

Я машу ему — коротко, лениво, как будто говорю:
я твоя единственная настоящая проблема, остальные просто сюжеты для твоей фан-базы.

И захожу в класс.

Выбираю своё место — у окна. Не потому что я люблю вид.
Потому что мне нравится иметь стену за спиной, а не людей.
У людей привычка разочаровывать.

Раскрываю тетрадь, достаю ручку, не глядя бросаю рюкзак рядом.

Мысли всё равно уползают к Элайджу.

Ему и правда хватает внимания.
Парень высокий, симпатичный, тело — будто его можно рекламировать как «до» для фитнес-программ.
И да… я знаю, как он выглядит без футболки.

Не спрашивайте.

У него есть ужасная привычка раздеваться на вечеринках, когда он пьёт.

Типа: «я не пьяный, просто мне жарко».

Или: «я спортсмен, мне можно».

Или моя любимая: «если тебя смущает — не смотри».

Элайдж живёт хорошо.
Без «богатых понтов», но он не знает, что такое считать каждую монету до конца недели.
Родители у него обеспеченные, правильные такие, любящие, культурные, из тех семей, где обсуждают «выгодные программы колледжа» за семейным ужином, а не «где взять деньги, чтобы закрыть долг брата за ночь».

Он сам съехал далеко, потому что... «плевать, где жить, главное — своё пространство».
И теперь у него маленькая, но стильная квартира, чистая, тёплая, с техникой, которая не ломается при взгляде.

Глава 3

Дыхание сбивается, мир вокруг будто становится слишком громким и слишком тихим одновременно.
Я еле стою на ногах.

Элайдж выходит из аудитории.

— Мира… — его голос ниже обычного. — Что он сделал?

— Мне надо домой, — почти шепчу. — Он… ему плохо. Сильно.

Элайдж на секунду напрягается — я вижу, как у него дергается линия челюсти. Потом он молча кивает.

— Пошли.

Он не спрашивает, могу ли я идти, не требовательно — просто забирает мою сумку с руки, вешает себе на плечо, а вторую кладёт мне на спину, легко, но уверенно, направляя к выходу.

— Я сам отвезу.

Мы идём быстро — почти бегом.
Я слышу только стук крови в ушах и звук шагов по асфальту.

Элайдж открывает дверь машины, чуть ли не подталкивает меня внутрь.
Садится за руль, включается двигатель — резкий, громкий, реальный звук возвращает мне дыхание.

Дорога до дома летит мимо в смазанном сером туннеле.
Светофоры, люди, машины — всё неважно.

Только мысль:
пожалуйста, только не сейчас… только пусть он будет жив… пусть он дышит…

Мы подъезжаем.
Я выскакиваю из машины раньше, чем она останавливается полностью.

Лечу вверх по лестнице.
Третий этаж кажется бесконечным.

Дверь не заперта.

— Бра-а-ат?! — голос срывается.

Я врываюсь в квартиру — и на секунду просто останавливаюсь, потому что ноги перестают меня слушаться.

Он на полу.

Бледный.
Губы синие.
Глаза закатаны.
Тело дергается — слабые, страшные подёргивания, как будто душа уже наполовину вышла.

— Чёрт… чёрт-чёрт… НЕТ! — я падаю рядом на колени, трясу его за плечи. — Слышишь меня?! Эй! Кейн?! Слышишь?!

Ответа нет.
Только сиплое, рваное дыхание.
Капли пота и пена у губ.

Я хватаю телефон, руки трясутся так сильно, что я почти роняю его.

— 911… пожалуйста… срочно… мой брат… он… он не дышит нормально… возможно передоз… пожалуйста быстрее…

Элайдж влетает в квартиру.
Он видит картину — и бледнеет.
Но действует мгновенно, уверенно, как будто репетировал всю жизнь.

— Дай сюда, — он аккуратно, но твёрдо отодвигает меня, опускается рядом с моим братом, проверяет пульс. — Он слабый, но есть. Не двигай его голову. Держи под плечи.

Элайдж говорит спокойно, почти холодно — он включает тот тон, который обычно используют врачи или военные:

— Скорую вызвала? Хорошо. Он ещё с нами. Дышит хреново, но дышит. Мира, смотри на меня. Дыши. Всё. Сейчас им откроем дверь.

— Он умрёт… — шепчу. — Он умрёт… Элай…

— Он не умрёт, — резко отвечает он. — Не при мне. Поняла? Я с тобой. До конца.

Звонок в дверь.
Скорая.
Двое медиков вбегают в квартиру сразу — сумки, оборудование, кислород.

Я отхожу в сторону, почти падая спиной к стене, не чувствуя ног.

Они накладывают маску.
Вводят что-то внутривенно.
Говорят друг другу профессиональные фразы, которые я не понимаю.

Я слышу только одно:
— Реагирует.

И у меня перехватывает дыхание.
Я задыхаюсь, но впервые за эти минуты — от облегчения, а не ужаса.

Элайдж аккуратно берёт меня под локоть, поднимает — медленно, будто боится, что я рассыплюсь, если он сделает резкое движение.

— Пойдём, — говорит тихо, но твёрдо.

Мы выходим вслед за парамедиками.
Они укладывают моего брата на каталку, фиксируют ремни, проверяют аппарат.
Свет мигалки режет глаза, холодный воздух ударяет в лицо.

В коридоре Оникс стоит, как тень.
Грудь вздымается, он беспокоится, рычит тихо, словно готов броситься защищать того, кто падает.

— Назад, — говорит Элайдж спокойным, уверенным голосом.

Оникс слушается только меня и его — единственных людей, кому он позволяет приказывать.
Он отступает на шаг, уши прижаты, но он не спорит.

Элайдж закрывает квартиру, проверяет замок, забирает ключ.
Потом возвращается ко мне, берёт за руку.

— Давай вниз.

И мы спускаемся.
Я ощущаю каждую ступеньку под ногами, будто иду по льду. Шок держит меня в железной хватке: мир будто звучит приглушённо, как под водой.

Мы въезжаем на стоянку госпиталя — большие стеклянные двери, холодный свет, люди в форме, каталка, торопливые шаги.

Брата увозят внутрь.
Стеклянные двери захлопываются — и всё, я снова снаружи его мира, где решается самое важное.

Я делаю шаг, но медсестра сразу поднимает ладонь:

— Вы не можете войти. Подождите здесь.

Я больше не спорю.
Опускаюсь на стул, взгляд падает на пол, будто там есть ответы.

Усталость наваливается тяжёлая, давящая.
Я устала его вытаскивать.
Устала от тревоги, которая никогда не выключается.

Закрываю лицо руками, дышу неровно.

— Эй… — тихо зовёт Элайдж.

Он садится рядом, кладёт руку на моё плечо и чуть притягивает к себе.
Без суеты, без лишних слов — ровно столько, сколько мне нужно, чтобы не развалиться прямо здесь.

Не знаю, сколько проходит времени, минуты или час — пока двери наконец не открываются.
Выходит врач, уверенный, спокойный взгляд. Мы сразу поднимаемся.

— Ваш брат стабилен, — говорит он. — Сейчас он спит. Останется у нас под наблюдением.

Я киваю, но внутри всё дрожит.

— Он будет в порядке? — выдавливаю тихо.

— Да. Но по правилам мы обязаны сообщить в полицию о подозрении на передозировку.

Слова режут внезапно.
Я пытаюсь что-то сказать, но сбиваюсь:

— Но… он…

Врач мягко успокаивает:

— Не волнуйтесь. Ничего страшного. Они просто зададут несколько вопросов и уйдут.

Элайдж подтверждает:

— Это обычная процедура, Мира. Всё будет нормально.

Врач заканчивает:

— Вы можете идти домой. Если что-то изменится — мы позвоним.

Мне хочется сказать, что я останусь.
Что домой я не вернусь, пока не услышу его дыхание.

Но голос не выходит. Ни слова.
Только пустота внутри и дрожь в пальцах.

Элайдж мягко берёт меня за руку.

Холодный воздух ударяет в лицо, прочищает голову, делает дыхание глубже.
Будто мир пытается меня привести в чувство силой.

Глава 4

Вода шумит в раковине, когда дверь закусочной снова открывается.

Звук тяжёлый. Ни колокольчика, ни шагов своих чужие.

Я даже не успеваю повернуться.

Внутри оказываются двое. Крупные.
В чёрных куртках.
Глаза холодные, профессиональные.
У одного в руке пистолет, второй держит дробовик так, будто это продолжение его руки.

— Где он? — сразу бросает первый, ни секунды на вежливость.

Я моргаю. Сердце скользит в пятки.

— Кто?.. — голос звучит слишком тихо.

— Не играй со мной, девочка, — он подаётся вперёд. — Мужик, который сюда забежал. Где он?!

— Никто не заходил, — отвечаю ровно, хотя внутри всё рвётся. — Я одна.

Второй подходит ближе.
Сканирует помещение, взгляд рычит, будто зверь.

— Она врёт, — бурчит он.

— Все врут, — отвечает первый, поднимая пистолет.

Ствол смотрит мне в лицо.
Тело цепенеет.

— Я сказала правду, — прошептала. — Никто… никого не было…

Щёлк. Стреляют.

Пуля уходит в стену рядом, плитка разлетается осколками.

Я падаю на пол автоматически, закрываю голову руками, уши ладонями — шум ударяет в череп болью.
Воздух пахнет порохом, сердце бьётся слишком быстро.

— Последний раз спрашиваю, — рычит тот с дробовиком. — Где он?

— Я не знаю! — выкрикиваю, не поднимая головы. — Никто не заходил! Я работаю! Я убираю после смены! Я одна!

Повисает короткая, злая тишина.

Первый сплёвывает.

— Уходим. Он долго не протянет.

Они выходят так же резко, как вошли, дверь хлопает.

Я поднимаю голову медленно. Дрожащие руки отпускают уши.

В помещении пусто. Поворачиваю голову к столу.

Там — глаза. Тёмные, внимательные, болезненно ясные.

Мужчина под столом смотрит прямо на меня.

Несколько секунд — тяжёлая тишина между нами.
Только взгляд, в котором что-то промелькнуло — то ли благодарность, то ли предупреждение, то ли удивление, что я не сдала его.

И в следующий момент голова его падает назад.
Глаза закатываются.

Он теряет сознание.

— Чёрт… чёрт… что за день сегодня, — выдыхаю и сразу набираю Элайджа.
— Приезжай. Срочно.

Он что-то спрашивает, но я уже выхожу наружу, выглядывая из-за угла.
Тех двоих нет. Ни следов, ни шагов. Улица будто вымерла.

Возвращаюсь внутрь.
Сердце колотится так сильно, что руки еле слушаются. Я наполовину вытащила мужчину из-под стола — дальше не смогла. Его голова лежит у меня на коленях, кожа горячая, дыхание слабое.

Через девятнадцать минут дверь рывком открывается — влетает Элайдж.
Останавливается как вкопанный, увидев картину перед собой.

— Мира… какого чёрта?.. — он переводит взгляд с меня на мужчину. — Кто это вообще?!

— Я не знаю, — выдыхаю. — Просто помоги поднять его. Ты видел кого-нибудь по дороге? Подозрительных?

— Нет. Никого. Но, чёрт, Мира… что здесь происходит? Может вызовем полицию? Или скорую?

— Это плохая идея, — говорю, стараясь держать голос ровным. — Не сейчас. Помоги.

Он на секунду застывает, потом — тяжёлый, злой выдох.

— Ладно. Давай.

Мы поднимаем мужчину вместе.
Тяжёлый, весь на мне. Элайдж поддерживает сбоку, но напряжение идёт через каждую мышцу.

— Я не знаю, что ты втянула в свою жизнь, — сжимает он зубы. — Но оставлять тебя сейчас одну — я не могу.

— Спасибо, — шепчу. — Я тебя люблю.

Он смотрит на меня в упор, будто проверяет, в своём ли я уме. Но ничего не говорит.
Просто помогает дотащить мужчину до машины.

Мы с трудом усаживаем его на заднее сиденье.
Я закрываю дверь закусочного, обхожу и влезаю рядом, держу его голову, проверяю пульс — слабый, но есть.

Элайдж за рулём выдыхает:

— В больницу?

— Нет. Ко мне, — резко отвечаю.

Он чуть не выезжает на бордюр, оборачивается:

— Ты больная, Мира.

— Потом обсудим, — я держу мужчину за плечо. — Езжай.

Элайдж ругается тихо, зло, но нажимает на газ.

Мы тащим его наверх как два идиота, которые решили поиграть в спасателей. Он тяжёлый, будто внутри бетон. Мои руки дрожат, ноги подкашиваются, но я не могу остановиться.

Оникс сразу на взводе — встаёт между нами и мужчиной, рычит низко, будто предупреждает.

— Тихо, малыш, — говорю ему. — Своих не трогаем.

Он подходит ближе, обнюхивает чужака, фыркает и отходит к стене, но взгляд не отводит.

Мы дотащили его до комнаты.
Бросать на пол — не вариант.
На мою кровать — единственное место, где он хоть как-то сможет лежать.

Элайдж смотрит на это всё так, будто я сошла с ума в прямом эфире.

— Мира… какого хрена?! Кто это вообще?! — он почти кричит.

— Если бы я знала, я бы сказала, — огрызаюсь, включая лампу. — Подай подушку.

Он подаёт, но глаза у него огромные, как у ребёнка, который впервые увидел кровь.

Я достаю аптечку. Сажусь рядом.
Режу рубашку незнакомца ножницами — ткань липкая от крови, пальцы скользят.

— Ты что собираешься делать?! — Элайдж ходит из угла в угол. — Он же, блядь, умирает!

— Я собираюсь, чтобы он не умер, — отвечаю, обрабатывая рану. — Держи свет.

— Мира… — он подходит ближе. — Ты не умеешь такие штуки.

— Умею, — бросаю коротко. — Жизнь научила.

Я наклоняюсь, вижу металлик под кожей.
Чёрт. Пуля не глубоко. Смогу.

Элайдж держит лампу, но руки у него трясутся.

— Прекрати, — говорю ему. — Тебя как будто сейчас тошнить соберёт.

— Как будто?! — он почти хохочет нервно. — Мира, ты достаёшь пулю из какого-то гангстера у себя дома! Мне можно охреневать!

— Тише, он слышит, — мягко огрызаюсь и пинцетом вытаскиваю пулю.

Металлический звук падает в чашку.

Элайдж отшатывается.

— Господи… Мира… — он проводит рукой по лицу. — Ты ведь понимаешь, что всё это ненормально?

— Конечно, понимаю, — отвечаю, не поднимая глаз. — Но сейчас у нас нет времени на истерику.

Начинаю зашивать.
Нитка идёт ровно, хоть рука подрагивает.
Мужчина стонет, но не приходит в себя.
Хорошо. Так даже проще.

Глава 5

— Теперь он будет тут спать, да? — Элайдж вытягивает слово «теперь», как будто ему физически больно это произносить.

— Ну не выгонять же мне его, — пожимаю плечами.

— Ты его вообще не знаешь. А если он опасный?

— Я всё равно так живу, — фыркаю. — Мне сейчас надо убрать квартиру. После Кейна тут страшно ходить.

Он закатывает глаза.

— Ладно. Я тебя одну с ним не оставлю. Пошли, помогу хоть.

— Ты такой лапочка.

— Не зли меня…, — ворчит.

Мы выходим из моей комнаты, я закрываю дверь.

Заходим на кухню — и меня реально подташнивает.
Запах перегара, мусор, пустые бутылки, бычки, разбитая посуда.
Бардак после брата — как всегда.

— Ну и срач… — Элайдж оглядывается.

— Привыкай, — вздыхаю. — Это мой личный ад.

Начинаю собирать мусор в пакеты: банки, пачки, бумажки, всё, что он раскидал.
Элай подбирает осколки тарелок с пола, складывает в коробку.

— Осторожно, — говорю. — Порежешься, мать твою.

— Спасибо, капитан очевидность, — бурчит он, но продолжает.

Я ставлю грязную посуду в раковину, наполняю водой, добавляю средство.
Руки устают, но привычка помогает — я делаю это почти каждый день.

Через час кухня становится чистой.
Пахнет мылом, свежестью и… нормальной жизнью.
Такой, какой она могла бы быть, если бы мой брат не жил как вечный хаос на ногах.

Я собираю простую еду — омлет, тосты, нарезку, ставлю всё на стол.
Элай смотрит на меня, как будто я — какой-то гибрид медсестры, домохозяйки и спасателя.

— Ты когда вообще спишь? — спрашивает он.

— По расписанию: никогда, — ухмыляюсь.

— Ты ненормальная, — повторяет он, но садится есть.

Я ставлю соки, поливаю омлет кетчупом, сажусь напротив.

Элайдж берёт вилку и смотрит на меня пристально:

— Мира, если честно… я не понимаю, как ты не развалилась ещё.

— У меня нет времени на это, — отвечаю и делаю первый глоток сока.

Оникс подходит ко мне, усаживается прямо перед моим стулом.
Большая чёрная морда ложится на мои колени.
Глажу его между ушами — он фыркает, будто говорит: я всё вижу, не переживай.

Мы доедаем ужин, когда Элайдж спрашивает:

— Завтра что будешь делать?

— Утром поеду в больницу к Кейну. Если успею — на пары. А потом на работу, — отвечаю спокойно.

Он кивает, но глаза у него цепкие.

— А этот? — взгляд идёт в сторону моей комнаты.

— Понятия не имею. Надеюсь, утром проснётся, поймёт, что жив, и уйдёт.

— Я тоже на это надеюсь. И знаешь что? Я никуда не уйду, пока он отсюда не свалит. Я с тобой останусь.

— Ладно, — вздыхаю. Спорить бессмысленно.

После еды я собираю постель Кейна в другой комнате — в её состоянии тут опасно даже дышать.
Привожу всё в порядок: меняю простыни, вытираю пыль, закрываю окна, чтобы не тянуло.
Расстилаю ему кровать, а себе — одеяло на полу.

Элайдж, конечно, пытается устроить сцену:

— Мира! Ты не будешь спать на полу!
— Ляжешь на кровать, и точка!

— Элай, заткнись, — огрызаюсь. — Я тут спала сто раз. Кровать — Кейна, мне на ней неприятно.

Он ворчит, бурчит, бросает аргументы, но в итоге сдаётся:

— Ладно… но мне это не нравится.

— Я знаю.

Элай засыпает почти сразу — устал, перенервничал.
Оникс лежит у его ног, охраняет сразу нас обоих.

А вот я…
Не могу.

Лежу, смотрю в потолок, слушаю собственное дыхание.
Мысли скачут беспорядочно — больница, брат, выстрелы, кровь, незнакомец в моей комнате.

Через полчаса я тихо встаю.
Оникс поднимает голову, но не встаёт.

Я выхожу. Коридор пустой, темно.
Открываю дверь в свою комнату.

Мужчина лежит на моей кровати, крупное тело под одеялом почти не движется, но я вижу, как по плечам проходит короткая судорога.

Я подхожу ближе.
Не дышу громко.

Ставлю ладонь ему на лоб — кожа горячая.

— Прекрасно… температура, — шепчу.

Иду на кухню, смачиваю полотенце холодной водой.
Возвращаюсь и кладу на его лоб.

В этот момент он резко всхватывается — рука поднимается и обхватывает моё запястье. Сила такая, будто он не ранен.

— Эй, эй… всё нормально, — говорю тихо, не вырываясь. — Ты в безопасности. Просто лежи.

Его глаза чуть приоткрываются.
Чёрные, мутные от боли и жара.
Он смотрит на меня так, будто не уверен, реальна ли я.
Или он снова видел смерть и теперь пытается понять, где оказался.

Он отпускает медленно, пальцы скользят по моей коже.
Но взгляд не отводит — следит за мной так внимательно, будто пытается запомнить.

Я улыбаюсь.
Слабо, мягко.

— Спи. Всё хорошо.

Его веки дрожат, затем закрываются.
Он засыпает.

Я стою рядом несколько секунд, слушаю его дыхание, потом тихо выхожу, закрывая дверь.

Утром просыпаюсь резко — будто внутри стоит сигнал тревоги.
Тело ноет от усталости, но мозг уже в движении.
Не давая себе времени подумать, встаю и иду к своей комнате.

Открываю дверь осторожно.

Он всё ещё спит.

Странно.
После такой ночи я ожидала, что он уже будет сидеть, смотреть, спрашивать, кто я и почему жив.
Но нет — он лежит спокойно, плечи расслаблены, дыхание ровное.
Повязка на месте.

Я наблюдаю пару секунд, словно проверяю, не приснилось ли всё это.
Потом тихо закрываю дверь, чтобы не разбудить его.

Беру чистую одежду и иду в ванную.

Тёплый душ смывает часть ночной липкости, часть нервов.
Смотрю на себя в зеркало — глаза красные, волосы растрёпанные.

Надеваю короткое платье выше колен, сверху толстовку, мой стандартный «я всё контролирую» образ.

Выбираюсь из ванны и захожу в комнату, где спит Элайдж.
Он раскинулся на спине, как обычно, и даже Оникс свернулся у его ног — оба выглядят так, будто всю ночь они были на войне.

— Элай, — тихо трогаю его за плечо.

Он бормочет неразборчиво, щурится.

— Мне надо уехать, — говорю. — Покорми Оникса. Когда он уйдёт — позвони мне.

Глава 6

Массимо

Открываю глаза — и первое, что вижу, это низкий, матовый потолок. На секунду не понимаю, где я.
Пытаюсь подняться — и в плече бьёт острая боль, как нож. Выдыхаю сквозь зубы.

Голова гудит.
В висках давит так, будто кто-то стягивает череп железным обручем.

Оглядываюсь.

Комната маленькая. Кровать подо мной узкая, матрас мягкий, пахнет стиранным бельём.
Справа — маленький стол и шкаф. Слева — полки, забитые книгами.

Комната… женская.

И тут память обрушивается.

Кафе. Кровь. Гул в ушах. И она. Девушка.

Та, что даже не дрогнула, когда ей направили пистолет в лицо.
Та, что сказала: «Никого не видела», — и даже не моргнула.

Я никогда не видел, чтобы девушка держалась так спокойно. Слишком спокойно.

И потом…
Я помню, как меня вытащили. Как кто-то несёт меня, ругаясь. Как я чувствую чьи-то пальцы на коже, холодные, быстрые.
Шов. Запах антисептика. Чьи-то мягкие руки на моём лице.

И момент — короткий, как вспышка.
Я открыл глаза. И увидел её.

Тёмные ресницы. Чёрные, как ночь, глаза.
Щека с легким румянцем, будто она переживала хоть немного. А спереди розовая прядь волос.
Просто деталь, которая делает её незабываемой.

Я помню, как она положила холодное полотенце мне на лоб. Как её ладонь коснулась моей. И я, не понимая почему, сжал её пальцы.

Она даже не испугалась. Просто наклонилась, тихо сказала:

«Всё нормально.»

Меня давно никто так не говорил.

Я провожу ладонью по лицу, чувствуя повязку на плече, и понимаю: эта девушка закрыла мне дверь в ад на одну ночь. Спасла, хотя не знала кто я.

И это… опасно.

Я сажусь на кровать, морщась от боли, и смотрю на комнату внимательнее.
Стол. Свитер, аккуратно сложенный. Пара книг.
Чёрт.

Где она?

Я поднимаюсь, осторожно двигая плечом. Боль режет, но терпимо. Я привык к боли — она как старая знакомая, с которой можно договориться.

Выбираюсь из комнаты.

Коридор узкий. Делаю шаг — и слышу движение.

Парень сидит за кухонным столом. Он поднимается резко, стул скрипит.

В ту же секунду передо мной вырастает чёрная собака. Большая. Кане-корсо.
Шерсть блестит, глаза золотые и бешено внимательные.

Она рычит — низко, хрипло, угрожающе.

Я замираю. Потом медленно поднимаю ладонь.

— Тихо, пёс, — говорю спокойно.

Он не отступает — рычит громче. Хороший пёс. Верный.

— Ты кто? — спрашиваю, скаляясь на парня.

— Я… — он даже не успевает договорить.

— Дай телефон, — бросаю.

Он молча вытаскивает смартфон, снимает блокировку и кидает мне. Правильное решение.

Набираю номер Мэйсона.

— Да, — отвечает тоном, будто готов убивать.

— Приезжай. Сейчас скину адрес.

— Массимо? Черт, ты где пропадал?

— Слушай адрес, — говорю и смотрю на парня.

Он быстро диктует свой адрес. Я повторяю его Мэйсону, сбрасываю звонок и возвращаю телефон.

Собака всё ещё смотрит на меня, напряжённая, готовая броситься.

— Как его зовут? — спрашиваю.

— Оникс, — отвечает парень.

— Твоя собака?

— Нет. Подруги.

Подруги. Значит, эта девчонка ему подруга.
Почему-то внутри что-то дернулось. Неприятно. Слишком остро.

— Где твоя подруга? — прищуриваюсь.

Он нервно сглатывает.

— Она… уехала.

— Куда?

— Неважно. Я ей передам… благодарность, что она спасла вас.

Он защищает её. Защитник, мать его. Что между ними?
Почему внутри всё натягивается, как струна?

Мне плевать должно быть. Но плевать почему-то не выходит.

Проходит минут двадцать. Дверь распахивается так, что петли скрипят. В квартиру заходят Мэйсон, Картер и Доменик. Все трое замерли, глядя на парня так, будто вот-вот разорвут его пополам.

Оникс встаёт перед ним, рычит. Хорошая собака. Понял, кто свой.

— Массимо, ты уверен, что с тобой всё нормально? — спрашивает Доменик. — Ты хочешь сказать, что вот этот держал тебя здесь?

Он получает от меня подзатыльник.

Доменик усмехается. — Ладно, я рад, что ты жив.

Мэйсон делает шаг ближе.

— Что произошло?

— Внизу расскажу, — отвечаю.

Возвращаю взгляд к парню.

— Спасибо.

Он кивает, будто не понимает, за что именно.

Я разворачиваюсь к двери. Но перед тем как выйти, бросаю через плечо:

— Подругу я поблагодарю лично.

Закрываю дверь и спускаюсь вниз, чувствуя, как внутри снова поднимается холодная злость — та, что всегда появляется там, где кто-то слишком близко подбирается к моей смерти.

И та, что почему-то вспыхивает, когда я думаю о девушке с чёрными волосами и розовой прядью.

Мы выходим на улицу.
Воздух прохладный, влажный — Нью-Йорк после дождя всегда пахнет опасностью.

Мэйсон уже за рулём. Я сажусь рядом.
Сзади — Картер и Доменик. Оба на взводе, оба ждут, когда я начну говорить.

Мэйсон трогается с места, бросает на меня взгляд:

— Ну? Что произошло? — Мэйсон снова смотрит на меня в зеркало.

Я рассказываю всё коротко: кто напал, где, как ушёл, как зашёл в закусочную, как девчонка спрятала меня и не открыла рот, даже когда ей давили стволом в лицо.

Они слушают молча. Никто не смеёт перебивать.

— Ха. — Доменик усмехается. — У тебя что, ангелы на хвосте начали бегать?

— Не знаю, кто она, — отвечаю спокойно. — Но не тупая. Быстрая. И не дрожит перед опасностью.

Картер хмыкает, подаётся вперёд:

— И она ещё и симпатичная, да? — ухмыляется.

Я не реагирую. Это не обсуждение, не их тема, не их право.
Просто смотрю в окно.

Тишина опускается на пару секунд.

Мэйсон переключается на деловой тон — тот, от которого обычно начинается настоящее.

— Эту девчонку могут искать, — говорит он. — Если они тебя не нашли, значит, будут копать дальше.

Я поворачиваю голову.

— Понимаю.

— Она видела слишком много, — добавляет он. — И если она прикрыла тебя… она уже в деле. Даже если сама не поняла.

Глава 7

Мира

Еду на работу, на автомате, будто тело движется само, а голова застряла где-то далеко, в боли, усталости и ночных криках, от которых не спрятаться.

Захожу внутрь. Роб уже надевает куртку, собираясь уходить.

— Здравствуйте, — тихо произношу.

Он поворачивается ко мне, его добрые глаза — как тёплый плед, которым меня давно никто не укрывал.

— Здравствуй, милая, — мягко отвечает Роб. — Всё хорошо?

— Да… всё нормально, — улыбаюсь через силу.
Улыбка выходит кривой, натянутой, как кожаный ремень на ране.

Роб будто всё понимает, но не давит.

— Я тебе оставил пирог. И там свежий кофе, — говорит он, тепло улыбаясь, и выходит.

Я смотрю ему вслед.
И тихо, почти беззвучно, шепчу:

— Спасибо…

И вот тогда слёзы предательски катятся сами.
Не спросив разрешения. Не оставив мне права держаться.

Я шмыгаю носом, сжимаю губы, пытаясь загнать всё обратно, но эмоции уже прорвали плотину.

Надо работать. Надо отвлечься.
Иначе я рухну прямо здесь.

Иду на кухню, ставлю посуду в раковину.
Собираю волосы в пучок — розовые пряди сбегают вперёд, щекочут лицо, падают перед глазами, мешая видеть.

Я начинаю мыть посуду.

С такой злостью, будто хочу стереть всю боль с тарелок, с рук, с собственной кожи.
Металл царапает раковину, вода бьёт по пальцам, а глаза щиплет так, будто мне туда насыпали соли.

Ком стоит в горле, плотный, злой.
И если я сейчас остановлюсь — меня прорвёт.

Поэтому я тру, мою, швыряю тарелки сильнее, чем нужно — будто хочу разбить не их, а всё, что во мне ломается изнутри.

— Привет, красивая, — слышу за спиной низкий голос.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Он стоит в дверях.
Тот самый мужчина.
Тот, что вчера лежал на моей кровати, дышал рядом, будто ему это было позволено.

— Здравствуйте, — выдыхаю, быстро убирая розовые пряди с лица.

Он хмурится. И этот взгляд — будто ножом по нервам. Слишком внимательный. Слишком видящий.

Я разворачиваюсь обратно к раковине.

— Ты плакала, — произносит он, и в голосе нет сомнения.

— Нет, — отвечаю резко. — Если ты пришёл сказать "спасибо", мне это не нужно.

Пауза.
Тяжёлая.
Обволакивающая.

— Я пришёл увидеть тебя, — отвечает он спокойно, но в этом спокойствии — хищное намерение.

Я замираю, смотрю вперёд в стену, будто там выход.

— Послушай… — мой голос срывается. — Мне правда не до этого. Я устала. От людей. От проблем. От этой чёртовой жизни. Мне просто… просто хочется сдохнуть, чтобы всё это закончилось.

Слова вырываются сами. Голос дрожит.
Глаза снова предательски наполняются.

И в ту же секунду он подходит.
Быстро. Решительно.

Его ладонь ложится на мою руку, разворачивает меня лицом к себе.
Другой рукой он поднимает мой подбородок, заставляя смотреть прямо в его глаза.

Я всхлипываю, шмыгаю носом, пытаясь отвернуться, но он не даёт.
Его взгляд — тёмный, внимательный, слишком близкий.
В нём нет жалости.
Но есть что-то хуже.
Что-то, от чего у меня пробегает дрожь.

— Не смей так говорить, — произносит он тихо, почти рычанием.

Я смотрю на него снизу вверх, губы дрожат, дыхание сбивается.

Он наклоняется ещё ближе, его запах — тёплый, хищный — заполняет всё между нами, будто мне уже некуда дышать. Он выше меня на две головы, массивный, перекрывающий собой свет.

— Ты даже не представляешь, что бы я сделал с каждым, кто заставил тебя так чувствовать, — шепчет он, и от этого шёпота по коже пробегает дрожь.

Я сама не понимаю, что толкает меня вперёд — боль, злость или отчаянная пустота внутри. Но я поднимаюсь на цыпочки и впиваюсь в его губы. Слишком резко. Слишком жадно.

Он замирает на долю секунды — будто решает.
А потом всё. Щёлк. Контроль уходит.

Он подхватывает меня одной рукой за талию, другой за бедро, разворачивает, поднимает так легко, будто я вообще ничего не вешу, и сажает на холодную поверхность стола.

Его рот накрывает мой — не ласково, а так, будто берёт право. Его язык жестко входит в мой рот, диктуя ритм, забирая дыхание. Пальцы скользят по моим ногам, по рёбрам, по талии — уверенные, жадные, совсем не спрашивающие разрешения.

Я цепляюсь за его плечи, чувствуя, как каждая его мышца двигается под пальцами. Он стоит между моих колен, горячий, огромный, и я понимаю — ещё секунда, и я уже не смогу остановиться.

Да и не хочу.

Платье поднимается до талии — само, как будто под его взглядом ткань просто сдаётся. Холод воздуха касается внутренней стороны бёдер, а он — наоборот — горячий, слишком близко, слишком внимательно смотрит на меня снизу вверх.

Его зрачки расширяются, когда я открываю ему весь обзор своего белья.
Он улыбается уголком губ — нехорошо, медленно.
Будто только что выиграл игру, в которую я даже не успела понять, что играю.

Он проводит пальцем по моему самому чувствительному месту — еле-касаясь, как будто проверяя, насколько я уже потеряла контроль.
И я теряю.
Мгновенно.

Голова сама откидывается назад, пальцы цепляются за край стола.
— Ах… — звук срывается без спроса, тихий, влажный, выданный из глубины живота.

Он продолжает — кругами, давлением, дьявольски точными движениями, будто изучал меня годами. Его рот опускается к моей шее — горячие поцелуи на самой тонкой коже, где я чувствую каждый удар своего пульса. Он скользит ниже — к ключицам, к тому месту, где дыхание уже сбивается.

— Ты такая… — он кусает меня легко, как метку, — …вкусная, когда теряешься.

Я тянусь к его губам, но он сам перехватывает, прижимаясь резко, глубоко, забирая воздух. Його язык проходит по моему — властно, требовательно, так, будто я ему принадлежу.

Его пальцы всё ещё между моих ног, и каждый точный, выверенный жест заставляет меня дрожать всё сильнее. Он будто знает моё тело лучше меня самой — где сильнее надавить, где замедлиться, где пройтись настолько легко, что от этого хочется выгибаться.

Глава 8

Массимо

Я вылетаю из этого чёртового кафе, будто стены там уже давили мне на грудь. Сажусь в машину, и первое, что делаю — пытюсь дышать. Глубоко. Медленно.
Не выходит.

Руки сжимаются на руле, и я врезаю по нему кулаком. Один раз. Второй.
— Чёрт… чёрт… БЛЯДЬ! — рявкаю так, что стекло звенит.

Какого хера я вообще поехал туда ночью?
Что, увидеть её в таком состоянии было недостаточно?
Мне нужно было попробовать её вкус? Запомнить? Проклятая ошибка.

Я чувствовал, как сердце трескается, когда увидел её — растерянную, разбитую. А я же думал, что во мне уже давно нечему там болеть. Думал, всё сдохло вместе с той жизнью, что я оставил за спиной.

Но стоило ей коснуться моих губ — всё пошло к чертям.
Каждое правило.
Каждая граница.
Каждая часть здравого смысла.

И после всего этого она выдаёт: «У меня есть парень».

Пиздец. Просто апокалипсис.

Я завожу машину резко, почти срывая сцепление, и лечу домой. Плечо пульсирует — но я даже не чувствую боли, потому что ярость глушит всё остальное.

Поднимаюсь по ступеням дома, не успеваю толком зайти, как в меня впечатывается рыжий вихрь — Ренайра, моя сестра.
Её живот круглый, видно уже хорошо. Она прижимается ко мне, уткнувшись носом в грудь, и я чувствую, как она дрожит.

— Ты ранен… — её голос тонкий, сорванный. — Почему ты не сказал? Почему скрывал, Массимо?

Ренайра всегда была огнём, но с беременностью стала мягче, уязвимее.

Я поднимаю ей подбородок.

— Эй. Душа моя. Всё нормально. Царапина. Даже не думай.

— Ты правда в порядке? — глаза огромные, мокрые.

— Как видишь, — целую её в лоб.

Она обнимает меня крепко-крепко — как сестра, которая пережила уже слишком много. А потом разворачивается и уходит к кухне, где, скорее всего, сидит Ронан, её муж, уже готовый взорваться.

Я бросаю взгляд на Картера и Мэйсона.
Оба стоят, как два школьника, которых вот-вот поставят в угол.

Ронан выходит из кухни, губы сжаты в линию.

— Это Картера сообщение она увидела, — говорит он хмуро. — А телефон был у неё.

— Я не знал, что она взяла его! — Картер сразу оправдывается.

Мэйсон только поднимает руки — мол, я ни при чём.

Я провожу по лицу рукой, сдерживая ярость.

— Идиоты. — выдыхаю. — Она беременна. Ей нельзя нервничать.

Прохожу мимо, плечом толкая Картера.

Я сижу в своём кабинете уже чёртов час. Злость не отпускает — наоборот, разрастается, как огонь под кожей. Документы перед глазами расплываются, буквы скачут. Я перечитываю одно и то же, а в голове — только её голос. «Это была ошибка».
Блять.

У меня дёргается челюсть. Я бросаю ручку, она стукается о стол и катится к краю.

Я ехал к ней тогда, чтобы узнать, почему она не сдала меня.
Почему промолчала перед теми ублюдками.
Чем рисковала. За что.

Я хотел ответов. Всего лишь.

Но когда она поцеловала меня… Когда она потянулась ко мне — маленькая, дрожащая, упрямая…

Я забыл всё к хуям. Все вопросы. Все подозрения. Все границы.

Её губы выключили у меня мозг.
Выжгли, блядь, всё.

Стук в дверь.
Я выпрямляюсь, сдерживая раздражение.

Заходит Ронан. Садится в кресло напротив, как будто мы собираемся обсуждать мировую политику, а не то, как моя жизнь развалилась за одну ночь.

— Где Ренайра? Она успокоилась? — спрашиваю.

— Да, — кивает он. — Сейчас спорит с Домом из-за мороженого.

Я фыркаю.

— Чувствую, первый, кого она убьёт, будет Доменик.

— Я буду этому рад, — отвечает он совершенно серьёзно.

Я поднимаю бровь.
Да, он не шутит.

Ронан смотрит на моё плечо, кивает на рану:

— Мне найти тех, кто это сделал?

— Нет. — режу сразу. — Я знаю, кто. Я сам разберусь. Спасибо.

Он не спорит. Просто внимательно смотрит пару секунд и встаёт.

— Если что — дай знать.

— Твоя задача — следить за моей сестрой, — говорю холодно. — Пока этого достаточно.

Он кивает и выходит.

Проходит ещё час. Ноль пользы. Ни одна мысль не держится.
Я закрываю документы, сжимаю виски — и понимаю, что если останусь в этой комнате ещё пять минут, сломаю стол пополам.

Спускаюсь вниз.

В кухне — полный цирк.

Доменик сидит за островком, жует что-то и выглядит так, будто вообще не понимает, как оказался втянут в этот хаос.
Рядом Мэйсон и Картер что-то смешивают в огромной миске — видимо, тесто, хотя больше похоже на строительную смесь.

А в центре комнаты — моя беременная, упрямая, невозможная сестра Ренайра, спорящая с мужем.

— Малышка, — Ронан вздыхает, — мы сами сделаем блины. Пожалуйста, просто сиди.

— Не хочу! — огрызается она. — Я сама приготовлю. Картер, не останавливайся!

Картер смотрит на неё как на взведённую бомбу.

Мне становится смешно.
Реально.
После всего дерьма, что я пережил сегодня — эта сцена почти терапия.

Ренайра с огромным животом, рыжими волосами, собранными в смешное гнездо, в брючном сарафане и футболке — и гоняет трёх взрослых мужиков по кухне в час ночи.

— Час ночи, и вы готовите блины, — говорю, подходя ближе и опускаясь рядом с Домом.

— Дааа, — тянет Ренайра, даже не оборачиваясь. — Я беременна. И я хочу блины.

— Мы можем заказать, — предлагает Мэйсон.

Она медленно поворачивает к нему голову.
Очень медленно.
Глаза щурятся.

— Я. Хочу. Сама. Приготовить.

Мэйсон сразу делает шаг назад.
Правильно делает.

Я хмыкаю, наблюдая за этим спектаклем, и чувствую, как злость немного отпускает. Только немного — но уже легче дышать.

Ренайра, конечно же, готовит блины сама.
Ни один из нас не решился спорить — мы не самоубийцы.

Каждый раз, когда она слегка наклоняется к плите, рука ложится на спину, и в ту же секунду Ронан оказывается рядом, будто призрак. Он бережно поднимает её живот снизу ладонями, поддерживая, чтобы ей не было тяжело.
И как только он это делает, Ренайра тихо вздыхает и улыбается уголком губ.
Такая спокойная, такая счастливая.
Любит его до безумия.

Глава 9

Мира

Я долго сижу на полу, пока холод не отпечатывается на коже, а слёзы перестают течь — как будто внутри уже просто нет воды. Только пустота, вязкая, липкая.

Поднимаюсь, дёрнувшись от собственного отражения в стеклянной поверхности шкафа.
Губы припухшие.
Глаза красные.
Шея испещрена его поцелуями.
И всё это — как доказательство, которое хочется стереть, выжечь.

Руки дрожат, когда я начинаю собирать всё, что упало.
Тарелки. Ложки. Какая-то банка с сахарной пудрой.
Ставлю на место. Протираю стол.
Стираю следы хаоса, будто можно стереть и то, что произошло.

Глупая надежда.

Когда хочу уйти, желудок предательски сжимается.
Громко, резко — напоминает, что я весь день не ела.

Я вздыхаю и открываю холодильник.
Там — аккуратно упакованный кусок вишнёвого пирога.

Записка под магнитом:
«Для тебя. Не забудь поесть. — Роб».

Меня накрывает второй волной.
Больной, скручивающей.

Я беру его дрожащими пальцами. Закрываю холодильник. И не могу выдохнуть.

Выхожу на улицу.
Пирог прижимаю к себе, как будто он может удержать меня на ногах.

На остановке холоднее, чем я ожидала.
Я шмыгаю носом, вытираю глаза тыльной стороной ладони.
Автобус подъезжает, двери открываются, и я с трудом поднимаюсь внутрь.

Сажусь у окна в автобусе, прижимая пирог к себе, будто это спасательный круг.
Дорога кажется бесконечной, но вот наконец — моя остановка.

Я поднимаюсь по лестнице медленно, будто ноги налиты свинцом.
На площадке — конечно же — моя любопытная соседка, всегда появляющаяся там, где ей не нужно.

Она стоит у своей двери, руки на бёдрах, глаза блестят от удовольствия — она чует чужие беды, как собака след.

— Где твой брат? — спрашивает без приветствия. — Это ему, значит, скорую вызывали?

Я моргаю. Медленно.
Мой голос сухой:

— И вам доброй ночи.

Она фыркает, но не сдаётся — конечно.

— К вам люди приходили, — говорит она нарочито громко, чтобы слышали соседи этажом выше.

Я замираю.

— Какие… люди? — спрашиваю осторожно.

— Коллекторы. — она делает паузу, чтобы вкуснее смотрелось. — На счет долга, говорили.

У меня внутри всё проваливается.

— Что?.. — слова больше похожи на выдох. — Какой ещё долг?

Соседка пожимает плечами, но глаза сияют от сплетен.

— Не знаю. Но они сказали, чтобы ты была дома.

Я почти бегом поднимаюсь по ступенькам, влетаю в дом. Оникс выскакивает навстречу, тёплым боком прижимается к ноге. Я машинально глажу его по голове — мне нужно хоть что-то стабильное, хоть что-то, что не рушится.

В комнате переодеваюсь, хватаю телефон и сразу набираю номер по поводу квартиры. Та самая, которую родители купили в долг… каждый месяц платили, не пропуская ни одного. После погашения она должна была стать полностью нашей. Моей. Их памятью.

Несколько гудков — и наконец отвечают.

— Здравствуйте, я по поводу квартиры.
— Здравствуйте, слушаю вас.
— Хотела узнать, когда был последний перевод.

Она уточняет номер договора, данные, всё по списку.

Пауза. И потом:

— Полгода назад.

У меня будто воздух вырывают из лёгких. Не может быть. Просто… не может. Я работала каждый день, до изнеможения, чтобы платить. А он… он не оплачивал. Он курил, бухал, просаживал всё, пока я ломала спину.

— Девушка, вы здесь? — звучит в трубке.

— Да… мм… да. А сколько я должна?

— Больше пятисот тысяч.

Я отключаюсь. Телефон падает рядом. Я опускаюсь на кровать, дрожь пробегает по всему телу.

— Чёрт… чёрт… — срывается с губ.

Схлипы рвутся сами, некрасиво, громко. Я хватаюсь за волосы, сжимаю так сильно, будто могу этим удержать хоть что-то в своей жизни.

Я не могу потерять эту квартиру. Не могу. Это последнее, что осталось от моих родителей. Их стены, их тёплый след. Если я потеряю её — я потеряю их.

Дверь трясётся от резкого, почти злого стука. Я вздрагиваю, вскидываю голову — слёзы ещё текут по щекам, ладони дрожат. Никого не жду. Никому я не нужна.

— Открой, — звучит мужской голос. Низкий. Чужой. Абсолютно незнакомый.

Сердце уходит в пятки.

Я подхожу ближе, но не открываю, только держу руки на дверной ручке, будто она единственная защита.

— Кто вы? — мой голос едва держится.

Он вздыхает, будто ему надоело ждать.

— Та, что живёт здесь, должна деньги. Значит, это ты. — Его тон спокойный, почти ленивый, и от этого только страшнее.

— Какие деньги?.. — выдыхаю я, хотя ответ знаю слишком хорошо.

С той стороны тихий смешок, хищный, раздражённый.

— Не играй со мной. Я пришёл сказать условия.

Он опирается ладонью о дверь — слышу сухой скрип дерева под сильным нажимом.

— У тебя две недели, чтобы найти всю сумму. Иначе ты отсюда вылетаешь. Всё.

Горло сдавливает, как будто внутри срабатывает ловушка.

Сердце начинает колотиться так сильно, что слышу его в ушах.

Он делает шаг назад — слышно движение обуви по крыльцу — и бросает напоследок:

— Неделя. Не просри её.

И тишина накрывает дом так резко, будто кто-то выключил мир.

Я стою, цепляясь пальцами за ручку двери, как за спасение. Потом медленно оседаю на пол, колени подгибаются, дыхание сбивается.

— Чёрт… — шепчу я, закрывая лицо ладонями. — Что теперь делать?..

И больше всего пугает не долг. Не срок.

На следующий день я даже не открываю глаза до тех пор, пока солнце окончательно не слепит сквозь шторы. На учёбу я не еду. Не могу.
Если честно — я бы и с постели не встала.
Но надо.

Тащу себя в ванную, включаю воду, становлюсь под горячие струи. Они обжигают кожу, но внутри всё равно холодно. После душа долго стою перед зеркалом, чищу зубы, смотрю на своё лицо — бледное, с распухшими веками. Красота.

И тут — стук в дверь. Резкий, уверенный.

С щёткой во рту, в домашних шортах и топе, с небрежным пучком на голове, я выхожу в коридор. Взгляд в глазок. Элай.

Глава 10

— Я тут подумала, — начинаю, уводя взгляд в сторону. — У меня есть одна… идея.

— Так. Стоп. — Элай резко поднимается. — Извини, конечно, но я ненавижу этот твой взгляд.

— Элай, у меня другого выхода нет.

— Мира, — он уже машет руками, — вспомни прошлый раз. Мы сидели в обезьяннике НЕДЕЛЮ.

— Мы не были виноваты! — возмущаюсь я.

— Им было плевать. — Он начинает нервно ходить по кухне, словно лев в клетке. — Совсем плевать.

— Элай… — я смотрю на него прямо, вцепляясь пальцами в кружку. — Последний раз. Прошу тебя.

Он останавливается. Закрывает глаза. Тяжело выдыхает.
Подходит ко мне и приседает на корточки так, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Мирааа, — протягивает он, будто я прошу его продать почку. — Ладно. В последний раз.

— Спасибо! — я вскакиваю и обнимаю его за шею. Он фыркает, но тоже обнимает.

И вот в этот момент я знаю: мы снова ввязываемся в дичь.

Потому что я — грёбаный талант в картах.
Не просто талант — я умею мухлевать так, что даже камеры не поймают.
Папа в детстве ради прикола учил меня мелким фокусам, а я… увлеклась.
А когда моего брата чуть не убили из-за долгов — мне пришлось использовать этот навык по-настоящему.

Мы с Элаем тогда пошли в игральный клуб — закрытое место для богатых ублюдков, где деньги, карты и чужие судьбы валяются на одном столе.

Он провёл меня туда по знакомству.
Я выиграла то, что нужно.
Но потом один урод решил ко мне прицепиться.

Элай врезал первым.
Я — вторым номером, но от души.
Стол перевернули, пару лиц — тоже.

И вот за всё это мы и сидели в обезьяннике неделю, пахнущие пивом, кровью и собственной тупостью.

Элай выпрямляется, упирается руками в стол, смотрит на меня:

— Ладно. — Он щёлкает пальцами. — Говори. Твоя идея — снова карты?

Я поднимаю глаза.

— Да. Я смогу. Я отобью эти деньги.

Он долго молчит, сжав челюсть.

— Хорошо. Но если с тобой там хоть кто-то попробует заговорить — я вышибу ему зубы, — говорит Элай, поднимаясь.

— Не сомневалась, — улыбаюсь ему. — Подготовь всё. Я возьму наряд на прокат.

— Мы можем выбрать вместе.

— Договорились.

Мы ещё сидим минут сорок, болтаем о всякой ерунде, чертим план, смеёмся над тем, как нас в прошлый раз запирали в обезьяннике. Его смех всегда немного успокаивает — даже когда внутри всё горит и рушится.

Элай уезжает только тогда, когда трижды проверяет, что двери заперты, а я не собираюсь делать глупостей в его отсутствие.

Я беру поводок и выхожу гулять с Ониксом. Собаки всегда чувствуют твоё состояние — он идёт рядом спокойнее обычного, жмётся к ноге, будто охраняет. Возвращаюсь ближе к вечеру, поднимаюсь домой. Готовлю ужин — что-то простое, чтобы занять руки и не думать.

И тут — резкий стук в дверь.

Я вытираю руки, подхожу к глазку.
И закатываю глаза так, что вижу собственный мозг.

Какие-то пацаны.

— Кейн! Дружище, ты где?! — орёт один.

О, прекрасно. Опять его друзья-идиоты.

— Он в больнице, — говорю жёстко. — Катитесь отсюда, пока я копов не вызвала.

— Ооо, красавица… — второй высовывается ближе. — Мы просто посидим. Пока Крэйн не вернётся.

— Я повторять не буду. Валите нахрен.

Пауза. Они переглядываются.

— Всё поняли. Извиняемся, — бубнит один. И они уходят, наконец-то.

Я перекрещиваю воздух, будто от нечисти избавилась и снова иду на кухню.

Готовлю, потом ужинаю с Ониксом (ну ладно, он получает кусочек курицы, не обеднел мир), убираюсь и ложусь в кровать.

Лежать тяжело — мысли не дают покоя.
Листаю Инстаграм, смотрю какие-то видео, абсолютно бессмысленные.

И вдруг, мысль накрывает резко и сильно, как током: я хочу узнать о Массимо.

Но я понятия не имею, кто он. Фамилия? Возраст? Где живёт? Ничего.

— Чёрт… — шепчу я.

Пробую набрать в поиске:

Massimo.

Инстаграм выдаёт сотню итальянцев, фитнес-тренеров, рестораторов, моделей… Ни один не похож на него.

Пробую ещё раз. И ещё.

Бесполезно.

Меня начинает раздражать собственное бессилие — пальцы стучат по экрану быстрее, чем мозг успевает думать.

— Да кто ты, блин, такой?.. — шепчу я в темноту.

И почему его имя звучит как вермут, который подсел в кровь?

Я фыркаю от злости, кидаю телефон рядом на подушку.
Экран гаснет, и комната снова становится тихой, слишком тихой.

Накрываюсь одеялом до самого носа, будто это может защитить меня от мыслей… или от тех чувств, которые я не хочу признавать. Оникс перекладывается ближе, тёплым боком прижимаясь к моим ногам.

— Всё, хватит… — шепчу я сама себе.

Глаза тяжелеют.
Усталость накрывает медленно, тягуче, как морская волна.

Я проваливаюсь в сон почти мгновенно — с раздражением, с пустотой в груди, с недосказанностями, которые жужжат в голове, как пчёлы.

Но последнее, что мелькает в сознании перед тем, как темнота смыкается: серые глаза, его пальцы на моей талии, и то, как он уходил… злой, хищный, недовольный.

Проходит почти больше недели.
Элай наконец достаёт нам приглашения — те самые, золотые, с тиснением, которые обычным людям даже не показывают.
Мой наряд готов. Его — тоже.

Я смотрю на себя в зеркале и на секунду перестаю дышать.

Чёрное длинное платье, идеально по фигуре — как будто сшито прямо на моё тело.
Талия подчеркнута, грудь выглядит безупречно, а зад… ну, честно говоря, выглядит охрененно большим и вкусным, и да, я даже сама начинаю понимать мужчин.

Спереди — разрез. Не просто разрез, а выше среднего дозволенного, достаточно, чтобы ловить взгляды, но не выглядеть отчаянной.
Одно плечо закрыто, другое обнажено.
Высокие каблуки делают ноги бесконечными.

Волосы я уложила волнами. Розовые пряди ярко выбиваются, как будто я кусочек пламени.

И мне нравится это. Нравится быть той, кто я есть.

— Так, слушай сюда, — начинает Элай, пока мы идём к машине, и включает режим мамочки. — Как только получишь то, что хочешь, мы уходим. Не задерживаемся, Мира. Ты меня поняла?

Глава 11

Массимо

Прошло две недели.
Две чертовы недели, а я до сих пор не могу вытряхнуть её из головы.

Каждый день — работа, разборки, встречи, и параллельно я держу под контролем Картера.
Этот мелкий придурок снова подсел на уличные гонки — и чем чаще он сбегает туда, тем больше я понимаю, что спорить бесполезно.

Единственный способ удержать его — загрузить работой так, чтобы сил ни на что не осталось.

Но даже среди всего этого хаоса у меня в голове крутится одно изображение: девчонка с розовыми прядями. Её запах. Её реакция на мои руки. То, как она дернулась, когда я нашёл её шею. И как сильно хотел услышать её снова.

Чёрт.

Даже злиться перестал — просто не выходит выкинуть.

Ренайра решила переехать в свой дом.
Ронан, как ни странно, не протестовал — он и так едва нас терпит, особенно меня. Я пытался отговорить эту тёмную бомбу, но ты попробуй спорить с беременной Ренайрой…

Или ты проиграешь сразу, или будешь похоронен возле её шкафа с худи.

Она хочет свой уют. Своё пространство. Своё гнездо, пока не родится её маленькая копия.

Пришлось принять. Но я решил так: я найду им дом поближе. Чтобы видеть. Чтобы слышать. Чтобы знать, что с ними всё в порядке.

Я только недавно нашёл её — свою сумасшедшую, громкую, взрывоопасную сестру — и терять её снова я не собираюсь. Никогда.

Но странно…

Когда думаю о том, кого не хочу терять — перед глазами почему-то не только Ренайра.

А девчонка с розовыми прядями. И меня это бесит.

Сегодня мне нужно заехать в казино, проверить документы, счета, охрану — обычная рутина главы семьи. Я спускаюсь вниз, застёгивая куртку, выхожу на улицу.

Не успеваю дойти до машины, как за спиной слышу топот, будто стадо пони сорвалось с места.

Оборачиваюсь.

Доменик и Картер. Бегут. С шлемами. И в таком виде, что я чуть не задохнулся от смеха.

— Мы с тобой! — выкрикивают они одновременно, как два идиота, подбегая ближе.

Я медленно провожу взглядом сверху вниз.

Чёрные пушистые штаны… С кошками.
С БЛ*ТЬ КОШКАМИ.

— Что это на вас надето? — спрашиваю, держась из последних сил. — Вы как два клоуна. Пиздец.

Картер вскидывает руки:

— Это Ренайра! Она устроила пижамную вечеринку!

Доменик кивает, обречённо:

— Ага. Попробуй поспорить с этой беременной ведьмой — он тихо добавляет, — её муж нас грохнет первым же взглядом.

Они садятся на мотоцикл, как два потерянных детей.

— Идите домой. Мне не нужна ваша помощь, — говорю, направляясь к машине.

— Пожалуйста! Заберите нас! — Картер чуть не цепляется мне за руку. — Она нам мозг выносит! Мы просто постоим на улице, честно!

Я закатываю глаза.

— РЕНАЙРА! — кричу в сторону дома.

И как по команде, она вылетает на порог, вся сияющая и злая одновременно.

Доменик шепчет:

— Да твою ж м — Не успевает договорить — я даю ему подзатыльник. Чтобы не расслаблялся.

Ренайра щурится.

— Брат, они тебе нужны?

— Нет, — отвечаю без паузы. — Можешь забрать и пытать их дальше.

— СПАСИБО! ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — орёт она, скрываясь в доме, таща за собой обоих.

— И я тебя, малышка, — улыбаюсь ей в ответ. — Будь осторожна.

Сажусь в машину, завожу двигатель, смотрю в зеркало заднего вида.
Картер и Доменик уже спорят на пороге, кто виноват, что штаны с кошками.

Я приезжаю в казино ближе к полуночи. Люди, машины, охрана — всё привычно. До боли буднично.

Поднимаюсь на второй этаж, в кабинет. Открываю дверь, захожу, пролистываю документы, проверяю камеры. Всё идёт своим чередом.

И вдруг… В боковом мониторе — движение цвета.

Я цепляю взглядом яркую полоску. Розовую. Я замираю. Розовые пряди.

На секунду думаю, что мне мерещится — две недели нехватки сна, это возможно. Перематываю запись назад. Смотрю ещё раз.

Она.

Её походка. Её черное платье, облегающее фигуру так, что хочется снять его зубами.
Разрез до бедра — мне сразу становится жарче, чем должно быть. Открытое плечо, свет кожи.
И эти розовые пряди… дьявол их забери… такой незаметный вызов миру.

Она идёт, словно знает, что все взгляды принадлежали бы ей, если бы она разрешила.

Но никто не смотрит так, как смотрю я.

Я закрываю документы, выхожу из кабинета и направляюсь к балкону второго этажа, откуда видно весь зал.

И вот она — за карточным столом.

Я опираюсь руками на перила. И глаз не могу оторвать.

Она сидит расслабленно, будто пришла проиграть, но каждое движение её пальцев говорит обратное.

Ловко. Тонко. Чисто.

Она обманывает их. Мягко. Умно. С такой воровской грацией, которая сводит с ума.

Её ноготь едва касается карты — и я понимаю, что она запоминает угол.
Фишки перекатываются между пальцами, но звук — лишь ширма. Когда она поправляет прядь волос — я вижу, как она видит всё вокруг, каждый жест, каждую ставку.

Она играет как дьяволица, спрятавшая хвост под платьем.

И я не знаю, что бесит сильнее: её талант или то, что она скрыла от меня всё своё имя, даже после той ночи.

Я наблюдаю за ней минут двадцать. Она выигрывает. Уничтожает.

И никто — НИКТО — этого не видит. Кроме меня.

В конце я понимаю: пора. Пора заставить её поднять глаза. Я щёлкаю пальцами официанту. Тот подходит.

— Видишь стол? — киваю на неё.
— Да, босс.
— Подойди к девушке с розовыми прядями и скажи ей одну фразу.
— Какую?

Я улыбаюсь — медленно, хищно. Он уходит. И я жду. Секунду. Две. Три. И вот она — поднимает голову.

Глаза — расширяются. Дыхание — замирает.
И мне в лицо ударяет эта знакомая, тянущая, опасная связь.

Я поднимаю бровь. Ухмыляюсь.
Киваю ей — как король, который нашёл свою лису в чужом замке.

Она резко отводит взгляд — будто я ударил её взглядом, а не просто посмотрел сверху.
Это даже забавно.
Маленькая лиса решила сбежать из моей тени.

Я наблюдаю, как она что-то быстро шепчет своему другу — тому, что с серьёзным лицом и глазами охранника. Он встаёт, собирает фишки, а она…

Глава 12

Мира

Я лечу вниз по лестнице — не спускаюсь, именно бегу. Ноги подкашиваются, пальцы дрожат так сильно, будто я только что держала не его руку, а провод под напряжением.
Воздух обжигает лёгкие.

И, конечно же, я врезаюсь в Элая. Почти со всей скорости.

Он удерживает меня за плечи.
— Ты куда пропала? — его взгляд мгновенно цепляется за моё лицо, будто ищет синяк, рану, угрозу. — Всё нормально?

Да. Конечно. Абсолютно нормально. Меня просто прижал к стене мужчина, от чьего взгляда у меня дрожит позвоночник. Всё супер.

— Да, всё нормально. Пошли. — выдыхаю я слишком быстро.

Мы выходим на улицу. Ночной воздух холодит кожу, и только тогда я понимаю, какая я вся… перегретая.
Садимся в машину. Элай кладёт на мои колени конверт — толстый, плотный, такой тяжёлый, что сердце вздрагивает.

— Там больше шестисот тысяч. — спокойно говорит он. — Ты сможешь спокойно закрыть долг и ещё на несколько месяцев вперёд.

Я смотрю на него. На этого человека, который всегда рядом. На того, кто не просит, не давит, не играет.
— Спасибо большое. — улыбка выходит мягкой, искренней. Он заслужил её.

— Это ты сделала. — он слегка трогает меня за локоть. — Я просто провожал.

Мы подъезжаем к моему дому. Прощаемся коротко — он не лезет в голову, не задаёт лишних вопросов. За это я благодарна ему ещё больше.

Дверь моей квартиры едва успевает щёлкнуть, как в меня врезается Оникс — весь огромный, тёплый, взволнованный.
— Привет, малыш… — я приседаю, обнимаю его за шею. Его морда утыкается мне в плечо, будто он чувствует, что внутри меня буря.

Потом — душ. Вода смывает остатки чужого запаха, но кожа всё ещё помнит его пальцы. Чёртова память тела.

Платье аккуратно вешаю — завтра вернуть в магазин. Оно пахнет дорогим парфюмом и чем-то ещё… опасным.

Кормлю Оникса.
Проверяю время — почти полпервого. Глаза слипаются, мышцы ноют.

— Прости, малыш. — глажу его по голове. — Завтра погуляем. Обязательно.

Он тихо фыркает, будто соглашается.

А я падаю на кровать и впервые за весь вечер позволяю себе выдохнуть.
Грудь поднимается, опускается — и только я начинаю проваливаться в тёплую пустоту сна, как в дверь начинают стучать. Громко. Раздражённо. Почти агрессивно.

Я вздрагиваю, сажусь. Чёрт. Кто в такое время?

Подхожу к двери, заглядываю в глазок. И у меня внутри всё проваливается.

Кейн.

Я медленно открываю.
Он стоит в дверях — шаткий, глаза стеклянные, лицо бледное. Пахнет алкоголем и чем-то похуже.
Как я знаю, его выписали четыре дня назад. Значит…
Да, значит он снова шлялся непонятно где и с кем.

— Ты чё, блядь, так долго?! — орёт он, толкая дверь и проходя мимо меня, как будто это его квартира.

Я стискиваю зубы.
— Где ты был? И что за вид у тебя? — иду за ним на кухню, стараясь держать голос ровным.

Он даже не оборачивается.
— Не твоё дело. Готовь жрать. Я голодный.

— Там, где ты шлялся, надо было и жрать. Я тебе не служанка. — отвечаю ему, уже чувствуя, как поднимается знакомая волна страха и злости.

— Ах ты — Удар прилетает в щёку со всей силы. Мир качается. Пол уходит из-под ног. Я падаю, ладонью цепляясь за плитку, резкая боль разливается по лицу.
Оникс рычит так низко и опасно, что у меня мурашки по спине бегут.

Он становится передо мной, готовый рвануться.

Кейн делает шаг ко мне. И в этот момент во мне что-то ломается. Не страх — терпение. Я поднимаюсь медленно, как будто внутри меня поднимается другая версия меня — та, которая больше не прогибается.

Рука сама тянется к ножу на столе. Я поднимаю его, разворачиваюсь и направляю прямо на брата.

Мой голос спокойный. Слишком спокойный.
— Только попробуй, Кейн. Я даю слово — убью тебя к чертям.

Его глаза становятся огромными. Трезвеют на секунду. Он отступает — один, второй шаг.

Я подбираю Оникса, не спуская с брата взгляда.
Иду в свою комнату. Закрываю дверь. Закрываю замок.

И только когда спиной упираюсь в дверь — всё обрушивается. Щёка пульсирует, боль тянется к виску, в горле стоит огромный, тугой ком.
Хочется плакать, но даже слёзы застряли. Я сжимаюсь на полу, Оникс кладёт голову мне на колени. И тихо, почти неслышно, я выдыхаю:

На следующий день я даже не завтракаю: умываюсь, натягиваю одежду, бросаю корм Ониксу и вылетаю из дома так, будто меня кто-то гонит. Волосы распущены, капюшон натянут почти до носа. Лицо ноет при каждом шаге, будто напоминает: ты вчера выжила, но не бесплатно.

Прибегаю на пару с опозданием. В аудитории шум, шуршание тетрадей, чьи-то смешки. Я быстро скольжу на своё место, пытаясь быть максимально невидимой.

— Ты че опоздала, — спрашивает Элай, сидящий рядом.

— Долго ждала машину, — киваю, вытягивая тетрадь и не поднимая глаз.

— Уверен, ты даже не завтракала, — он откидывается на спинку стула, глядя на меня так, будто видит всё, что я пытаюсь спрятать.

— Ты очень внимательный, — бормочу я, не снимая капюшона и не поворачиваясь в его сторону. Главное — чтобы не видел лицо. Ему хватит одной секунды, чтобы всё понять.

— Ты че на меня не смот… — он обрывается. И это тишина, которая говорит громче слов.

В следующее мгновение он резким движением стягивает с меня капюшон и перехватывает моё лицо ладонью, чуть поворачивая к себе. Не больно, но так неожиданно, что я вздрагиваю. Он убирает волосы за ухо.

— Это что… — голос у него срывается. Он смотрит прямо на синяк — тот расползся к глазу, тёмный, уродливый, выданный вчерашней реальностью.

— Удар… — начинаю я, но он не даёт мне закончить.

— Бля, прекрати врать. Это придурок вернулся, да.

Он говорит это спокойно. Слишком спокойно. Это даже страшнее крика. Он знает. Он видел меня и в худшем состоянии. И толку скрывать теперь нет.

Я выдыхаю, опуская глаза. Горло сжимается.

— Да, — тихо признаюсь. И звук этого маленького слова будто режет воздух.

Глава 13

Мы заходим в дом, и меня сразу бьёт в нос сильный запах сигарет. Дым стоит таким плотным слоем, будто воздух можно резать ножом.
Я начинаю распахивать окна.

— Как же ты мне надоел уже, — бросаю, проходя мимо брата. Он сидит на кухне, глаза красные, лицо злое.

— Заткнись, — рычит он, не поднимая взгляда.

Элай стоит на корточках в коридоре, одной рукой обнимая Оникса за шею, другой держась за поводок. И при этом он внимательно, очень внимательно наблюдает за моим братом — как хищник, у которого только что забрали добычу.

— Идём, — говорю, забирая Оникса. — В комнату.

— Я щас, руки помою, — бросает Элай и идёт в ванную.

Я захожу в комнату, успеваю только прислонить Оникса к полу, как слышу глухой шум. Словно что-то тяжелое упало.
У меня сердце уходит в пятки.

Я выбегаю в коридор — и замираю.

Мой брат сидит на полу, привалившись к стене. Лицо испуганное, как никогда. А рядом стоит Элай. Спокойный. Даже слишком спокойный. Но от его спокойствия мороз по коже.

— Ещё раз тронешь Миру — я тебе руки сломаю. Ты понял? — голос у Элая низкий, ровный, но в нём сталь. Холодная, настоящая.

— Пошёл ты к чёрту, — хрипит Кейн, морщась. — Она моя сестра. Что хочу — то и делаю.

Воздух будто трескается. Элай делает шаг вперёд, плечи напрягаются, кулак поднимается. Он уже замахивается снова.

— Блядь… — выдыхаю я и резко хватаю его за руку, оттягивая назад. — Элайдж, стой!

Он останавливается, но его взгляд — чистая ненависть, выжатая до последней капли.

— Да-да, убирай своего дружка, — ухмыляется Кейн, поднимаясь на ноги. — Небось вы ещё и трахаетесь, раз он так тебя защищает.

У меня мгновенно темнеет в глазах.

— Закрой рот, — шиплю я и со всей силы пинаю его по голени.

Он орёт, отскакивает назад.

— Она за деньги только! Мне плати! — кричит он за спиной.

Элай делает шаг, чтобы обойти меня, но я перехватываю его за руку, толкаю в свою комнату и быстро закрываю дверь за нами. Он ходит туда-сюда, как разъярённый лев, которому не дали закончить начатое.

— Ты за этим сюда поднялся? — спрашиваю, пытаясь поймать его взгляд.

— Он заслужил, — бросает он коротко.

— Я знаю, — тихо отвечаю, подходя ближе, — но я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Его дружки начнут лезть к тебе.

Он резко поднимает на меня глаза.
— Мне плевать.

И я понимаю: он действительно говорит серьёзно.

— Спасибо, — шепчу и обнимаю его.

Он отвечает сразу, крепко, будто ему это нужно не меньше, чем мне. На мгновение мне становится легче дышать.

Элайдж остаётся у меня до вечера. Мы сидим вместе, разговариваем о чём угодно: о занятиях, о каких-то глупостях, даже о фильмах, которые ни один из нас толком не смотрел. Лишь бы не возвращаться к теме, которая давит на нас обоих, будто тяжелый камень на груди.

В какой-то момент я принимаю решение. Будет лучше, если Элай сам отдаст долг за квартиру.
Если брат найдёт у меня те деньги… всё, пиши пропало.

— Элай, — тихо говорю я. — Лучше ты отнесёшь. Мне так спокойнее.

Он даже не спорит. Просто кивает.
— Хорошо. Я сделаю.

Он забирает деньги и спустя минуту уже стоит в коридоре, готовый уходить.

— Я поеду сразу, — говорит он. — Чтобы ты не переживала.

Я киваю. Он уезжает.

После этого я быстро переодеваюсь на работу. Брат спит у себя в комнате — наконец-то.
Я забираю ключи, поворачиваю замок так, чтобы закрыть дверь сверху. У него свои — справится.

Еду на работу. Роб уже ушёл, смена завершается. Я захожу внутрь, и едва успеваю закрыть дверь, как кто-то толкает её обратно, заходит следом и слегка отталкивает меня в сторону.

Я резко разворачиваюсь.

— Вообще-то закрыто уже.

— Знаю, — отвечает он, проходя мимо так, будто я тут воздух.

Он падает на диван рядом столиком. Садится, откидывается назад — расслабленный, уверенный, будто пришёл домой.
Высокий. Острые скулы. На улице холодно, а на нём только футболка, открывающая руки, полностью забитые татуировками. Лёгкая щетина. Чёрные волосы, растрёпанные так, будто он только что провёл по ним рукой.

И да… он красивый, но не из тех, кому приятно смотреть в глаза. Скорее — опасный красивый.

Он окидывает меня взглядом с ног до головы. Медленно. Прицельно. Глаза задерживаются на моих розовых прядях.

— Ты красивая. Теперь понятно, почему он не может тебя забыть, — говорит, будто констатирует факт. — Ты маленькая для него. Слишком. Хотя… это даже лучше. Таких легко согнуть.

У меня мгновенно взрывается злость.

— Ты охренел, мать твою? Что ты несёшь? Я не знаю, о ком ты там говоришь, но вали нахрен отсюда.

— Ещё как знаешь, красивая.

— Я сказала — вали. Пока я копов не вызвала.

Он фыркает.
— Напугала.

Он поднимается и идёт ко мне. Не спеша, с той мерзкой уверенностью, от которой у меня по спине пробегают токи.

— Я просто хотел проверить… стоишь ли ты того, чтобы он отказывался от траха с другими девочками.

Он. Кто он?! О чём речь? У меня внутри всё холодеет.

По моему лицу видно, что я ничего не понимаю. Он улыбается краем рта, наклоняется очень близко — так близко, что его дыхание касается моего уха.

— Массимо не оставит тебя, малышка.

Он выходит. Закрывает дверь так тихо, что тишина становится громче его шагов.

А я стою. Не дышу. Замерзшая изнутри, как будто его голос всё ещё держит меня за горло.

Телефон взрывается звонком — я дергаюсь, будто меня ударили током. Экран вспыхивает: брат.

— Пошёл ты, — шепчу я, сбрасывая вызов. Не сейчас. Прячу телефон обратно и заставляю себя вдохнуть.
Работа ждёт.
А внутри всё ещё шуршит одно-единственное: он не оставит меня.

И чем дальше я об этом думаю, тем больше злюсь на себя. Я начинаю жалеть, что спасла его. Чёрт бы его побрал.

Но… Я помню, как вспыхнул живот, когда его рот коснулся моего. Не бабочки — никогда. Скорее взрыв. Горячий, запретный, от которого у меня подогнулись колени.
С бывшим я такого не чувствовала. Там было удобно. Но не сияло под кожей вот так. Эта мысль обжигает сильнее всех остальных.

Глава 14

Массимо

Я спускаюсь на кухню почти в полночь.
Мэйсон и Картер сидят за островком, наворачивая макароны по-флотски, будто им нечего больше жрать в этом доме. Доменик где-то шляется.
Я сам с утра был на складах, потом утонул в бумагах — даже не понял, как пролетел день.

— Брат, вот скажи, если у тебя будет выбор: грохнуть свою тёлку или брата — кого ты выберешь? Одного обязательно надо грохнуть, — Картер смотрит на меня слишком серьёзно для такого бреда.

— Бл*, прекрати, — Массимо на автомате злится, а потом понимает, что это я и вздыхает.

— Тебя, — фыркаю я, наливая себе и садясь напротив.

— Я серьёзно, — не отстаёт Картер.

— Ренайра не приходила? — спрашиваю, игнорируя его идиотские вопросы.

— Нет. Она со своим гнездом пропадает. Я не хочу, чтобы она переехала. Ронан пусть переезжает, — Мэйсон хмурится.

Без этой рыжей реально дома тихо. Слишком тихо.
И, честно, хреново без её визга и шуток.

— Да конечно, чтобы Цербер оставил Ренайру. Не зря я его так называют, — усмехается Картер.

В этот момент заходит Доменик — довольный, как кот.

— Приятного вам. Я тоже хочу, — он проходит мимо, лезет в кастрюлю, накладывает огромную порцию и плюхается рядом с Мэйсоном.

— Так о чём спорим? — спрашивает он.

— Они не могут выбрать, кого грохнуть: девушку или брата, — отвечает Картер.

— Конечно девушку, — Доменик говорит это так, будто обсуждает погоду.

— Спроси у Ронана. Он вас обоих грохнет, даже не моргнув, — бурчит Мэйсон.

Я наблюдаю за ними с интересом. С ними скучно? Никогда.

— Массимо, отвечай, — Доменик смотрит на меня с ухмылкой. — Картера или твою мелкую с розовыми прядями?

Мелкую. С розовыми. Откуда он, блядь, знает?

Я сжимаю вилку так, что металл скрипит, и смотрю на Доменика в упор.

— Откуда, блядь, ты знаешь? — рычу.

Доменик медленно встаёт из-за стола, поднимая руки, будто сдаётся — но я знаю его. Он никогда не сдаётся.

— Я просто хотел проверить, кто она, — говорит он спокойно.

— Какого хрена ты туда ходил? — я делаю шаг вперёд.

Он отходит назад. Между нами оказывается островок, и он держит дистанцию — умный, хитрый ублюдок.

— Так, стоп. Не кипятись, — он разводит руками. — Я твоя тень. Я должен знать, с кем ты имеешь дело. Я отвечаю за твою жизнь.

— Ты был там без меня?! — рычит Картер. — Бл*, не мог позвать?!

Я отвешиваю ему подзатыльник так быстро, что он даже не успевает увернуться.
— Заткнись.

Доменик ухмыляется.

— Ну Массимо, не злись. Я просто хотел увидеть, кто она. Девчонка красивая. И слишком маленькая. — он едва успевает поймать вилку, которую я метаю в него. Ловит двумя пальцами. — О, поймал.

Если бы не поймал — у него была бы вилка в черепе.

— У этой мелкой есть яйца, — продолжает он. — Я даже удивился.

Я медленно наклоняю голову, глядя на них всех троих, как на идиотов.

— Ещё раз хоть один из вас подойдёт к ней без моего разрешения — я вас на месте груши оставлю.
Понятно?

Тишина. Трое мужчин кивают синхронно, как нашкодившие дети.

— Что за крики? — в кухню заходит Ренайра, вся растрёпанная, с телефоном в руке. — Вы чего опять?

— Мы играли, — отвечает Доменик, изображая ангелочка. Улыбка такая, что хочется его прибить.

— А что вы кушаете? — она смотрит в наши тарелки, подходит и садится на место Доменика, тянет его вилку и начинает есть из его тарелки.

Естественно.

— Вообще-то это я себе насыпал, ведьма, — возмущается Доменик.

— Закройся, — слышится голос Ронана.

Он появляется в дверях, становится за спиной Ренайры, кладёт руку на ее стул — как будто демонстрирует территорию.

И я смотрю на них всех: эту чёртову семью, где никто не умеет жить тихо. Каждый — ходячая катастрофа, но свои.

— Я устала сидеть дома, — начинает Ренайра, надув губы.

— Ты на девятом месяце, рыжая, — фыркает Доменик. — Хочешь родить где-нибудь в парке?

— Ещё одна шутка в адрес моей жены — и я тебе ребра сломаю, — говорит Ронан спокойно, холодно.

— Ой, успокойся, — продолжает Доменик. Да, он определённо считает, что у него девять жизней. На самом деле — ни одной, потому что вечно нарывается.

— Малышка, а что ты хочешь? — спрашиваю я Ренайру.

— Я хочу к своей подруге, — отвечает она, закатывая глаза, — но из-за кое-кого она уехала.

Она косится на Мэйсона. Вот это уже интересно.

— Она что? — Мэйсон резко поднимает взгляд. — Когда она уехала?

Мы все смотрим на него.

— То есть, это я виноват? И куда она уехала? — он нервничает, и это сразу видно.

— Из-за тебя. Перестань вести себя как сталкер, — спокойно выдаёт Ренайра.

Мэйсон бледнеет чуть-чуть — но у нас хватает глаз, чтобы заметить.

— Куда она уехала? — он смотрит только на неё. Остальных просто нет.

— Ага, сейчас. Расскажу тебе всё как есть, — отмахивается она.

Картер откидывается на спинку стула, скрещивает руки.
— Бля, мне это нравится. Кто следующий? Доменик?

— Ты, — отвечает Ронан без единой эмоции.

— Я? Нет, — Картер мотает головой. — Я точно не возьму пример с вас. Мне эти мелкие монстры и ведьмы не нужны.

— Ага, — бурчит Доменик. — До первого, кто тебя пристрелит и назовёт это флиртом.

Картер показывает Доменику средний палец.
Но он не успевает ничего добавить — потому что вдруг произносит:

— Так,ты узнал, почему красивая незнакомка ценой своей жизни не сдала тебя? Вроде ты для этого туда ехал в прошлый раз.

Я медленно, очень медленно поворачиваю к нему голову. Тишина в кухне сгущается.

— Мира, — говорю ровно. — Её зовут Мира.

— Красивое имя, — Ренайра тут же оживляется, как всегда. — Я хочу познакомиться с ней.

— Нет, — отрезаю сразу.

Она моргает.
— Нет? Почему? Она тебе не нравится?

— Ренайра, она просто помогла мне. И всё.

— Но она тебе нравится, — она опять смотрит на меня внимательно, как будто читает мысли на моём лице. И вдруг её глаза расширяются. — Даааа! Она тебе нравится!

Глава 15

Мира

Прошла уже больше недели. Неделя тишины.
Неделя, в которой Массимо не появился, не позвонил, не написал — будто растворился.

И всё бы хорошо. Всё должно быть хорошо. Но вот это мелкое, противное, болезненное ощущение под рёбрами никак не исчезает. Будто где-то в самом маленьком уголке сердца кто-то поставил синяк.
Зачем? За что? Он никто. Никто.

Любовь? Господи, конечно нет. Похоть? Возможно. Даже скорее — да. Мне просто понравилось, как он трахал меня языком. Как его руки держали так, будто я могла выскользнуть. Как его рот заставлял меня терять контроль. Я до сих пор чувствую, как колени слабнут, когда вспоминаю, как он выдыхал мне в шею.

Я бы не отказалась пойти дальше. Не отказалась бы снова почувствовать, как его губы доводят меня до безумия. Мне интересно, какой он будет в постели, когда не сдержан, не злой — а полностью, хищно, по-настоящему собой.

И всё. Только это. Мне не нужны отношения. С ним — тем более. Но если бы он вошёл сейчас в мою дверь… Чёрт. Я даже думать об этом не хочу.

Хотя думаю.

— Ненормальная девушка с причудами, — голос Элая рвёт мои мысли в клочья. Мы сидим на паре, преподаватель что-то бубнит про теорию, а я ловлю себя на том, что целых пять минут смотрела в пустоту.

— Да что тебе? — шиплю, но с мягкой усмешкой. — Ты целый день меня задолбал своими вопросами.

Звонок спасает меня, я собираю сумку, а Элай, как приклеенный, идёт следом.

— А что с моими вопросами не так? — он даже обиженно вздёргивает бровь. Честно? Я не помню ни одного. Голова забита другим человеком, чёрт бы его…

— Мира, — слышу знакомый голос.

Поворачиваюсь — Фина.
Тихая, светлая, будто из другого мира. У неё светлая, почти прозрачная кожа. Большие голубые глаза. Аккуратные, мягкие черты, никаких резких линий — всё сглажено, успокоено, будто её рисовали акварелью.

Мы не подруги, но она всегда такая… мягкая. Как плед, в который никто не просил заворачивать.

— Привет, Фина, — киваю.

— Привет, — она прячет прядь за ухо. — Извини, что беспокою… я хотела спросить… мой брат устраивает праздник на день рождения, и он разрешил пригласить друзей. Мне было бы очень приятно, если бы ты пришла. И ты тоже, Элайдж.

Она улыбается так искренне, что становится неловко.

— Мы придём, — отвечает за нас Элай и кладёт мне руку на плечо. Жест такой: не вздумай отказаться, я тебя знаю.

— Я… попробую, Фина, — говорю я аккуратно.

— Спасибо! Я напишу тебе тогда!
— Хорошо.

Мы прощаемся, она уходит лёгким шагом.
Я разворачиваюсь и сразу же врезаю Элаю локтем в живот.

— Ай! Да ладно тебе, — он смеётся. — Ты видела, как она умоляла.

— Не было такого, — бурчу.

— Это было написано у неё в глазах.
— Какой же ты…

— Красивый. Я знаю. — подмигивает он, будто это медицинский факт.

— Я не пойду туда, даже не думай, — бросаю я, когда мы выходим на улицу. Холод обдаёт лицо, но внутри — всё тот же жар. Не от погоды.

— Ты не умеешь расслабляться. Вообще, — Элай закатывает глаза, драматично, как всегда.

— Переживу, — фыркаю. — Ты иди. Она и тебя пригласила.

— Ну да… найду кого-нибудь и пристрою… — он начинает, но договорить не успевает.

Я мгновенно закрываю ему рот ладонью.

— Молчи.

Он что-то мычит под рукой, брови у него взлетают вверх, будто он сейчас умрёт от собственной комедийности.

Я, конечно, не пошла на этот праздник.
Мне проблем хватает дома — брат, его вечные загоны, моя попытка держаться на плаву. У меня нет сил на шумные комнаты и чьи-то улыбки.

После учёбы я гуляю с Оникс, её мягкие шаги успокаивают лучше любых таблеток. Потом — работа. Рутинная, тихая, спасительная.

Когда всё заканчиваю, выключаю свет, щёлкает замок, и в этот момент телефон начинает вибрировать в сумке.
Элай.

— Да, — отвечаю, засовывая ключи в карман, выходя из закусочной.

— Малышка… ты как? — его голос плывёт, мягкий, тянущийся. Пьяный. До неприличия.

— Что на этот раз? — спрашиваю сухо. Пьяный Элай — всегда цирк.

— Я… короче… — он делает паузу, будто ищет слова в другой вселенной. — Потерял ключи от машины. И… приезжай. Мне нужна помощь.

— Твою мать, Элай… Ты сейчас серьёзно? — провожу ладонью по лицу.

— Люблю тебя, жду, — бормочет он и отрубает звонок.

Я остаюсь смотреть на экран телефона, как на диагноз.

— Какой же ты идиот… — выдыхаю. — Убила бы. Но не могу.

Вызываю убер.

Высокие окна, внутри тёплый золотой свет, музыка бьёт в стены как пульс. На крыльце — люди, смеются, курят, кто-то целуется, будто им всё равно на мир.

Убер останавливается перед воротами.
Я выхожу, поправляю сумку и на секунду задерживаю дыхание — шум хлещет наружу, как волна.

Внутри пахнет шампанским, сладким дымом и дорогими духами. Мигает гирляндами лестница, люди толпятся вокруг барной стойки. Кто-то танцует, кто-то спорит, кто-то уже лежит на диване.

Начинаю искать Элая глазами, но его нигде нет.
Пара знакомых — киваю, здороваюсь машинально. Музыка давит на виски.
Решаю подняться наверх — вдруг он там.

На втором этаже ещё больше людей: кто-то сидит на полу, кто-то устроил мини-танцпол в коридоре, кто-то спит на подоконнике.
— Вы Элая не видели? — спрашиваю.
Кругом одинаковые «нет, не знаю», пожатия плеч.

Тяжёлый воздух. Слишком тесно.
Начинаю открывать комнаты одну за другой — пустая, занятая, парочка, смех, кто-то возится с колонкой.
Очередная дверь.

Открываю — и в следующий миг меня толкают внутрь.
Я чуть не падаю лицом на пол, но успеваю выставить руки. Ладони обжигает ковёр.

Резко оборачиваюсь.

Парень закрывает дверь, щёлкая замком. Он смотрит на меня с ухмылкой, зрачки расширены — под чем-то. И это значит: хорошего не будет точно.

Я вскакиваю, делаю шаг назад.
Он снимает футболку, бросает её в сторону и идёт на меня, как хищник, которому лень притворяться.

Глава 16

Высокий парень стоит в дверях, плечи подрагивают от тяжёлого дыхания. Он делает шаг ко мне и опускается на колени, будто чтобы оказаться на уровне моих глаз.

Голубые глаза внимательно скользят по моему лицу — холодные, пронизывающие, но не пугающие.
Острые скулы. Пухлые губы.
И только сейчас я понимаю, на кого он похож:
мужская, резкая, опасная версия Фины.

— С тобой всё хорошо? — спрашивает он хриплым голосом.

Я киваю. Он берёт меня за руку — уверенно, но аккуратно — и помогает встать.
Я бросаю взгляд в угол: тот парень лежит на полу, будто спит. Тело безвольное, голова свесилась.
Ужас. Надо так накуриться, чтобы тебя выключили одним движением.

— Пошли со мной.

Он не спрашивает — ведёт.
Я почти спотыкаюсь за ним, но он идёт уверенно, открывает дверь одной из комнат и кивает внутрь.

Я застываю на пороге. Страх всё ещё сидит под кожей, как заноза.

— Я тебя не трону. — Он смотрит прямо, спокойно. — Надо посмотреть твою губу.

Только сейчас я чувствую — губа действительно пульсирует.
Провожу языком — боль стреляет в висок. Значит, он заметил.

Я делаю шаг внутрь.
Это обычная спальня: большая кровать, шкаф, тумбочка. Никаких излишеств — всё строго, по-мужски.

— Садись, — он кивает на край кровати, а сам открывает тумбочку, достает маленькую аптечку и подходит ко мне.

— Будет чуть больно, — предупреждает, наливая что-то на вату.

— Я могу сама… — тихо говорю, но это звучит слабее, чем хотелось бы.

— Давай лучше я. — Его голос низкий, спокойный. Не давящий — уверенный.

Он касается моей губы ватой, и я шиплю, отдёргиваясь чуть назад — боль острая, жгучая.

Но он удерживает моё лицо легко, двумя пальцами под подбородком.

— Потерпи, малышка, — произносит он тихо, почти неосознанно.

— Будет синяк, — говорит он, отходя на шаг и глядя на меня внимательно.

— Я привыкшая, — бормочу тихо.

Он приподнимает бровь, изучает меня так, будто пытается понять: я шучу… или это правда.

— Как тебя зовут? Раньше я тебя не видел, — говорит он.

— Мира. Мы с Финой вместе учимся. Как я понимаю, она твоя сестра.

— Как поняла?

— Глаза, — пожимаю плечами. — У вас одинаковые.

— Это да. — Он чуть улыбается. — Я Дэймон.

— Приятно познакомиться… но мне пора. Я должна найти друга. Элай, если знаешь.

— Знаю. Он был на заднем дворе. Я провожу.

Он открывает дверь, жестом приглашает выйти и идёт за мной вниз по лестнице.
Дом гудит музыкой и светом, но его присутствие — тише, плотнее, будто тень идет рядом.

Мы выходим на задний двор: костёр, музыка, компания парней громко смеётся. И посреди всего этого хаоса — мой пьяный гений.

— Мира! — Элай подпрыгивает, замечая меня, и сразу обнимает за плечи. — Знакомьтесь, моя подруга, моя самая любимая…

Он вдруг хмурится, берёт меня за подбородок.

— Что с губой? И с лицом?

— Упала, — отвечаю быстро, уводя взгляд в сторону.

На секунду ловлю глаза Дэймона.
Он мельком улыбается — коротко, понимаяще.
Он не выдаст. Если я решила молчать — он сохранит это.

— Ты уверена? — Элай щурится. — Всё хорошо?

— Да. Пошли домой, пожалуйста. Твои ключи… когда найдут, Дэймон вернёт.

— Да не волнуйся, друг, — говорит ему Дэймон спокойно.

— Ладно, ребята! Я поехал! — Элай машет рукой и идёт вперёд, едва не спотыкаясь.

Я собираюсь идти за ним, как вдруг слышу:

— Мира. — Дэймон подходит ближе. — Дай номер. Когда найду ключи напишу.

— Да, конечно. — Я диктую. Он записывает, кивает.

— Береги себя.

— Пока, — отвечаю и выхожу на улицу, догоняя Элая.

Мы выходим на улицу. Холод обдаёт ноги, а Элай сразу вешается на меня одной рукой, как вечно пьяный шарф.

— Дай я вызову убер, — говорю, доставая телефон.

— Подожди ты, — он мотает головой. — Мы давно так не гуляли. Чуть проблем — и вызовем.

Я смеюсь, качаю головой, но соглашаюсь.
С ним иначе и не бывает.

— Так… стоп, — через пару минут он останавливается, сгибается пополам. — Меня тошнит.

— Какой же ты… — я смеюсь, глядя, как он сваливает в кусты и начинает рыгать так трагично, будто умирает.

Телефон вибрирует в руке. Неизвестный номер.

Может, брат. Он любит названивать с чужих телефонов, когда я его игнорю.
Вздыхаю, отвечаю:

— Да?— Тишина.— Алло? Я слушаю. Кто это?

В этот момент Элай выпрямляется, пошатывается и едва не падает. Я успеваю схватить его за рубашку — дёрнуть на себя.

— Осторожно ты, — бурчу.

Он, кажется, не слышит. Обнимает меня, прижимается лбом к моему виску.

— Так. Всё. Ночной прогулки хватит. Поймай машину. Убер ждать долго,— бубнит он, будто это было его гениальное решение.

— Конечно, — хмыкаю. — Ты только сейчас понял?

Я снова смотрю на телефон. Звонок всё ещё идёт.

— Ну и пошли вы, — выдыхаю, отключаю звонок.

Мы идём дальше. Элай висит на мне всем своим уютным, пьяным весом, будто я добровольная ходячая опора.

Проходит минут десять. Холоднее, темнее. Машин — ноль. Uber — «через 25 минут», потом «через 30».
Вечеринка была ближе к лесу, и теперь мы в чёртовой дыре, где даже такси не хочет умирать.

Мы идём пешком, шаги по мокрому асфальту звучат слишком громко в тишине.

И, конечно же, Элай начинает свой любимый сериал:

— Ты знаешь… — бормочет он, — когда мне было девять, была одна девчонка…

— Нет, — перебиваю. — Только не это. Я слышала эту историю миллион раз.

— Ну вот, значит, миллион первый, — он улыбается пьяно, довольный собой. — Она была в меня влюблена. Прям… до визга.

— До визга? — смеюсь, закатывая глаза.

— Ну да. Я был красивый. И сейчас красивый. Но тогда… знаешь… был прямо конфетка.

— Конфетка, ага. — Помогаю ему перешагнуть через бордюр. — Только липкая.

— Слышь, я был популярный парень, — он тычет мне пальцем в плечо. — И она… она, короче…

Глава 17

Массимо

Спускаюсь к машине, бросаю себя на сиденье и откидываю голову назад. Грудь всё ещё ходит вверх-вниз, будто я пробежал километр.

— Блядь… — выдыхаю. — Я не смог удержаться.

Эта девчонка. Эта лиса. Маленькая, дерзкая, хитрая — и абсолютно не в моём списке того, что я могу себе позволить.

Секс без обязательств. Пиздец, конечно. Но если честно? Это единственный вариант, который вообще может сработать. Она слишком юная, слишком умная, слишком… опасная для моей башки. Я должен был держаться подальше. Должен был.

Но стоило ей только посмотреть на меня… и всё.

Завожу машину. Мир возвращается на место, но внутри всё ещё пульсирует её стон, её тело, её запах.

Еду домой, злюсь на себя, на неё, на ночь, на то, что я слабее, чем думал.

Захожу в дом — Мэйсон и Ронан сидят за столом, обсуждают что-то шёпотом, как будто от этого станет менее подозрительно. Картера не видно, что уже плохой знак.

— Где Ренайра? — спрашиваю, даже не пытаясь скрыть напряжение в голосе.

— Наверху с Картером, — отвечает Ронан, не поднимая глаз.

Конечно. С Картером. Гарантированный скандал.

И, как по команде, сверху раздаётся спор. Причём такой, что слышно, куда бы ты ни сел. Потом — шаги. И они появляются в дверях: Ренайра, злющаяся как маленький дьявол, и Картер за ней, с лицом «я всё контролирую, но на самом деле — нет».

У неё живот уже огромный. Она идёт медленно, но уверенно. Картер — сразу за ней, как тень с паникой под кожей.

— Ты не можешь спускаться по лестнице одна, — рычит он, будто ей пять лет, а не двадцать с хвостом.

— Я умею спускаться, хватит меня контролировать, — огрызается она, разворачиваясь к нему.

— Я знаю, что ты умеешь, — он фыркает. — Но это опасно, подумай о ребёнке в животе, истеричка.

Она резко замирает.

— Что? Это я истеричка? — её глаза расширяются, и она уже осматривается вокруг, явно в поисках предмета, который можно метко запустить Картеру в голову.

— На, малышка, — спокойно говорит Ронан, протягивая ей нож, даже не оглядываясь.

Я прикрываю глаза. Боже. Только не это.

— Оффф… — она берёт нож, смотрит на него пару секунд, возвращает обратно на стол и с тяжёлым выдохом плюхается на стул. Потом замечает меня.
И тон у неё меняется мгновенно.

— Ой, Массимо, привет! Я тебя не заметила, — говорит она тем самым своим мягким голосом, который действует на братьев лучше валерьянки.

— Привет, малышка. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — кивает она. Но глаза блестят слишком сильно. Усталость, напряжение… и что-то ещё. То, что мне не нравится ни на грамм.

— Брат, передай этой истери… — Картер начинает, но не успевает.

Я поднимаю на него взгляд. Всего один. И он замолкает так резко, будто кто-то перерезал ему звук. Отводит глаза.

Мы ужинаем ещё около часа.

И всё это время я ощущаю, как в воздухе сгущается что-то неправильное. Сначала — едва заметно. Потом — сильнее.

И наконец я вижу это в глазах Ренайры.

Панику. Настоящую. Не её злость, не крикливость, не упрямство. Паника.

— Что с тобой? — спрашиваю, но она не отвечает. Только хватает воздух. И всё. В этот момент всё еб*ётся к чёртовой матери. Она начала рожать.

У меня внутри будто кто-то вырывает рёбра и давит ими на сердце. Я видел смерть, видел кровь, видел боль. Но такой — нет. Такой, когда ты ничего не контролируешь — никогда.

Она кричит, сжимая мою руку так, что пальцы немеют, а я не ощущаю боли. Я ощущаю только одно: страх.
Глупый, животный. Что с ней может случиться что-то… необратимое.

Я ору на всех, чтобы вызвать врача быстрее.
Ронан держит её другую руку и шепчет что-то успокаивающее. Я теряю счёт времени. Минуты растягиваются как вечность. Каждая секунда рвёт нерв за нервом.

И только когда я слышу крик ребёнка — звонкий, живой, требовательный — я впервые за всю эту ночь могу вдохнуть глубоко. А когда вижу Ренайру… с малышкой на груди… всё внутри меня рушится и собирается заново.

Моя сестра стала мамой. Наша Ренайра. Та, что бесила нас до белого каления. Та, что заставляла нас всех стареть быстрее. Она мама. А мы — дяди.

И маленькое рыжее чудо, свернувшееся у неё на руках, настолько прекрасное… что я даже не знал, что могу так чувствовать.

****

Я сижу у себя в кабинете, опуская взгляд на документы, которые уже час как не читаю. Ручка в пальцах — мёртвая. Голова — нет.

После родов Ренайры прошла неделя. Семь длинных дней, в которых мы перевернули весь график. Я взял на себя работу Ронана, чтобы он мог быть рядом со своей девочкой и с женой. Они живут у себя, но почти каждый день появляются здесь — то Ронан приносит что-то, то Ренайра орёт на Картера за то, что он хочет держать Лили каждую секунду, то Мэйсон устраивает концерты про то, что «он крестный, вообще-то».

И я бы сказал, что всё идеально… если бы внутри меня не сидела одна проблема.

Она. Чёртова лиса. Всю неделю я её не видел. Не слышал. Не писал. Не звонил. Хотя хотел. Хотел так, что иногда останавливался посреди коридора, потому что в голове вспыхивали её стоны, её взгляд, её тело на капоте.

Похоть. Да. Но если бы всё было так просто — я бы давно успокоился. А я не успокоился. Меня тянет к ней, как будто кто-то привязал меня к её запаху, к её голосу, к её дерзости.
Меня тянет к ней так, что это уже не смешно. Это пиздец, как тяжело. И я веду себя правильно — не лезу, не пишу, не напоминаю о себе. Потому что мы не встречаемся. Потому что между нами нет отношений. Потому что это просто секс.

Но, блядь… Если бы похоть умела так прожигать внутри дыру — половина мира бы ходила с выгоревшими сердцами.

Я упираюсь ладонями в стол, наклоняюсь вперёд, тихо роняя:

— Что ты со мной делаешь, лиса…

— Нам пора… — Доменик появляется в дверях кабинета, облокачивается на косяк и выгибает бровь так, будто увидел не меня, а драму века.
— О-о, Ромео страдает, — тянет он. — Не по той ли… как её там…? — он делает жест пальцами, будто листает список моих ошибок.

Глава 18

Мира

— Да просыпайся ты уже, — Элай шепчет мне в ухо, пока я лежу, уткнувшись лбом в руки на столе.
Урок. Середина дня. Я — труп.

— Ммм… отстань… дааа… — бубню я, даже не поднимая головы.

Неделя прошла. Неделя после той ночи. После того чёртового капота. После того, как он… взял меня. Ну как «взял» — я была не то чтобы против.

И вот уже семь дней тишины. Ни сообщений. Ни звонков. Да он даже номер у меня не спросил. Браво, Мира. Аплодисменты. Идиотка года.

Ты сама сказала, что это «просто секс». Он получил, что хотел. И исчез. Логично же? Логично.

— Ты вообще спала ночью? — продолжает сверлить меня Элай.

— Нет, — поднимаю голову. — Мой чертов брат пригласил друзей, и они устроили ночной концерт. Хотела их выкинуть в окно, но лень было вставать.

— Оставайся у меня, — предлагает он, как всегда.

— Нет, — бурчу.

Он фыркает.

После уроков мы выходим на улицу. Я настолько ухожу в разговор, что врезаюсь во что-то твердое.

— Ой, простите, — поднимаю голову.

Передо мной — Дэймон.

Он улыбается своей идеальной обаяшной улыбкой, от которой у половины кампуса подкашиваются колени.

— Привет, Мира. Здорово, Элайдж.

— Привет, Дэймон, — киваем мы с Элаем почти синхронно.

— Насчёт ключей… — начинает он, — я так и не нашёл их, прости.

— Да нормально, друг, я сделал новые, — вмешивается Элай.

— Ты же не учишься здесь? — спрашиваю я с лёгкой улыбкой.

— Нет, я за Финой приехал.

— Ааа, понятно.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно.

— Слушай, Мира… если ты не против, может, прогуляемся как-нибудь вечером?

Мой мозг зависает. Секунда. Но я быстро беру себя в руки.

— Эм… вечером у меня работа, если честно. Но… в ближайшее время можно обсудить, конечно.

— Хорошо. Я буду ждать. Пока, — улыбается он и уходит.

— Пока, — машу я ему, и сама удивляюсь, что улыбаюсь.

Элай тихо хмыкает.

— Неплохой парень. Можешь брать.

— Вы уверены, папа?

— Фууу, — он передёргивается. — Звучит по-извращенски.

И я смеюсь — громко, искренне, так, что прохожие оборачиваются. Мы идём к машине, и впервые за всю неделю я почти забываю о нём. О том, кто исчез. О том, кто будто вырвал у меня кусок воздуха.

Почти. Потому что ровно в этот момент я вижу его.

Стоит у кампуса, прислонившись к машине, руки в карманах, лицо каменное, взгляд — такой, что у меня мурашки бегут по всей спине, будто меня ударило током.

— Эээ… подожди, — останавливаюсь я и смотрю прямо на Массимо.

Элай тоже замечает его.

— Ты только что согласилась на свидание с одним, а тут второй явился. Ну ты…

— Заткнись, — шиплю я. — Я сейчас.

— Если что — дай знать, — говорит он, поднимая руки, и идёт к своей машине.

Я делаю шаг к Массимо. У него челюсть сжата. Взгляд — чёрный шторм.

— Привет, — выдыхаю я осторожно.

— Сядь в машину. — Его голос хриплый, грубый, приказной. Он открывает передо мной дверь.

— Что? — уставилась на него. — Какого, блин, хрена? Тебя не было неделю, а теперь ты приходишь и командуешь?

— Или сядешь сама. Или я сделаю это силой, — говорит он тихо, опасно, так что мне становится жарко.

Да и плевать. Я сажусь. Он закрывает дверь, обходит машину, садится за руль и не тратит ни секунды — сразу уезжает. Рывок вперёд — как удар.

— И куда мы… — начинаю я.

— Что между тобой и тем типом? — перебивает он, глядя только на дорогу.

— Каким… — ах да. Дэймон. Конечно, он про него. — И вообще, какая разница? Мы не в отношениях, чтобы ты мне указывал.

Он поворачивает голову — медленно. В его глазах холодная владыческая ярость.

— Да что ты говоришь… — выдыхает он. — Давай сделаю поправочку, лиса.

Он наклоняется чуть вперёд. Его голос становится низким, почти рыком:

— Если ты трахаешься со мной — в твоей жизни никого больше быть не должно. — Он обводит меня взглядом.— Так же, как я держусь этого.

Я замираю. Он смотрит на меня так, будто ждёт от меня любого ответа — и одновременно не примет ни один, который ему не понравится. Мой пульс скачет в горле.

— Ты серьёзно? — шепчу.

— Абсолютно, — отвечает он. — Ты моя. Пока ты приходишь ко мне — ты моя.

Он разворачивает машину куда-то в сторону трассы.

— И мы сейчас разберём, где ты это, блядь, забыла.

Он резко жмёт на тормоз. Машину швыряет вперёд, и в салоне повисает тишина — густая, тяжёлая, как перед грозой. Он дышит так, будто держит злость зубами. Или желание. Иногда разница — тонкая, как лезвие.

А у меня в голове… чёрт, только одно: я хочу этого. Хочу его. И с какого перепуга должна себя останавливать? Я свободная. Я могу.

— Можешь… отодвинуть сиденье назад, — произношу я хрипловато, глядя ему прямо в глаза.

— Что? — он будто не верит, что услышал правильно.

— Пожалуйста. — Я не моргаю.

Его взгляд темнеет, пальцы сжимаются на руле. Потом он нажимает кнопку, и сиденье медленно уезжает назад, оставляя перед ним достаточно места.
Этого пространства хватает, чтобы я сорвала с себя толстовку, кинула сумку назад — и перелезла к нему. На колени.

Он откидывается чуть назад, губы скользят в ухмылку, такая ленивая, уверенная… будто он знал, что всё закончится именно так.

Мои пальцы ложатся ему на шею. Я целую его — сначала мягко, почти трепетно, но желание быстро растапливает эту нежность. Я скольжу ниже, под руль, чувствуя, как его дыхание становится рваным.

Пальцы находят ремень на его штанах.

— Лиса… — его голос низкий, предупредительный. Или умоляющий.

— Да-а… — тяну я, поддевая языком застёжку. — Дай лисе попробовать тебя на вкус.

Он даже не успевает что-то ответить — я освобождаю его, и на секунду сама выдыхаю, поражённая размером. Чёрт. Это испытание. Но я люблю вызовы.

Медленно провожу языком снизу вверх, чувствуя, как он вздрагивает. Слегка втягиваю кончик в рот, пробуя, дразня.

Глава 19

Мы заходим в конюшню, и воздух меняется — тёплый, пахнет сеном, кожаными поводьями и чем-то спокойным… почти домашним. Неожиданно мягким, учитывая, кто идёт рядом со мной.

Массимо останавливается у первого стойла и кладёт ладонь на деревянную перегородку.

— Это Астрид, — говорит он спокойнее, чем я когда-либо слышала. — Упрямая, как чертёнок, но самая быстрая.

Лошадь тянет к нему морду, и он касается её переносицы. Движение уверенное, нежное. Непривычно нежное.

Мы идём дальше.

— А это Эхо, — показывает на тёмного жеребца. — Слишком умный. Раз пять пытался сбежать. — Он усмехается. — Чем-то напоминает меня в молодости.

Странно… в его голосе впервые нет стали. Только тепло. Настоящее.

Следующее стойло — светлая кобыла с огромными глазами.

— Белла. Моя самая спокойная девочка, — говорит он тихо. — Её нельзя пугать. Она чувствует всё… даже если ты просто стоишь и молчишь.

Он проводит рукой по её шее, и Белла прикрывает глаза, доверяя ему полностью. Я ловлю себя на том, что смотрю на него — на его сильные пальцы, на мягкость в его взгляде — и вижу человека, которого он тщательно прячет от мира.

— Они все прекрасны, — выдыхаю я, оглядывая остальных лошадей. Красота вокруг такая тихая, что даже дышать хочется мягче.

Массимо переводит на меня взгляд. Его губы чуть двигаются — не в улыбку, скорее в то редкое выражение, когда он доволен и не собирается это скрывать.

— Идём, — говорит он, сжимая мою руку. — Ты переоденешься, и мы покатаемся.

Я резко поднимаю голову:

— Я? Кататься? Массимо, я вообще не умею. Никогда. Даже не пробовала.

— Идём, лиса, — говорит он мягко, но властно. — Я покажу тебе, как это делается.

Он ведёт меня в небольшое помещение рядом с конюшней — светлое, тёплое, с деревянными лавками и шкафчиками.

— Вот, — Массимо открывает шкаф и достаёт аккуратно сложенную экипировку. — На тебя должно подойти.

Я поднимаю одежду — мягкие, тянущиеся тёмные бриджи, которые подчёркивают всё, что надо. Белая облегающая майка. И короткая чёрная жилетка, лёгкая, но укроет от ветра.

— Я знал, что однажды приведу сюда женщину, которая должна это увидеть, — отвечает он просто.

Чёрт. Грудь сжимает.

Он выходит, оставляя меня переодеться, но закрывая дверь, говорит:

— Позови, когда будешь готова. Не спеши.

Я переодеваюсь. Бриджи ложатся идеально. Майка обтягивает грудь, подчеркивая линию талии. Жилетка делает образ собранным, почти профессиональным. Волосы собираю в небрежный хвост.

— Массимо, — зову я негромко.

Дверь открывается.

Чёрт. Он смотрит так, будто мгновенно забывает, как дышать. Его взгляд скользит по мне медленно — от щиколоток вверх, по бёдрам, талии, груди… и застревает на моём лице.

— Лиса… — голос хрипнет. — Ты просто создана для того, чтобы я тебя трахал.

У меня передёргивается дыхание. Он делает шаг, наклоняется и касается губами виска.

— Пойдём. Белла ждёт.

— Не бойся, — тихо говорит Массимо, беря мою руку и кладя её на шею лошади. — Она чувствует всё. Если ты нервничаешь — она будет мягче с тобой, чем ты с собой.

Белла тёплая. Дыхание равномерное. Я глажу её осторожно, и она закрывает глаза, как от удовольствия.

— Видишь? Она уже приняла тебя, — говорит он тихо.

Массимо поднимает седло и ловко закладывает его на спину лошади, двигаясь плавно, уверенно. На секунду он смотрит на меня из-под ресниц — будто проверяет, не сбежала ли.

— Теперь ты, — он подаёт мне ногу, чтобы помочь подняться. — Левой в стремя. Я поддержу.

Я ставлю ногу. Он кладёт ладонь на мою талию — крепко, но осторожно.

— На счёт три, — говорит он тихо у моего уха. — Один. Два…

На «три» я поднимаюсь, и он поднимает меня вместе с собой — легко, будто я воздушная. Я оказываюсь в седле, а сердце бешено стучит.

— Хорошо, — говорит он, смотря на меня снизу вверх. — Очень хорошо.

Он поднимается сам, становится рядом, кладёт руку на поводья вместе со мной, направляя.

— Держи спину ровно. Дыши. И не сжимай колени слишком сильно. Лошади нравится, когда ей доверяют.

Белла делает первый шаг, мягкий, плавный.
Я чуть вздрагиваю.

Массимо сразу оказывается рядом, кладёт руку на моё бедро — тёплую, уверенную.

— Я рядом. Я держу. Просто позволь ей вести.

И я позволяю. Белла идёт медленно. Массимо идёт вровень, его пальцы на моём бедре держат меня стабильнее, чем седло.

— Получается, лиса, — хрипло шепчет он. — И даже слишком хорошо.

Я улыбаюсь, не скрывая удовольствия — от урока, от него, от того, как он смотрит, будто готов поднять меня обратно в свои руки в любую секунду.

Никогда бы не подумала, что это так успокаивает.
Мы провели здесь больше пяти часов — пять часов! — а я даже не заметила, как солнце сместилось, как ветер стал теплее, как время исчезло между смехом и его взглядами.

Мы катались, мы шутили, мы гоняли друг друга по дорожкам — и всё это было… неописуемо.
Точно не часть моей обычной жизни. И уж точно не то, чего я ожидала от него.

После прогулки мы заводим лошадей обратно. Белла послушно идёт рядом, её шаг уже узнаёт мой темп. Я останавливаюсь, глажу её по шее, прижимаюсь лбом к её тёплой коже.

— Ты прекрасна, Белла… спасибо тебе большое, — шепчу, обнимая её за шею.

Массимо стоит чуть сбоку, руки в карманах, смотрит на меня так, будто я делаю что-то незаконно милое.

— Она твоя, — произносит он спокойно.

Я моргаю.

— Что?

Он подходит ближе, на полшага, на дыхание.

— Я дарю её тебе.

— Нет, — слова вырываются слишком быстро. — Нет, Массимо, я… я не возьму. Это слишком. Нельзя. Нет.

Он прищуривается, медленно.

— Это не обсуждается.
— Масси—
— Ты можешь делать с ней всё, что захочешь: держать, приезжать, кататься, заботиться. Хочешь продай. Хочешь оставь здесь. Делай что угодно. — Он проводит пальцем по моей щеке, смахивая невидимую пылинку. — Но она твоя.

Глава 20

Утром я просыпаюсь непривычно бодрой. Подозрительно бодрой. Обычно я так не умею.
Вчера было лучшее свидание в моей жизни. Хотя «свидание» — это громко сказано. Для меня — да. Для Массимо он бы так это не назвал.

Он привёз меня уже глубокой ночью. До этого была машина, его руки, его губы, его запах. Долго. Жадно. Так, что тело до сих пор помнит. Чёрт, это было прекрасно.

Я встаю с постели в шортах и топе, выхожу в коридор — и тут же вскрикиваю.
На кухне сидит брат. И с ним его дружок. Оба курят с утра, будто это чертов бар, а не квартира.

Друг смотрит на меня так, что хочется выцарапать ему глаза.

Я резко разворачиваюсь, захожу обратно в комнату и быстро одеваюсь.

— Какого чёрта вы тут делаете? — выхожу обратно. — Сейчас семь утра, вы вообще в себе?

Осматриваюсь. Оникса нет. Кухня — пусто. Ванная — тоже.

— Где Оникс? — голос срывается, злость поднимается волной.

— Надоел он мне, — лениво отвечает брат. — Я выгнал его на улицу.

У меня темнеет в глазах.

— Ты что сделал?.. — подхожу ближе.

— Заткнись, — рычит он. — Пока и тебя не выгнал.

Я даже не думаю. Хватаю со стола кухонную лопатку и бью его по голове. Раз. Ещё раз.

— Чертов придурок! — ору я.

И выбегаю из квартиры. Я ищу его везде. Зову. Обхожу двор, соседние улицы, заглядываю под машины. Час. Ни следа. Он никогда не выходил один. Никогда.

В конце концов я сажусь на лавочку. Руки дрожат, горло сжимает, дыхание рвётся на куски.
И я начинаю рыдать — тихо, сломано, так, будто вместе с собакой исчезла последняя точка опоры.

Телефон вибрирует в кармане.
Я не смотрю на экран — просто отвечаю, шмыгнув носом.

— Да…

— Ты плачешь? — сразу спрашивает Массимо. — Что случилось?

— Ничего.

— Говори.

Его тон холодный, приказывающий. Меня прошибает.

— Я… я потеряла собаку. Не могу найти, — голос ломается, и я снова начинаю рыдать.

Он тяжело выдыхает.

— Ты напугала меня, — глухо говорит он. — Найдём мы твою собаку, малышка. Я скоро буду.

Связь обрывается. Проходит минут пятнадцать. Во двор заезжает машина Массимо.

Он выходит сразу и идёт ко мне быстрым шагом. За ним — тот самый парень, который приходил ко мне на работу в тот раз. Увидев меня, он нагло улыбается.

— Малышка, — Массимо опускается передо мной на корточки и аккуратно убирает прядь волос с моего лица.

— Я искала везде… — плачу я. — Не нашла.

— Всё, — спокойно говорит он. — Успокойся. Мы сейчас его найдём.

Я перевожу взгляд на второго.

— А этот что тут делает?

— Доменик, красивая, — отвечает он с ухмылкой.

— Язык, блядь, — рычит Массимо.

Улыбка с лица Доменика исчезает.

После этого он уходит в одну сторону, а мы с Массимо — в другую.

На учёбу я опоздала. Проходит ещё час, но собаку мы так и не находим. Глаза опухли от слёз, голова тяжёлая, будто внутри пустота.

— Малышка, давай так, — говорит Массимо и поднимает моё лицо за подбородок. — Сейчас поедем в приют для собак. Может, его поймали и увезли туда.

Я киваю, не находя сил говорить.

Мы идём к машине, садимся и уезжаем. По пути забираем Доменика.

Мы заходим в приют.

Запах — резкий, смесь хлорки, мокрой шерсти и чужого страха. Собаки лают из-за решёток, кто-то скулит. У меня внутри всё сжимается.

Массимо подходит к стойке первым. Я остаюсь чуть позади — инстинктивно.

— Нам нужна собака, — говорит он спокойно. Слишком спокойно. — Чёрный пёс. — И начинает описывать собаку.

Мужик за стойкой лениво поднимает глаза. Осматривает меня. Задерживается дольше, чем нужно.

— Документы есть? — тянет он грубо. — Или вы так, с улицы зашли, поныть?

У меня перехватывает дыхание. Я открываю рот, но слова застревают. Массимо делает шаг вперёд.

— Повтори, — тихо.

— Я говорю, без бумажек собаку никто не—

Он даже не повышает голос. Резко. Одним движением. Массимо хватает его за лицо и вдавливает пальцы в нос так, что слышен хруст. Мужик вскрикивает, хватается за его запястья, но это бесполезно.

— Где. Собака, — медленно произносит Массимо, наклоняясь ближе.

— В-вольер… задний… чёрный… — задыхается тот. — Пожалуйста…

Массимо отпускает его так же спокойно, как взял. Мужик сползает на стойку, всхлипывая. Я стою, вцепившись пальцами в платье. Сердце колотится где-то в горле. Мне страшно. По-настоящему.

Он оборачивается ко мне.

— Пойдём, малышка.

В заднем вольере темно и сыро. Собаки лают, мечутся, царапают решётки. Я иду медленно, боясь увидеть не то. Сердце бьётся так, будто вот-вот вырвется.

И тогда я слышу его. Тихий, хриплый скулёж. Знакомый до боли.

— Оникс… — шепчу я, и ноги сами несут меня вперёд.

Он сидит в углу клетки. Грязный, напуганный. Когда он видит меня — сначала замирает. Потом вскакивает и бросается к решётке, хвост дрожит, лапы скользят по металлу.

Я падаю на колени.

— Мой хороший… — руки трясутся, когда я тянусь к нему. — Прости… прости меня…

Слёзы снова льются, но теперь это другие слёзы — горячие, живые.

Массимо молча открывает клетку. Одним движением. Без вопросов. Оникс вылетает ко мне и буквально врезается в грудь. Я обнимаю его, утыкаюсь лицом в его шерсть, дышу им, будто только сейчас снова начинаю жить.

— Всё, — тихо говорит Массимо. — Ты в безопасности.

Я даже не знаю, кому из нас он это сказал.

Он выпрямляется и бросает короткий взгляд на работников приюта. Тот самый — холодный, окончательный. Больше здесь никто ничего не говорит. Когда мы выходим на улицу. Чуть поодаль стоит Доменик. Прислонившись к машине, он наблюдает за нами с лёгкой ухмылкой. Взгляд скользит по мне, по собаке, по Массимо — оценивающе. Как будто он смотрит кино.

— Трогательно, — бросает он. — Прямо семейная сцена.

Массимо даже не смотрит на него.

— Улыбку убрал, — говорит спокойно. — Пока я тебе её не сломал.

Доменик усмехается шире, но отступает.