Твоя игрушка вдребезги

Предисловие

Здравствуйте, мои дорогие читательницы!

Я рада видеть вас на страницах нового романа «Твоя игрушка вдребезги». Я думаю, это будет книга о любви, которая зарождается там, где ее не должно быть – словно ромашка, нечаянно пробившаяся сквозь трещины в асфальте. Зарождается сквозь дикое сопротивление, невероятную боль и ядовитый страх.

Предупреждение:

Данная книга предназначена исключительно для лиц старше 18 лет. В тексте могут быть: ненормативная лексика, откровенные сцены, сцены курения или распития алкоголя. Все события, локации, персонажи являются вымышленными, а совпадения – случайны. Книга предназначена для развлекательного чтения.

Я думала, живу в цивилизованном XXI веке, я думала рабовладельческий строй, игры не только на деньги, но и на живых людей - атрибуты дикого прошлого. Ровно до той минуты, когда моя первая любовь и мой муж не поставил на кон меня и… проиграл.

***

Спешно вытираю слёзы и даже делаю нелепые попытки угрожать:

– Руслан, дай мне увидеться с Юлькой. Без тебя я смогу, без нее – умру.

– Софа, не заставляй меня прибегать к более жестким мерам, я же русским языком объяснил…

– Что ты объяснил, Рус? Что у тебя будет новая жена? У Юли новая мама? Это я должна была понять?

– Давай ты успокоишься и …

– И я пойду писать заявление. А когда на тебя заведут уголовное дело, не говори, что я не предупреждала.

И Руслан делает ход конем:

– Иди. Опеке будет очень интересно узнать подробности о твоей личной жизни за последние полгода.

Глава 1.

Глава 1.

Софья

Самым страшным моментом в моей жизни был экзамен в колледже по истории педагогики. Сколько ни готовься, Анастасия Юрьевна находила твою слабую точку и давила, давила на нее. И ей всегда было мало просто пересказать текст из учебника, она добивала нас вопросами «а как вы относитесь к данной педагогической теории? А почему? Как бы вы применили ее в современной школе, а может, она совсем устарела?».

Сейчас было намного хуже, несравнимо хуже. Сейчас дрожали не только голос и коленки, дрожало абсолютно все внутри.

– Смелее же, Софья. Или Софа? А может Соня? Как тебя называет муж?

– Софья, Софочка…

Не знаю когда, но губы успели потрескаться, словно неделю прожила в Сахаре с дефицитом воды. Звуки вылетают неправильно, слишком тонко, слишком тихо. А ведь я обещала себе, что буду сильной. Ради Руслана. Ради Юленьки.

– Любит тебя?

– Да, наверное… – Вижу удивленно приподнятую бровь Архипова Максима и спешно исправляюсь:

– Любит. Конечно, любит. И дочку тоже очень любит.

Надежда, что он сжалится и скажет, что все произошедшее – немного жестокая шутка, что человек не может быть призом, подарком или выигрышем, что я могу идти обратно к СЕБЕ домой, гаснет, так и не успев разгореться.

– Так любишь, что готова ради него переступить через себя и ночевать в доме чужого мужчины? А может, просто любишь секс и сейчас у тебя есть отличная возможность остаться верной женой в белом пальто и в то же время хорошенько потрахаться с опытным партнером?

Кто сказал, что Архипов Максим не только богат, но и безумно красив? То правда только наполовину. Сейчас передо мной стоял омерзительно красивый мужчина и говорил омерзительные слова.

***

Дорогие мои! Наверное, повторюсь, если скажу, что очень рада видеть вас на страницах новой книги. Буду безумно рада вашим звездочкам и комментариям, вы же знаете, что они обладают огромной вдохновляющей силой? Не забывайте добавлять книгу в библиотеку, чтобы продолжить знакомство с ней.

Подписаться на автора можно здесь: https://litnet.com/shrt/yn12

Книга выходит в рамках литмоба «Пропасть между нами»

Глава 2.

Стою, будто оплеванная. Кулаки, да какие там кулаки, просто кулачки сжимаются, ногтями впиваюсь в свои ладони, чтобы сохранить хотя бы видимость спокойствия. Я слышала много нелицеприятного об Архипове Максиме. Говорят, что он – бывший бандит. Говорят, у него везде связи. Говорят, что против него идти – жизнь свою не ценить.

Верю. Очень даже верю. Его тяжелый взгляд прожигает. Смотря такому в глаза, побоишься солгать. Голос – словно сплав металла, стали – до такой степени холодный, чужой. ..видимо, он только пришел с работы или встречи: Максим был в рубашке и галстуке, темных брюках. Все было сшито как будто для него, все выглядело безумно дорого и пугающе. А может, пугающе выглядели его глаза, темные. Такой темной была шерсть Черныша – нашего кота в доме родителей. И он тоже смотрел таким же взглядом – взглядом хищника, которому нельзя верить, потому что не знаешь, в какую минуту он с тобой играет, а в какую хочет укусить всерьез…

Хотя вряд ли Максим Архипов кусает женщин, скорее ломает. В желтой прессе какой-то журналюга так и писал: «Максим Архипов – снова завидный холостяк. Его очередная дорогая игрушка была сломана и выброшена…». Не так уж он, этот журналюга, был и неправ.

Говорят, бизнесмен Архипов меняет женщин как перчатки. Самые ухоженные, самые дорогие женщины ночуют в его спальне, и даже они не задерживаются в его жизни дольше полугода. Правда, последняя, Виктория Захарская продержалась целых восемь месяцев, а может, до сих пор они вместе? Господи, хоть бы это было так! Он вспомнил бы о ней и забыл бы про меня. Кто я и кто Виктория Захарская? Ее фото печатают в элитных журналах, от нее веет роскошью и богатством, женственная от волос до кончиков ногтей, что этому Максиму не хватает? Что ему надо от меня? Юленька только этим августом пошла в детский сад, только-только освоилась. Куда мне до Виктории? Я на фитнес записалась только месяц назад, на маникюр хожу, когда уже самой неприятно становится смотреть на ногти, обновлю стрижку раз в месяц, иногда вместе со цветом волос – и то ладно. И работаю я не в модельном агентстве, как эта Виктория, а обыкновенным воспитателем, куда устроилась, можно сказать, вместе с Юленькой.

– Софочка, я привык, чтобы мне отвечали сразу, а не рассматривали меня как товар на витрине. Тем более мы оба знаем, кто из нас двоих товар…

Что я говорила? Еще свой игрушкой не сделал, а уже ломает.

***

Мои хорошие, я очень-очень радуюсь вашим звездочкам, не забывайте, пожалуйста, их зажигать. Спасибо!

Экспресс-знакомство с героем

Архипов Максим, 37 лет – говорят, что он бывший бандит, но ныне он уважаемый бизнесмен.

Вопрос от автора для Максима:

– Максим, у тебя богатый жизненный опыт. Ты знаешь и мир криминала, и мир бизнеса. Как ты думаешь, правда ли, что любовь спасёт мир?

– Отвечу развернуто. Любой подросток скажет, что да, задрот-ботаник тоже согласится. Притом ни один из них понятия не имеет, что такое любовь. Скорее всего, и тот, и другой считают любовью, что самая крутая девчонка из параллельного класса или вон та красивая тёлочка с изящным изгибом бедер позволила себя поцеловать. Разочарую: это не любовь. Когда тридцатилетняя женщина, в тайне от мужа, вздыхает о своем первом партнере, считая, что пронесла любовь к нему через годы – это тоже не о чувствах, а скорее об отсутствии качественного траха в ее супружеской постели. Не бывает любви, есть инстинкты, есть секс, есть болезненные состояния типа одержимости, неврозов, но это все, повторюсь, не о любви. И мне доставляет огромное наслаждение смотреть, как я раскрываю глаза женщинам и мужчинам, вопящим, что между ними настоящие чувства. Мои игры помогают вытащить правду на свет: не было любви, просто один пользовался, а другой позволял позволяться собой. Чаще всего эти люди называют любовью дерьмо в красивой обертке, притом свято веря, что там завернута конфета. Мои игры заставляют их развернуть фантик и увидеть, чем же на самом деле является то, что они называют любовью.

Резюме от автора: Архипов Максим – богатая циничная сволочь, решившая, что имеет право играть с живыми людьми.

***

Дорогие читательницы!

Приглашаю вас познакомиться с шикарной историей от Ольги Ларгуз, которая тоже пишется в рамках литмоба «Пропасть между нами».

https://litnet.com/shrt/M0Q5

Глава 3.

Слова Архипова Максима не сразу доходят до мозга. Кто в белом пальто? Я? Я хочу потра… переспать с незнакомым мужчиной и радостно потираю ручки, потому что это не будет считаться изменой? Как… как он смеет говорить со мной вот так, унижая взглядом, испепеляя огнем властных нот, остужая пренебрежительной интонацией, втаптывая в землю грязными словами? Вот так он ломает людей? Я действительно начинаю себя чувствовать букашкой, нет, хуже, женщиной неподобающего поведения. Оглядываюсь назад, на дверь, будто еще можно все изменить, уйти, убежать. Но он контролирует мой каждый жест и тут же добавляет:

– Поздно, куколка. Ты пришла сюда сама. Добровольно. Максим Архипов никогда не принуждает женщин. Вы сами идете ко мне. Как ты. Как Виктория. Как другие.

– У меня не было выбора, – шепчу, словно оправдываюсь.

– Выбор есть всегда. Если б я был в настроении, подсказал бы пару-тройку того, как ты могла поступить. Но ты выбрала лечь в постель с богатым, но совершенно незнакомым мужчиной, жить с ним в одном доме, исполнять его желания.

Максим не прав. У меня не было выбора. Если б был, разве я б оставила Юленьку, разве не нашла бы другой способ помочь Русу? В глазах тяжелеет, потому что собираются слёзы. Но я снова под его контролем:

– Влагу разводить не надо. Вообще не трогают женские слёзы. Хуже только сделаю. Жёстче будет.

Я не хочу думать о том, что он имеет виду, когда говорит, что будет жёстче. Не хочу, не хочу, не хочу. Если бы сейчас вдруг наступил конец света, я б обрадовалась. Я не привыкла к такому обращению. Не заслужила. Всё происходящее – абсурд. Это не со мной, это просто кино, сон, что угодно, но не моя жизнь.

И кажется, во мне зарождается новое чувство – ненависть. Жгучая ненависть. Не знала, что она произрастает из безысходности и страха. Зато вместе с ненавистью слезы убегают обратно.

– Вот и славно. Обойдемся без слез. На сегодня по крайней мере. А пока я хочу, чтобы ты приготовила мне легкий ужин. Продукты в холодильнике. Вся посуда на кухне. Раздвигай ящички, смотри.

– Можно помыть руки?

– Ванная наверху. И запах своего мужа там же смой. Переоденься. Халат висит там же.

Облегченно вздыхаю. Мне срочно надо побыть одной, наедине с собой. Без этого взгляда, без этого голоса, который придавливает к полу. Мне два раза повторять не надо, бегу в ванную так, что только пятки сверкают. Мою руку, быстро освежаюсь под душем, ищу халат – белый (оранжевый, красный, черный – без разницы на самом деле), главное – банный, махровый. Но кроме пародии на халат ничего не вижу. Бледно-зеленого цвета, едва прикрывающий попу, зато ничего не прикрывающий спереди ввиду своей поразительной прозрачности. Красивый. Уверена, что дорогой, я бы себе такой не купила, хотя мне нравится провоцировать Руслана красивым бельем. Но сейчас это не халат, а клеймо, обозначающее, что я никто, игрушка, которую Архипов может одеть хоть в шерстяное платье, хоть вот в это непотребство, а может сказать остаться совершенно обнаженной. И я ничего не скажу. Потому что есть договор. Письменный. И подписан он мной тоже.

Ненавижу Архипова. Я в его доме без малого час, но столько унижений в моей жизни еще не было. Позволяю себе немного поплакать: не припрётся же этот Архипов сюда со своей нелюбовью к женским слезам. Накидываю на себя эту прозрачную тряпку. Под халат надеваю самые плотные трусы-шорты из имеющихся у меня и, дав себе установку быть сильной, спускаюсь вниз. Иначе таким настроем, как сейчас, я в этом доме не выживу. Надо учиться быть сильной даже не давая отпор. Слабую меня Архипов съест и не подавится. Спускаюсь в надежде, что Максим удалился к себе в кабинет, а лучше, если его вообще нет дома, но, естественно, мои надежды не оправдываются.

Максим едва ли бросает взгляд на меня в халате, что уже радует, и продолжает углубленно что-то изучать в своем ноутбуке. Поинтересовавшись, что он предпочитает на ужин, вынимаю из холодильника тушки кальмаров, готовлю их в сметанном соусе, режу хрустящий хлеб, только-только привезенный из пекарни. Накрываю на стол.

Если я готовила в расслабленном состоянии, потому что Максим, казалось, вообще не замечал меня и целиком был погружен в работу, то теперь настало время пожалеть о своей наивности и опрометчивости. И сделала я это три раза.

Первый раз. Стоило мне накрыть стол на одну персону, в спину прилетело замечание:

– Второй прибор. Я не люблю ужинать один. Мне невкусно. Как ты понимаешь, голодна или нет – меня мало волнует. Садишься и ешь, хочешь – пол порции, хочешь – с добавкой.

Словом, кальмары получились очень неплохо, мне казалось, Архипов тоже остался доволен. А главное – не требовал, чтобы я развлекала его во время ужина разговорами.

Второй раз. Уже практически после ужина он задал вопрос:

– И о чём слёзы лила в ванной комнате? Не девственности же я тебя собираюсь лишать.

А я не знаю, что хуже – лишиться девственности или терпеть его оскорбления. И я почти что лукавлю:

– Юлечка. Она три месяца только ходит в садик. Я буду скучать, и она тоже. Мы никогда раньше надолго не расставались.

– Я же сказал, что два раза в неделю будешь ночевать дома.

– Этого мало, – шепчу, дурея от своей наглости. Готова к упрекам и очередной порции унижения, но получаю совершенно неожиданный ответ:

–Хорошо, иногда можешь брать ее ночевать сюда. Раз в неделю. Не чаще.

Расплываюсь в улыбке. Такое чувство, словно купила лотерейный билет, будучи уверенной, что это лохотрон, а выиграла крутой автомобиль.

Третий раз. И это замечание тоже было озвучено после ужина:

– Еще раз наденешь эти панталоны, обяжу ходить в моем доме без нижнего белья.

Настроение снова стремится к нулю, но я не показываю этого. Чем лучше я буду выполнять роль игрушки Архипова, тем быстрее он спишет всю сумму долга с Руслана и я вернусь в прежнюю уютную жизнь. Я верю в это. Пока верю.

Экспресс-знакомство с героиней

Софья – 24 года, жена Руслана и мама замечательной трехлетней Юленьки.

Глава 4.

Максим

Софья – жена Рустика стала настоящим украшением сегодняшнего дня. С утра день не заладился. Партия товара задержалась на границах с Китаем, с трудом дорвался до виновных, в итоге полдня на нервах. Бальзамом на душу ложилась мысль о том, что сегодня к вечеру ко мне приедет очередная игрушка. Понятия не имел, какая она. Муж – так себе бизнесмен, поднявшийся на чужом горбу. А вот жену не видел ни разу. Очередная девочка, которая нашла папика, быстренько заделала лялечку, чтобы уже наверняка привязать его? Может быть… От моих игрушек она отличалась от тем, что у нее есть трехлетний ребенок. С такими я еще не играл. Вернее, даже самый лютый должник, несмотря на все намеки и даже угрозы не соглашался отдать в качестве игрушки мать своего ребенка.

Применять силу? Нет, вся соль моих игр в том и состоит, что на первый взгляд абсолютно все добровольно.

Мой адвокат очень постарался, чтобы заполучить эту игрушку, даже какие-то дни были выделены, чтобы она с дочерью виделась, дома у себя ночевала. Ни одной женщине, с кем я играл, это раньше не позволялось. Но, во-первых, у них не было детей, а во-вторых, не думаю, что это усложнит мою задачу. Наоборот, я ожидаю, что с каждой такой поездкой она будет убеждаться, что Руслан – ничтожество. Каждый, кто ставит на кон своих близких – ничтожество. Каждая, кто соглашается побыть таким призом-трофеем еще более ничтожество. И не надо красивых слов «ради него я…», «ради нее я…», в гробу я видал ваши пафосные слова. Скажите прямо: «я с радостью раздвину ногу перед еще одним богатым мужиком, а потом скажу «это ж ради тебя, любимый». Вот это будет честно. Даже если сами это еще не понимаете только вот это и будет честно. Потому что ваша настоящая продажная сущность запрятана глубоко, и его могу видеть только я. Потому что на вас, таких пафосных и продажных, я насмотрелся с самого детства, начиная примерно через пару месяцев после смерти мамы. А теперь вы – мои маленькие красивенькие игрушки, одинаковые не только внешне, но и по шкале своих ценностей; предсказуемые донельзя; у вас только один недостаток – играть с вами надоедает слишком быстро. Не обесцениваю их, нет. Они по-своему украшали мои дни. С ними интереснее, чем, скажем гольф по выходным. С ними можно играться по-разному. Главное – пробудить сильные эмоции с самого начала – любовь, восхищение, удивление, ненависть – всё равно какое. Какое именно – я определял, когда игрушка заходила в мой дом.

Вот, например, Софья. Стоит в дверях, мнется, теребит сумочку, терзается чувством вины, мучается от растерянности. Борется между тем, какая ж она хорошенькая, может, даже кроме мужа у нее никого не было и тем, что ей предстоит вступить в порочные, очень порочные и компрометирующие отношения. Кайф, люблю, когда такие эмоции, а то некоторые чуть ли не с порога бросаются расстегивать мой ремень и что-то там доказать. А эта стоит, будто сомневается пройти дальше или нет, наверняка, в головке мелькают мысли о том, что «а вдруг можно еще уйти?» Аха, сейчас, милая! Мы с тобой еще не то, что играть по-настоящему не начали, мы даже правила до конца не распределили. Что можно, а что нельзя даже я еще до конца не знаю.

Слезы? Даже на искренние вроде похожи? Это интересно, заводит, но не надо, запрет, запрет, тысячу запретов на них. Реветь можешь по ночам, в своей комнате и не дай Бог я это замечу.

Все-таки выплакалась немного в ванной. Ну хорошо, будем считать, что тебе первый раз прощается. Тем более халатик…

Как угадал с размером, цветом, степенью прозрачности. Его будто специально для ее сшили. Потому что Софья – не стандартный дорогой манекен. Она вообще на манекен не похожа. Идеальных форм в ней не увидел. Не так! Может, это именно у нее идеальные формы? Софья точно не стандартная модель под копирку. Даже, как бы это мягко сказать, капельку не доведенная создателем до совершенства что ли? А, у нее же маленькая девочка, времени не было доводить себя до совершенства? Хотя, что я говорю, наверняка, там няни всем занимались.

Но вот в ее несовершенстве есть что-то такое мягкое и уютное, человечное, что ли? А может, это новый тренд такой? Например, на смену утиным губам пришёл?

Я хочу рассмеяться вслух, когда полупрозрачный халат показывает плотные белые шорты-трусы вместо кружевных или стринги, которые я привык видеть. Они плотно держат ягодицы, будто даже приподнимают аппетитные половинки, пробуждают желание просунуть между шортами и гладкой кожей ягодиц ладошку. А-ах, щекочет нервы. Ответку не хочешь, дорогая игрушка:

– Еще раз наденешь эти панталоны, обяжу ходить в моем доме без нижнего белья.

Краснеет, не от стеснения, от негодования. Я знал, что в тебе лучше пробудить ненависть. Ненавидь меня, злись на меня, негодуй со всей мощи своей продажной души! А потом я покажу тебе, как можно любить, будешь засыпать с моим именем на губах, будешь мучиться, потому что я буду приходить в твои сны. Ты не будешь ненавидеть Руслана, нет! Ты будешь презирать его. Сначала откажешься делить с ним постель – не сразу, то голова заболит, то доченька просит внимания, а потом открыто откажешься. А далее тебе станет противно есть с ним за одним столом. Твоя любовь, о которой так пафосно думала, станет обузой, тянущей вниз, не дающей вздохнуть полной грудью; ты будешь мучиться, не зная как избавиться от чувства долга, вины. На самом деле ты просто развернешь фантик, под которым, как ты думала, лежит ваша любовь. Развернёшь и увидишь гниль, даже отдаленно не напоминающую любовь. Но к тому моменту и я как раз наиграюсь тобой.

Итак, правила более-менее понятны, начинаем игру, дорогая Софья.

***

Глава 5.

Софья

– Восхитительные кальмары, спасибо, Софья. Не думал, что в моем окружении может появиться женщина, способная приготовить на ужин нечто столь божественное без помощи повара.

Слова Макса звучали вполне доброжелательно, но я знала, что уж с ним точно нельзя расслабляться ни на секунду. Уверена, что это была не похвала, а наживка, которую я должна была проглотить как рыба глотает червячка, прежде чем попасться на крючок рыбака.

– Ничего особенного, но рада, что понравилось, – вежливо, но сухо отвечаю я ему. Я боюсь не того, понравится ему ужин или нет, а того, что последует после него. К этому проклятому халатику я более или менее привыкла, как минимум плотные трусы не давали лицезреть ему то, что так хотелось спрятать. Чушь, конечно, договор был придуман так, что не исключал интим. Если Макс захочет – никакие трусы не спасут, на что он более чем понятно намекнул.

Кусаю ногти, кусаю губы, ругая себя за то, что не смогла противостоять Руслану. Лежу в кровати, в комнате, которую Архипов выделил специально для меня, и боюсь, что он войдет в любую минуту и потребует сначала снять халат, потом эти чертовы трусики, а потом ляжет рядом.

К каждому звуку прислушиваюсь. Дослушиваюсь до того, что уже мерещится, будто хлопнула входная дверь. Ушел? Или я выдаю желаемое за действительное?

Пойти проверить не решаюсь, лучше сидеть здесь тише воды, ниже травы. Смотрю в окно. Снова сворачиваюсь клубочком на кровати. Рус не звонит, хотя обещал узнать как у меня дела. Набираю его номер. Слышу голос. Такой родной, такой далёкий. Чувствую, будто меня оторвали от чего-то моего, близкого и родного. Слезы подступают к горлу, даже ответить на «Алло» своего мужа внятно не получается. Наконец, заставляю слезы отступить назад и шепчу, потому что говорить вслух сил нет вообще:

– Руслан, забери меня отсюда, пожалуйста. Я передумала. Я не могу…

Жду успокаивающей ласки от мужа, может, он нашел кого-то, кто согласился закрыть его долги на других, более человечных условиях. Не верю, но все же теплится надежда, что сейчас муж скажет, что и он считает произошедшее чудовищной ошибкой, что сейчас закажет такси и приедет за мной, я заполню ванну, смою с себя запах Макса, потому что даже если он меня не касался, наследил своим взглядом. Голос Руса успокаивает, ласкает измученную душу, а содержание снова рвет душу:

– Софушка, милая, золотая моя. Ты делаешь ради меня то, на что не всякая жена решится. Это ли не доказательство того, что любовь выше всяких условностей, выше всяких преград? С Юлей все хорошо, я ей рассказываю, какая мама храбрая. Вскоре Архипов закроет одну часть моего долга, я расплачусь с Ширхановым, и он перестанет угрожать хотя бы тем, что однажды я или Юленька можем не вернуться домой живыми. А потом, если у моей самой обаятельной и привлекательной жены хватит сил и смелости не разрывать договор с Архиповым, мы окончательно избавимся от долгов, так?

Замираю, катая звуки на языке и запирая их за сомкнутыми губами. Хочется крикнуть «Нет!», но Рустик прав, речь идет не о деньгах на новую иномарку. Ширханов серьёзно относится к своим угрозам, слова на ветер не кидает. И раз спасение моих близких в руках Архипова, то мне придется остаться в этом доме и делать то, что говорит этот Максим.

*****

Дорогие читатели, приглашаю вас познакомиться с еще одной новинкой из нашего литмоба.

Галина Доронина

Измена. Ты моя слабость

https://litnet.com/shrt/4pPo

Глава 6.

Максим

Сижу в баре, что находится в квартале от моего дома. Их, моих любимых заведения, – два. В одном тихо-спокойно-чинно, сидишь, отдыхаешь, расслабляешься после сложного дня. Да-да, отдых и умиротворяющая обстановка нужны, даже если ты целый день вершил такие дела, после которых кто-то остался без штанов, кто-то лишился унаследованного от отца бизнеса.

Другой бар, наоборот, шумный, всегда встречает ядовитыми неоновыми огнями и басами, стучащими и в ушах, и в груди одновременно. Удивительно, но здесь, «С Адамом» тоже можно расслабиться, но несколько иначе. Вот и сейчас, заказав стакан янтарного напитка и отхлебнув пару глотков, я ставлю его на деревянный стол так, что напиток плещется через край сосуда, а в самом стакане, вполне возможно, образовалась трещина. У Адама это нормально, здесь это привычно. Бармен молча приносит второй стакан напитка, я могу треснуть и этим стаканом по столу, мне и его поменяют, правда, в цену все это будет включено, но завсегдатаям правила известны. Говорят, у Адама есть место, где даже разборки устраивают, и специальные люди потом все подчищают, но разборок мне по работе всегда хватало, следовательно, не видел смысла вникать в эту нишу его бизнеса.

– Салют! – приветствует меня хозяин бара. – Давно ты не заходил ко мне нервы лечить. Сложный день?

Приветствую Адама жестом. Жестом же показываю, что изливать душу сегодня нет желания. Потому что желание было. Но иное. Оно было прямой реакцией тела на прозрачный халат и угадывающимися сквозь тонко струящуюся ткань формы ягодиц – соблазнительными до умопомрачения своей неидеальностью. И на животик, небольшой, аппетитный, мягкий. Почему меня раньше тянуло к стандартному: безупречному, к телам без лишнего килограмма, без лишнего сантиметра, аккуратным грудям, непременно торчащим вверх, пухлым губам, которые одинаково мастерски обхватывали член и мягко ласкали ствол.

У Софьи все было иначе: груди тяжелели под халатом больше, чем я привык, более заметно вздымались, выдавая эмоции своей хозяйки. Губы, наоборот, были небольшими и в меру пухлыми, так что я с осторожностью думал, как бы они округлились, если между ними пропустить мой член? Наверное, ощущения были бы другими, прикосновения были более тесными, может даже чуть жесткими…

Очнулся я в тот момент, когда палец нажимал на кнопку вызова Ширханова.

– Сафар, а как там у тебя дела с должником, о котором мы недавно говорили? Руслана я имею ввиду?

– А, этот залетный в наших краях? Да выкину его скоро на обочину.

– А может, не стоит особо торопиться? – лениво тяну, давая понять, что у меня кое-какие планы.

– Не я, так другие это сделают, Макс, ты ж знаешь, как это бывает.

Ширханов, видимо, улавливает ленивых смех и какое-то скрытое нетерпение в моем голосе и добавляет:

– Ах, да никак у Максима Захаровича свои интересы тут наблюдаются. А, я прав, Архипов?

– Может быть, может быть, – неопределенно тяну слова. Ну, так как?

– Да что-то загадочно как-то, дай подумать. Итак, что ты можешь потребовать у Русланчика взамен? Жена, Софья кажется, нашим моделям в подметки не годится. Ты с такой не ляжешь, да и вряд ли она способна в постели тебя чем-то удивить. Любовницы постоянной у него, насколько я знаю, нет, так, пару-тройку раз был замечен то с одной подстилкой, то с другой. Не твои варианты, слишком дешево. Слушай, там же еще дитё есть в семье? Значит, дело не в игре?

– Как знать, Ширханов. Может, так даже интереснее, азартнее, а?

– Ну ты конченый, Архипов, – не то с восхищением, не то со скрытым презрением бросает Ширханов, что мне не нравится.

– Короче, Сафар, – бросаю резко, – Русланчика твои ребята пусть пока оставят в покое. Остальное – не твое дело.

Взбесил этот Ширханов. Только-только же успокоился. Бросаю взгляд на свой айфон. Почти восемь. Вряд ли моя игрушка уже спит. Не хотел к ней вообще подходить сегодня. Обломать хотел её худшие ожидания относительно меня. Какой кайф насильно тащить в постель в первый день? Правильно, нет такого кайфа. Так ее не распробуешь. Только вот сейчас кончики пальцев покалывает от «конченого», которым наградил меня Ширханов. Конечно, Софушка не должна и не будет отвечать за слова не самого умного человека. Но как на счёт поглазеть на нее обнаженную? Наверняка, пахнет после душа цветочным гелем. А если еще и волосы остались чуть влажными! Ммм…

Ладно, я не такой эстет, каким хочу сейчас предстать перед сами собой. Хочу потрогать чуть выпуклый животик и без всего, даже прозрачных тряпок посмотреть на тяжелые грудки моей Софушки, затем нагло скользну взглядом вниз, в то самое место, которое она, конечно, попытается прикрыть руками. Я заставлю её убрать руки назад и сцепить в замок и буду смотреть туда столь долго, как захочу. Пусть смущается и краснеет сколько угодно. Но не дай Бог начнет разыгрывать драму и плакать, просуну ладонь и сожму в кулак всю промежность разом, чтобы вскрикнув от боли, забыла про слезы. Но все ж, надеюсь, до этого не дойдет. Софочка умная, и про слезы в моем доме предупреждена.

***

Дорогие читатели, приглашаю вас познакомиться с еще одной интересной новинкой из нашего литмоба.

Ульяна Дагова

Эльдар. Наследие прошлого

https://litnet.com/shrt/B9da

Глава 7.

Глава 7.

– Доброй ночи. Я зашел всего лишь пожелать тебе доброй ночи.

Софья вздрагивает, ее тело тут же кооперируется и она уже не лежит, свернувшись в клубочек, как секунда назад, а рывком привстает с кровати.

– Лежи-лежи. Я посмотрю на тебя такую, полюбуюсь…

Моя цель – не напугать ее, а так, разбудить тревогу за себя, за эту ночь, за следующие ночи. Страх – другое. Со страхом тоже интересно играть, но там секс другой, испуганно-принудительный. У него особенный вкус, который надо впитывать с особым настроением, и не со всеми женщинами он вкусный. Когда боятся, мои игрушки обычно имеют вкус терпения, дрожи, внешнего смирения, приправленный ненавистью ко мне, к себе. Только с этим нельзя перебарщивать, ненависть – очень острый ингридиент.

Со страхом нужно работать осторожно. Если игрушку долго мариновать в собственном страхе и только потом прийти к ней за сексом, приправой становится не ненависть, хотя она тоже, но там больше смирения, смешанного с равнодушием. И это уже не так вкусно, это уже не приемлю. Правда, так было только один раз, и игрушка была отправлена обратно домой, контракт разорван. Потому что не женщина стояла тогда перед глазами, а моя мать-терпила, что плакала по ночам, когда отец в соседней спальне драл очередную дорогую потаскушку. Плакать же, блять, легче, чем бороться, чем пытаться что-то делать. А потом жаловаться своему пятилетнему сыну:

– Только ты, сыночек, меня любишь и жалеешь…

А я что? Жалел, разумеется, слезы вытирал, жалел и начинал ненавидеть ее, отца, себя.

С Софьей я буду играть не на страхе, но на тревоге. Тревожности ей не занимать. А иначе зачем эти игры с самопожертвованием безо всякой видимой попытки отстоять себя, свою дочь? Выбрала наиболее легкий способ – перетерпеть секс со мной, мои прихоти. Ну, терпи, чё уж там, твой выбор.

Только ты ведь даже правила игры не знаешь и ошибаешься, если думаешь, что игра будет честной: я возьму твое тело против твоей воли, но ты будешь думать, что сама того захотела. Ты будешь ненавидеть себя, хотя должна бы – меня. Попробуем, Софочка? Делаю пару шагов к своей неидеальной игрушке.

– Ты же знаешь, что я не причиню тебе вред, никакого физического насилия, в договоре это есть, помнишь?

Софья помнит, все добровольно, а потому для нее тяжелее вдвойне. Отдаться добровольно или идти на все четыре стороны, оставляя Руслана один на один с его долгами – для нее это сложный выбор, хотя должен быть очевидным. В глубине души мне даже хочется, чтобы она разорвала все договоренности, разорвала это чертов контракт на куски, несмотря на страх за своего ублюдочного мужа. Ну же, крошка, давай. Контракт, конечно, останется в силе, ты в любом случае останешься моей, но так ты станешь для меня интереснее: слаще, но с перчинкой!..

Мои ожидания напрасны, как овца на заклании Софья согласно кивает:

– Да, я помню…

Как мне претит вот эта жертвенность, хочется рвать и метать, но я душу эти порывы на корню, иначе будет страх, а моя цель – тревога. Приближаюсь еще ближе, сажусь рядом, совсем близко. От нее действительно пахнет цветочным гелем для душа. И волосы еще влажные и оттого будто вьются: не женщина, а только распустившийся цветочек с еле заметным ароматом секса. Кладу ладонь на ее колено. Мелкая дрожь, но она не убирает мою руку. Веду ладонь выше, туда, где полы и так коротенького халата заканчиваются, где еще пару сантиметров – и можно нащупать трусики.

– Сними халат. – Не прошу, но требую.

Моя ладонь там же, не убираю, но и не двигаю выше. Ее руки дрожат – совсем чуточку – и выполняют мой приказ. Впитываю ее мурашки, второй рукой поглаживаю ее запястье, это не ласка, нет, хочу убедиться, что пульс участился. Мои губы сами приподнимаются в улыбке – так и есть, скачет, словно бешеный, губы тоже чуть приоткрылись, чтобы выпустить в этот мир горячее, чуточку прерывистое дыхание. Так вырывается наружу страх перед неизвестностью – совсем маленький, даже не страх, а то, чего я добивался – тревога.

Наконец, халат снят, и одиноко валяется сбоку от Софьи, она даже ткань не отпускает. Кажется, малейшее неосторожное движение с моей стороны, она схватится за нее и прикроется этим халатиком – пародией на одежду.

– У тебя есть дочь…

– Да, – подтверждает Софья. Разговор ее чуть успокаивает, но она еще не знает, к чему я веду.

– Как минимум, это значит, что ты не девочка… – Моя ладонь прохаживается по ткани трусиков и останавливается месте, чуть ниже, где начинается резинка трусиков – уже не тех панталонов, но и не слишком открытых. Спокойствие снова сменяется нервозностью, тема для Софьи скользкая, опасная.

– Да, шепчет она, – краснеет, смущается, словно это не естественно.

– И ты добровольно пришла ко мне. Тебя ж никто не заставлял платить за долги того, кто по идее сам должен бы быть твоим защитником и опорой…

Софья смущается еще больше, из нее вырываются отдельные звуки, но вложить в них какой-то логический смысл у нее не получается. Тем более я, воспользовавшись ситуацией, резко притягиваю ее к себе, усаживаю лицом ко мне и захватываю ее сосок к себе в рот. Аромат цветов смешивается с ароматом женщины, не позволяю этой дурманящей смеси туманить голову, всего лишь с удовольствием играю с ее горошинами: одна во рту, другая между моими пальцами. Это самый сладкий момент, он самый наполненный мурашками – то ли от страха, то ли от тревоги, то ли от возбуждения – а точнее они все здесь смешаны.

– Ты дрожишь…

Софья ничего не отвечает, но дрожь только усиливается, второй сосок все еще в плену моих пальцев, которые сжимают, причиняют легкую боль – ровно до такой степени, когда стон просится наружу, но женщина еще может удержать его в себе – если хочет, разумеется. Софья хочет. Я не слышу стон.

– Дрожишь, потому что боишься или что-то другое?

Ответа снова нет. Подозреваю, что она сама не знает. Потом, когда я уйду, она будет вспоминать эти минуты и думать, что все же это был не страх – не было причин бояться до дрожи. Будет думать, что ее возбудила ласка злодея , то есть мои прикосновения. Вряд ли будет думать о том, что причина в физиологии. Сильная тревога и возбуждение очень похожи, мозг путает и часто принимает одно за другое, что мне очень, очень на руку. Трогаю пальцами губы. Смотрю в глаза. Софья не боец. Не пытается убежать. Не ударяет по моей щеке. Как овца, терпеливо ждет своей участи и моего решения. Блять, это не в твою пользу, малышка. Знала бы, как я не люблю терпил, как я их ненавижу. Еще сильнее трогаю ее губы, наклоняюсь ближе, прикасаюсь губами к ее губам, но не целую:

Глава 8.

Максим

Ладони сжимают нежную кожу на животе, он чуть-чуть выпуклый – не безобразно толстый, а слегка, будто для моего удобства, такой мягкий, белый. Скольжу пальцами вниз – поглаживаю гладко выбритый лобок, розовые половые губы, чуть углубляюсь, слежу за дыханием своей желанной игрушки. Дышит прерывисто и горячо, а внутри нее уже чуть влажно. Забираюсь еще глубже, выныриваю, чтобы погладить камешек, где сосредоточены ее желания – самые тайные, пошло-откровенные. Знаю, что сдерживает стон, нажимаю на клитор чуточку сильнее, сразу ныряя пальцем туда, где влаги уже стало больше. Постыдный для Софьи стон невозможно сдержать, он ласкает уши, взрывает член.

Нетерпеливо поворачиваю игрушку на живот. Идеальная спина, круглые ягодицы действуют на член еще больше, чем ее стон. Чувствительным шлепком по ягодицам намекаю, что далее намерен действовать более интенсивно, что время предварительных ласк и медленно-дразнящих шалостей позади. Глажу крупные мурашки на аппетитной попе, провожу ладонью по члену и, следуя своим низшим базовым инстинктам, пронзаю им Софочку – безжалостно, безо всяких ожиданий типа «пусть привыкнет к размеру». Снова стон, в котором отражаются легкая боль и предвкушение удовольствия, отдаю назад, почти полностью выхожу из сладкого места Софьи и вновь его заполняю, вырывая еще более громкий стон – нетерпеливый, требовательный. Вновь оставляю после себя сладко-болезненную пустоту. Секунду медлю, всего секунду, и, к моему удивлению, Софья сама двигает назад, бесстыже насаживается, еще более бесстыже вертит ягодицами. Требовательная, жадная, горячая. Не совсем понимаю, почему она пинает мои ноги, как вообще умудряется это делать в плену нашего сладострастного соития, шлепаю в ответ по ягодицам, но в ответ получаю еще один мощный пинок и… просыпаюсь. Софья лежит рядом. Как я и велел, спит в одних трусиках, лицо раскрасневшееся, что-то стонет во сне, нога закинута ко мне на спину – она-то меня и разбудила. Осторожно убираю ее ногу и иду в душ.

С неудовольствием вспоминаю наши совместные вечера и ночи. Вот со всем моя игрушка справляется на отлично. Вот уже неделю у меня полезные и сытные завтраки, идеальной накрытые ужины, хотя ничего такого я от нее и не требовал; не слышу от Софьи никаких истерик, никаких требований. Нахожу ее то в библиотеке, читающую и улыбающуюся или трогательно злящуюся на какого-то книжного негодяя, то она рисует в своей спальне по номерам. Но как только хочу приучить ее к своей постели, что-то идет не так.

Контракт Софьей не нарушен, мне нечего предъявить. Мой сценарий работает, я отличный режиссер и сценарист, да и актером во всех этих играх всегда был отличным. А может, я перегорел, ну их, эти игры, отпустить ее и жить как раньше: бизнес, спортзал, бар, спокойный сон, после которого нет надобности остужать себя под холодным душем, полноценный секс, потому что то, что я делаю с Софьей не приносит удовольствие ни мне, ни ей. Не приносит удовольствие – это, конечно, я переборщил, тело-то как раз тащилось и кайфовало вовсю.

Софья с тревогой ждала чего-то, по ее мнению, ужасно страшного каждый раз, когда я заходил в ее спальную комнату. Не боролась со мной. Не прогоняла меня. Смирившаяся со своей участью овца она и есть овца.

В тот вечер я был особенно зол. Потому что постоянный контроль на работе начал надоедать, потому что новые партнеры оказались не такими надежными, потому что их косяки приходилось разруливать мне; потому что тех, кто косячил, я наказываю. А это не совсем приятно и мне самому. Потому что глоток виски обжег горло и разбудил во мне что-то дикое, необузданное. И это необузданное требовало Софью, стонущую подо мной. И на этот раз очень даже правомерно ее тревога была смешана со страхом. Я бы тоже на ее месте боялся себя.

И если вот игр с ее тяжелыми грудями она перенесла достаточно хорошо, привыкла к ним за три дня, то дальнейшее для нее было за гранью. Рывком снял с нее трусы, смочил пальцы в собственной слюне и, возможно, грубовато проник к ее дырочке. Слегка ударил ладонью по внутренней стороне бедра, когда она постаралась сжать ноги. Массировал ее умело, чередуя нежность и грубость. Как бы Софочка была не против, физиология взяла свое, небольшая порция смазки оказалась и на моих пальцах тоже.

– Оближи, – приказал ей, приближая липкие от смазки пальцы к ее губам. И вот тут губы моей игрушки задрожали всерьез, глаза стали стеклянными от непролитых слез.

– Не хочешь? – спросил я нарочито по-доброму.

– Нет, – с надеждой и очень-очень тихо прошептала Софья.

– Тем хуже для тебя. И лучше для меня, – таким же добрым голосом продолжил я. – Ты же помнишь контракт?

Утвердительный кивок головы Софьи, и потом я предложил игрушке другое:

– Не хочешь мои пальцы, оближи его. А потом возьми так глубоко, как только можешь.

Мои действия и возбужденный член перед самым лицом игрушки не должен был оставлять сомнения, что ей предстояло сделать. Мне пришлось надавить на Софью. Во всех смыслах. Ей не оставалось выбора. Точнее, если б она была не овцой, а борцом, все, конечно, было бы по-другому, но что есть, то есть, игрушке пришлось отсосать мне. Это было не искусно, не красиво, не мастерски, десятки девиц до нее это делали в разы лучше. Более того, это был едва ли не самый худший минет в моей жизни и с точки зрении техники, и с точки зрения вкладываемых эмоций. Но мой член посчитал по-другому и бурно излился на ее груди и живот горячим семенем. И еще минут тридцать я не пускал свою игрушку в душ, заставляя лежать около меня, пока я не усну. Потому что если б она пошла в душ и я заметил бы, что она там плачет, притащил бы обратно в постель и сделал бы с ней что похуже – то, за что она бы меня никогда не смогла бы простить и кончать со мной. А так у меня еще оставалась надежда сломать ее до конца, довести до того, чтобы она поняла: под ее белым пальто прячется такая же шлюха, как и в других женщинах. А потом бы пусть катилась куда ей хочется. За Руса бы я тогда рассчитался, а о ней и думать бы забыл на следующий день.

Глава 9.

Глава 9.

Софья

Спасительный душ. Он становится доступным не сразу. Этот тиран, извращенец, придурок и худший из худших Архипов Максим запретил сразу бежать в душ, видимо, посчитал, что его драгоценная сперма должна впитаться в меня. Это фетиш? Как называется такое извращение, это худшее из худших извращение? Все в нем худшее, весь невыносимый, дал надежду, что не будет между нами близости, хотя бы пока, а сам…

Раз пять почистила зубы, и все равно вкус его спермы будто бы каким-то флером остался на кончике языка, а в нос продолжает ударять ее терпкий запах. Знаю, что мой нос глючит, и все равно не могу избавиться от его запаха, от ощущения горячей спермы на языке. Кажется, что они будут меня преследовать всегда.

В худших кошмарах я представляла, что мне придется терпеть близость Максима Архипова: либо возьмет силой, либо просто отстранюсь: зажмурю глаза и пусть делает, что хочет. Моя цель, чтобы быстрее простили долг моему мужу, и дочке не грозила бы опасность. Я бы смогла это вынести, пусть такой ценой, но я бы смогла спасти свою семью, нашу любовь, нашу дочку. На деле же получилось всё намного хуже, чем я представляла. С одной стороны, Максим растаптывал меня грязными ботинками, с другой – от мужа никакой поддержки. И последнее ранило. Равнодушие Руслана убивало.

Я лежала на кровати, прикрыв глаза: так легче прогонять непрошеные слезы. Максим ясно дал понять, что не терпит их, и давать ему повод для еще большего унижения не хотелось. Я б наревелась в душе, смыла бы с себя его следы, его сперму, чище бы не стала, конечно, но видимость, иллюзия чистоты частично успокоили бы. Не знаю, какие еще извращения в его больном мозгу дали о себе знать, но ведь он и туда запретил идти.

Среди всех эмоций, пожалуй, самое худшее – омерзение, отвращение. Я не ненавижу тараканов, пауков, колорадский жуков, они мне омерзительны. Если б я только прикоснулась к ним хотя бы кончиком пальцев, верещала бы на всю округу. Максим молодец, благодаря ему, теперь нечто подобное я ощущаю и по отношению к самой себе. Противна самой себе, где-то внутри обжигает ненавистью к Руслану, а Максима, Максима, кажется, я ненавидела всю жизнь, даже когда еще не знала. И плескаясь в самой глубине ненависти и презрения, отвращения и мерзости, я задыхалась, забывала базовые навыки – как дышать.

Стараюсь успокоить себя. Считаю вдох и выдох. Способность дышать возвращается, но дыхание рваное, горячее, будто внезапно свалилась от гриппа.

Ищу себе оправдания. Проговариваю их про себя. Да, я сделала это. Если бы не сделала, контракт был бы разорван. Рус прекрасно знал, на что мне придется идти ради него. Всё пройдет. Мы забудем это. Я забуду это. Не сразу, но стеру из своей жизни, очень буду стараться. Нет, успокоиться не получается. Все неправильно. Все не так. После такого – отношения не восстанавливаются. После такого отношения выкидываются в мусорку, на самое дно, чтобы даже там никто не видел, потому что это не отношения, а нечто тошнотворное. И поняла я это вот только-только. Меня реально мутит, но не решаюсь идти наперекор Архипову, просто лежу рядом, прикрыв глаза. А как только он выходит из комнаты, бросаюсь в душевую.

Плакать уже не получается. Слезы бы принесли хоть какое-то облегчение. Смотрю на свое отражение в зеркало в шикарной ванной комнате Архипова. Все та же, но другая. Рус был моим первым мужчиной, Рус был моим мужем, рядом с которым я мечтала прожить всю жизнь. Не маленькая девочка, знаю, что в жизни всякое случается, что может быть такое, что в моей жизни появится другой мужчина, и он тоже прикоснется к моему телу. Но сегодняшний кошмар мне не мог даже присниться. Максим отымел грубо, невыносимо больно – не физически, но ощущение того, что внутри меня кто-то плачет от боли прочно засело и никуда не уходило. А еще больнее осознавать, что это только начало. Если он так сделал сейчас, что будет дальше? Нет, не надо, не говорите, вообще не хочу знать, что будет дальше. Опять судорожно хватаюсь за телефон.

– Руслан! Русла-ан!! Русла-а-ан!!! – вою в телефон, не умея сразу подобрать слова. – Я не могу больше оставаться в этом доме. Пусть будет другой путь отработать твой долг. Продадим квартиру, бог с ней, машину продадим, возьмем в долг, оформим кредит. Миллионы семей живут в съемных квартирах, мы тоже сможем, пожалуйста…

Я начинаю ненавидеть Руслана, потому что он успокаивает, но при том такой спокойный. будто я ему рассказываю, что меня начальник отругал на работе за ошибку в отчете.

– Ну Макс же не причинил тебе физический вред, это в договоре оговаривалось, я точно помню?

Рус не может понять, что его Макс сделал гораздо хуже. Я не хочу об этом вспоминать, не хочу никакого повторения. Делаю маленькую попытку уговорить его понять меня:

– Я еду домой. Я не могу, Рус… Я переоценила, насколько далеко могу зайти, помогая тебе рассчитаться с долгами…

Тон Руса меняется. Или мне так кажется? Даже если не меняется, он не имел права так говорить, так давить. А он давил, очень больно давил:

– Милая, ты же знаешь, если сейчас пойти наперекор Максу, меня посадят, все наше имущество будет конфисковано, твоя работа в детском саду, которой без году неделя – она вообще не о чем. У нас нет бабушек и дедушек для Юленьки, ее легко заберут в детский дом. Ты же этого не хочешь?

Бросаю трубку. Нет слез. Нет сил. Одна пустота. То чувство, будто очутилась посреди грязи и мусора и на сотни километров вокруг никого нет – никого, кто бы мог подержать тебя за руку. Хотя почему нет? Появляется один. Ужинать с которым в его доме входит в одну из моих обязанностей. Не знаю, какой еще грязи от него ждать. И она не заставляет себя долго ждать:

Глава 10.

Черная бэха осторожно въезжает в наш двор новостройки. Водитель негромко спрашивает, удобно ли мне будет, если завтра он заедет за мной около девяти. Очень хочется сказать, что да, если это будет не девять утра, а девять вечера, и не завтрашнего дня, а скажем так, с отсрочкой около пятнадцати тысяч дней: этого бы мне хватило насладиться жизнью без Макса. Но во-первых, водитель не виноват, что его шеф придурок и извращенец, каких поискать, а во-вторых, дойди они до Максима, тот явно не оценил бы моё чувство юмора, да и нет там ничего комического, если честно.

Сердце дрожит в груди. Обида на Руслана задвигается куда-то в дальний уголок. Насыщенный день, наверное, затмил мой разум, двигаюсь в сторону круглосуточного маркета, расположенного в соседнем доме. На карточке есть совсем немного денег на “черный день”, ничего страшного, если куплю немного вкусного для Юленьки: закидываю в корзину йогурт, шоколад, пирожные. Чуть задумавшись, покупаю еще курицу ,чтобы сварить свежий суп для дочки: вряд ли Рус придерживался правильного питания для детей. Чувство вины сжимает горло, это наши разборки, это наши дела, наши проблемы и ошибки, а страдает моя Юленька.

Все внутри странно трепещет, будто я лет на десять покинула свой дом. Оттого медленнее, чем могла бы плетусь к родному дому, родному подъезду. Краем глаза замечаю, что бэха отъезжает только в тот момент, когда я прикладываю электронный ключ к домофону.

Я люблю наш дом, люблю даже подъезд и двор. Комплекс сдан сравнительно недавно, мы сюда переехали практически за пару месяцев до появления Юленьки на свет. С пузом почти до носа я с Русом ездила по магазинам, чтобы одну комнату превратить в детскую, чтобы закупить милые интерьерные вещички, сажала цветы. Некоторые вещи типа утепления балкона Рус уже доделывал, пока я лежала в роддоме. Может, Рус и прав, что нельзя продавать наше родное гнездо? Конечно, прав, только вся его правота летит в тартарары, если на противоположной чаше весов стоит Макс. Ну нет, у меня есть время до завтрашнего утра и я не буду тратить его на Архипова. Хочу к Юленьке. Смотрю на часы. Если без меня ее режим не сбился, то через пару часов она уже будет спать, так что каждая минута на счету. Словно прочитав мои мысли, лифт останавливается на нашем родном десятом этаже и я нажимаю на звонок.

Юленька висит на мне как обезьяна, удивленно-радостно восклицает:

– Мама пришла! Мама! Папа, смотри, мама пришла!

Малышка просто светится от счастья, на глаза наворачиваются слезы, я понимаю, что вот именно ради нее я могу выдержать все, даже Архипова. Ему не удастся меня сломать. Потому что вот она – моя сила, дергает меня за брюки и лезет в пакет со вкусняшками. Нацеловав ее щеки и носик, обещаю еще больше поцелуев после того как помою руки. Слышу как моя зайка теперь прыгает возле папы:

– Папа! Мама пришла! Надо чай ставить, папа!

Ни на минуту не выпускаю свою Юленьку из объятий, пытаюсь понять, какие изменения в ней произошли, что научилась делать, одновременно в голове тысяча тревог: вовремя ли ела, не обижали ли в садике, приходил ли папа целовать перед сном, тепло ли одевалась на прогулках. Но молчу: столько негативного стало в моей жизни, что спрашивать мало-мальски неприятное не тянет вообще.

А вот Рус, кажется, так не считает. Его приветствие... оно какое-то нетерпеливое, не покидает ощущение, что он что-то хочет спросить, сказать, но мнется. Наконец, отсылает Юлю в комнату, поставив какую-ту игру на своем телефоне – новая привычка, и я не в восторге от нее и – другого слова не подберешь – набрасывается на меня с вопросом:

– Что произошло? Если ты учудила, если ты ушла, проявив характер, Софья, я сейчас же набираю номер Архипова, и ты извинишься перед ним и поедешь обратно...

Я понимаю, что слова – это звуки, они колеблют воздух, это просто звуковые волны, без цвета, без вкуса, без запаха. Но вот именно эти слова Руса почему-то нарушают эти правила. Они цвета осенней грязи. Имеют металлический привкус. И от них отдает мерзкой гнилью.

Я хочу возразить Русу, хочу спросить, а если я ушла по уважительной причине: вдруг Архипов бил меня, вдруг он унижал меня, что вообще-то и не ложь совсем, тогда мой муж тоже уверен, что я должна извиняться?

Но не спрашиваю. Потому что ответ будет таким же: грязным, металлическим, мерзким.

– Чай скипел. Юля хотела, чтобы мы всей семьей пили чай и ели пирожные.

Делаю вид, что не замечаю тяжелый взгляд Руса и тянусь за чашками.

*****

Дорогие мои! Встречайте еще одну историю нашего литмоба

от автора

Франсуаза о'Лик (Фр.Олик)

Его отец – мой бывший

https://litnet.com/shrt/Gx0_

Глава 11.

Вроде бы все налаживается. Вроде бы...

Рус, после того как узнал, что ничего я не «учудила» перестал гипнотизировать холодным взглядом и даже делал какие-то попытки сблизиться. Юлечка так и норовит забраться ко мне на коленки, рассказать что-то секретное из своей садиковской жизни, это расслабляет, это успокаивает, дарит надежду на будущее. Мое солнышко лезет обниматься даже тогда, когда ее глаза уже откровенно слипаются. Отвечаю твердое «да», когда она спрашивает, с ней ли я сегодня буду спать, и мы отправляемся вдвоем чистить зубы. Дочку отрубает практически сразу, как ее голова касается подушки, но она далеко не сразу выпускает меня из своих объятий: маленькая ручка трогательно обвивает мою шею, а одна нога запрокинута на мой живот.

Завожу будильник пораньше, чтобы успеть приготовить и суп, и пирожки для Юленьки, обнимаю свое сокровище, еще раз покрываю поцелуями ее голову, лицо, ушки, ручки, стараюсь отодвинуть куда подальше все тяжелые мысли и уже почти погружаюсь в дрему, как чувствую, как кто-то теребит мою руку.

– Рус, что ты тут делаешь? Напугал меня, – возмущаюсь я.

– Тс-с-с, – прикладывает Рус палец к губам. – Софья спит, тише.

Рус жестом приглашает за собой, и я вижу, что на кухонном столе одиноко стоят два бокала с красным вином, шоколад, который я купила и орешки. Непонимающе пожимаю плечами:

– Рус, ну зачем ты… Не праздник же. Да и спать очень хочется.

– Только по бокалу и вина и спать, я уже постелил в нашей спальной. Ты уже приняла душ? – Рус целует печи, ладони скользят в области талии, готовые в любую секунду скользнуть вниз.

И все это выглядит такой дешевой агрессивной романтикой, что из меня вырывается нервный смешок. Рус же продолжает:

– Хочу тебя. Вся такая сладкая, как же я соскучился, Соф…

Снова горло щекочет нервный смешок:

– Судя по тому, как ты меня встретил, ты должен был уложить меня спать одну и велеть набираться сил для Архипова.

Знаю, что язвлю, но должна же и я как-то показать, как мне больно. Рус не понимает, продолжает обнимать, прижимать, убираю его руки, которые начали оглаживать ягодицы:

– Это у тебя не был секса неделю, Рус. А у меня был. Представляешь? И мне пришлось делать все, что хотел от меня Архипов. Это было и сегодня, Рус! Ты реально хочешь, чтобы утром я была с ним, а вечером – с тобой? Ты серьезно?

Хочу добавить, что моей заветной мечтой после того, как все закончится, будет, чтобы никакой мужчина ко мне не прикасался, но не могу, слезы душат. Не хочу их показывать мужу, спешу в ванну, включаю душ и реву… Не знаю, сумел ли Рус понять степень моей боли, уровень моей обиды. Не удивлюсь, если не понял. Поэтому жалею себя и вместо себя, и вместо него. Очень жалею. Слез не жалею. С некоторых пор они роскошь для меня, доступные только в своем доме. И внутри меня болью отзывается одиночество, такое мрачное, такое холодное, которое я никогда не ощущала. Будто и нет у меня ни мужа, ни дома, ни будущего. Один лишь лучик надежды на всем белом свете, и тот забылся сладким сном в кроватке. Спешу к нему. Обнимаю. Целую. Такая маленькая. И только она и может дать силы пережить кошмары ближайших месяцев. Еще раз целую Юленьку, усталость заставляет прикрыть глаза, но сон еще долго не погружает в свою целительную глубину.

Глава 12.

На плите суп, приготовленный рано утром и еще не успевший остыть до конца. А на сердце – холод. Если бы нам с детства не внушали, что в аду горячо, я бы сказала, что это адский холод. Потому что природный – он колючий, больной, но он же и замораживает, затупляет боль; в конце концов, он может заставить уснуть, а от холода на сердце не было никакой надежды на спасение.

Юленька вполне ожидаемо попросила, чтобы в садик отвела ее я. С радостью иду на поводу у дочки. Несмотря на то, что Рус предлагает за пять минут подвезти на машине, я готовлю санки, далее ищем Юлькины любимые розовые варежки и прибегаем в группу почти запыхавшимися в числе последних.

Переодеваю свою куколку в платье с единорожками, застегиваю сандалики, поправляю косичку и мы оба стоим, оторваться друг от друга невозможно. У Юли на глазах слезы, я свои почти успешно прогоняю, мне нельзя плакать.

– Ты меня не заберешь, – скорее утверждает, чем спрашивает дочка.

Язык не поворачивается ответить «Нет», но и обман был бы слишком жестоким. Обнимаю ее крепко-крепко. Пытаюсь объяснить, чтобы моя крошка поняла:

– Малыш, у нас с папой небольшие проблемы. Чтобы их решить, надо много-много денег, я очень стараюсь, чтобы они побыстрее появились и много работаю.

– Пусть папа старается, – куксится моя девочка.

Утверждаю, что он тоже старается, хотя в душе в это время обзываю Руса всеми плохими словами, которые только я успела узнать за свою жизнь. Надо быстрее поменять тему, пока мы оба тут не развели влагу.

– Кстати, а наш волшебник до сих пор охраняет твою полку?

У нас с Юлей есть секретный волшебник – маленький растрепанный тряпичный домовёнок, и с первого дня в детском саду, он прячется за одеждами в шкафчике. Его надо вытаскивать и гладить по лохматым волосам, и тогда он забирает грусть себе и колдует, чтобы время шло быстрее и Юленька, соответственно, тоже попала домой быстрее. Этот волшебник сослужил нам хорошую службу в период адаптации в саду и мог помочь сейчас.

– Ой… – Юля вытирает слезы, и они исчезают, словно их и не было, хитро улыбается. – У меня другой помощник.

Дочка лезет в глубину шкафчика и вытаскивает Барби и Кэна.

– Смотри, – доверительно сообщает она мне, а я отмечаю, что звук «р» выходит будто уже лучше и сразу кинжалом пронзает сердце мысль, сколько важного я пропускаю, как дорого мне обходятся долги мужа. – Когда мне что-то надо, я держу куклы в руках. Я – это Барби. Я прошу это у Кэна. И Кэн обязательно должен выполнить все мои желания.

Неприятное чувство накатывает волной, но о нем я подумаю позднее. Новая идея с куклами-волшебниками меня не особенно радует, и откуда только взялась такая фантазия? Не время распроссов, воспитательница уже собирает детей в круг.

– Какие красивые куклы тебе папа купил, – обнимаю Юленьку, и мягко подталкиваю в группу. Малышка жмется, не хочет идти, обнимает.

– Это тетя Ира, а не папа.

Не знаю ни одной тети Иры, которая могла бы покупать моему ребенку куклы, и холодная тревога снова и снова трогает мое сердце своими безжалостными руками-щупальцами. Качу обратно домой пустые санки, потому что уверена, что Рус приедет за дочерью на машине, забудет про дочкины любимые сани, незачем лишний раз давать повод для слез моей маленькой принцессы. За последнюю неделю наступила настоящая зима, где-то на обочинах она радует пушистыми сугробами, мерцающими на утреннем солнышке миллионами бриллиантов, но на проезжей части зима превратилась в тонко размазанное грязное месиво.

Думаю, как же много изменилось в нашей семье за всего одну неделю. Кажется, если я приеду сюда еще через неделю, две, три – и увижу не семью, а ее руины, которые восстановлению не подлежат. Я не знаю, эти дурные мысли появились благодаря интуиции или, наоборот, мысли материальны, но никогда я еще не была так близка к истине. Я тогда еще не знала, но чувствовала, что с настоящим грязным месивом мне только придется встретиться. Потом, беспросветными ночами, я буду вспоминать сегодняшний день, и буду понимать, что все, что было нашим – семья, уют, доверие, любовь уже начинали рушиться, и только розовые очки, которые упорно не хотели сниматься, не давали полностью это осознать. Да и Руслан умел нажать на больные точки, массировать их до тех пор, пока не получал желаемое. Так было и этим утром.

– У Юли очень милые новые куклы. Кто эта тетя Ира, которая учит ребенка представлять себя Барби и выпрашивать у Кэна исполнения своих желаний?

Я никогда не позволяла себе такой тон при разговоре с Русланом. Но горечь осознания того, что вечером, да и завтра, и послезавтра не увижу Юленьку, что к нам домой приходит какая-то тетя Ирина, что я будто лишняя в нашем доме, даже не так, отдана какой-то мрази на забаву, лишь бы Руслан жил без забот заставляет трястись от гнева. В любой другой день и Рус бы поставил меня на место не то что словами – одним взглядом – я помню, я знаю. Но сейчас ситуация совершенно другая. И за мгновение Рус превращается в другого – такого, каким за мной ухаживал, когда я еще училась в университете, – заключает в объятия, позволяет выплакать накопившиеся обиды, гладит по спине, целует руки.

– Тетя Ира – это моя тетя. Да, она приезжает редко, но вот услышала, что у племянника неприятности, и решила навестить, подарки Юльке принесла. Глупыш, ну что ты себе придумываешь? Это все нервы, просто тебе больше всех досталось в этой истории, моя хорошая, любимая. Не забывай, что после черной полосы обязательно будет белая. А то, что ты сделала ради меня, я никогда не забуду. Никогда, малыш, слышишь? И если когда-нибудь ради тебя мне придется свернуть горы, я это обязательно сделаю, моя любимая, хорошая, единственная. Что касается Архипова. Да, есть на свете вот такие больные ублюдки, и я сделаю все, чтобы в будущем от таких никто в нашей семье не зависел. Пойдем завтракать. Я спустился вниз в пекарню и купил твою любимую булочку, слоеную, с вишней.

Глава 13.

Чувствую себя уязвимой. Я и так перед Архиповым чувствую себя беспомощной мышью, а сегодня это чувство ещё больше усугубляется. Нервы, нейроны напряжены так, что если нечаянно чуть-чуть натянуть или капельку задеть их, что так любит делать это чудовище, то все внутри меня рассыпется, в лучшем случае останется оболочка. Впрочем, Максима это вполне, мне кажется, устроит: ему нужно моё тело, а не моя душа, так ведь?

Вздыхаю. Ещё утром чувствовала себя почти счастливой, знала, что с Юленькой расстаёмся на неделю, но всё равно таяла от её улыбки, звонкого голоса, растекалась счастливой лужицей, не могла не улыбаться в ответ, что-то холодное внутри меня таяло... А сейчас, в холодном особняке Максима Архипова не осталось и следа от того тепла и заботит только одно: лишь бы он не набросился на моё тело сразу по приезду: я не готова, не готова абсолютно, не сейчас.

У меня нет с собой груза, чемодана, только сумочка, но водитель сопровождает до дома, где я облегчённо вздыхаю, так как Архипов встречает в белоснежной рубашке и классических брюках: явно куда-то уходит.

– Доброе утро, Максим, – стараюсь вежливо его приветствовать.

– Привет. Перевел половину суммы долга на счет твоего мужа. Дальше все будет зависеть от тебя.

Весть, наверное, хорошая, и я должна обрадоваться, но нет, нет никакой радости. Даже наоборот, откуда-то из глубины просыпается злость на Руса. Мои эмоции прекрасно считываются, Максим их отлично видит. И, естественно, не забывает уколоть:

– А личико-то хмурое, даже не скажешь, что к мужу ездила...

– Я ездила к дочери, – еще более хмуро отвечаю ему.

– Так муж-то в доме тоже имеется в наличии, неужто не успокоил, не приласкал?

Надо было в лицо ему бросить, что не его собачье дело, что не обязана отчитываться перед ним. Но вместо этого ведусь на дурацкую провокацию и менее сдержанно, чем хотелось бы отвечаю:

– Ты думаешь, я могу с утра с тобой, а вечером как ни в чём не бывало лечь к другому мужчине, даже если это муж? Да я не знаю, когда и как вообще отмоюсь от всего этого! Я понимаю, что ошиблась, этого не должно было быть, не должно!

Стараюсь взять себя в руки. Это всё нервы. Это из-за них я срываюсь на крик. Голос противным звоном остаётся звенеть в пустоте комнат, а может и в пустоте сердец. Хочу увернуться, когда Архипов поглаживает мою щеку ребром ладони:

– Тише, куколка, тише. Я рад, что ты хранишь мне верность...

Это издевательство? Ещё какое! Ладонь прожигает кожу на щеке. На первый взгляд невинный, а на самом деле предпринятый исключительно, чтобы показать моё место жест вызывает бурный протест. Сама не замечаю, как моя рука оказывается на его, хочу с силой, что придаёт злость отбросить её в сторону, подальше от меня, подальше от моего тела, даже если она прикасается только к щеке, но неведомым образом ему удаётся перехватить мою руку. Крепкий захват, а потом почти бережно опускает её вниз.

– Ну раз руки у тебя такие проворные, сильные, давай найдём и для них занятие.

Что? Ты же куда-то уходил, вот и уходи, да побыстрее. Уверена, что впереди целый день и на твоем пути встретятся не одна и не две девицы, готовые занять с тобой свои проворные руки.

Естественно, это говорю не вслух. Глазами-пешками смотрю на него, почти готова умолять, чтобы эта была шутка.

Шаг.

Второй.

Максим вплотную приближается ко мне. Аромат дорогого мужского парфюма щекочет ноздри, в этом запахе я вижу ещё одну изощрённую ласку. Все, что касается Архипова, кажется изощрённым и извращённым, всё, что касается Руса – злым, неправильным, холодным. И посреди этих двух зол, среди которых нет меньшего, оба чудовищно огромные, стою я, нет, не белая и пушистая, а потерянная и испачканная. И только глаза мои Юленьки, её голос, мягкие волосы помогают помнить, что мир добр, что надежда на хороший финал в этой ужасающей истории есть.

– Так как насчёт рук, куколка?

Голос Макса возвращает в реальность, не время и не место погружаться в философские мысли.

Не знаю, что отвечать, если откажу – тыкнет носом в договор, а малейший намёк на секс кажется таким пошлым, таким сейчас неправильным. Я застываю, словно статуя. Я не мастер в остроумных высказываниях, у меня нет блестящего чувства юмора, чтобы как-то избежать какого-то действа с руками.

– Э-эй, – Максим тянет мой подбородок наверх, заставляет смотреть в глаза. Непроизвольно отшатываюсь, гадая, как низко я ещё могу пасть, отрабатывая долги мужа.

– Я имею ввиду – галстук завяжешь?

Галстук? Он хотел только этого? Вздох облегчения срывается с груди, прежде чем я успеваю взять организм под контроль. Но я честна перед самой собой: то, что сейчас происходило – часть игры Максима. За те десять минут, что здесь стою, я чувствую себя выжатым лимоном. Единственное, что даёт силы, это понимание, что Максим сейчас уйдёт, я останусь одна, приведу себя в порядок во всех смыслах этого слова.

– Я приду вечером около шести, до этого тебе позвоню, будь готова.

Я не хочу снова включаться в эту игру. Не хочу накручивать себя мыслями о том, к чему я должна быть готова. Поэтому легко соглашаюсь: