Ты будешь гореть в аду.

Пролог.

Анна.

«Тот клиент в углу кофейни смотрел на тебя слишком долго. Я пробил его по базе — у него две административки за хулиганство. Я подождал его на улице и объяснил, что к тебе подходить не стоит. Теперь он не вернется.»

Какая забота, а сообщение за неделю... Тридцатое? Активничает, в последнее время.

Я прикусила губу, подавляя нервный смешок, и быстро смахнула уведомление влево. Экран смартфона погас, отразив собственное лицо — бледное, с тенями под серыми глазами, которые я тщетно пыталась скрыть за длинной челкой.

Я знала, о ком он пишет. Тот тип в засаленной кепке действительно сверлил меня взглядом два часа, прихлебывая остывший американо. Было неуютно, но в мире официанток липкие взгляды — это просто часть интерьера, как шум кофемашины. А вот «объяснение» на улице от сталкера — это было куда масштабнее.

Я достала из кармана передника пачку, пальцы привычно нащупали зажигалку.

Задолбал — не то слово, подумала я выходя на задний двор. Ты ведь хочешь, чтобы я чувствовала себя слабой. Чтобы я оглядывалась и искала защиты в твоих сообщениях, да, мой невидимый рыцарь?

Я щелкнула зажигалкой. Огонек дрогнул на ветру, подсветив профиль. Я знала, что он сейчас смотрит. Возможно, через объектив с кратностью, позволяющей пересчитать ресницы. Или через камеру наблюдения на углу магазина электроники, доступ к которой у него явно был.

Я сделала глубокую затяжку, специально выпустив густое облако дыма прямо в сторону темного внедорожника, припаркованного в тени лип. Я не видела его за тонировкой, но чувствовала, как там, внутри, скрипят его зубы.

— Ну же, — прошептала едва слышно, стряхивая пепел на мокрый асфальт. — Напиши мне, как это вредно. Напиши, что я пахну табаком, что ты переживаешь.

Мне уже не было страшно. Точнее, страх давно трансформировался в азарт. Родители не замечали, что я не сплю по ночам. Они не замечали, что их дочь превращается в натянутую струну. А этот... этот замечал даже новую заколку.

Я достала телефон и, глядя прямо в сторону его машины, быстро набрала сообщение в пустоту.

«Ты ведь не просто так его пробил, верно? Ты хочешь, чтобы я знала: полиция — это ты. Но кто защитит меня от моего защитника?»

Я удалила текст, не отправляя. Слишком рано раскрывать карты. Пусть и дальше думает, что я — напуганная овечка, которая вздрагивает от каждого вибрации в кармане.

А ведь поначалу я действительно верила в случайности.

Первый «звоночек» прозвенел полгода назад. Я вернулась домой после тяжелой смены, голодная и злая, обнаружив в холодильнике только засохший сыр — мама снова «забыла», что я существую. А через десять минут пришло сообщение: «Ты плохо ешь, Аня Забери пакет у консьержа». Там был теплый крафтовый пакет из дорогого ресторана. Мой любимый салат с креветками и паста. Без записки. Без имени. Только аромат чесночного масла и холодный пот у меня на спине.

Потом были продукты. Родители удивлялись, откуда в кухонном шкафу берутся упаковки дорогого кофе или мои любимые мюсли, которые они никогда бы не купили.

— Наверное, акция в магазине, — пожимала плечами мать, даже не глядя на меня.

А я знала. Я видела уведомления от него. Он заходил в наш подъезд. Он просачивался в мою жизнь, как невидимый газ, заполняя собой все щели.

Самым жутким был случай с лекарствами. Когда я подхватила грипп и валялась с температурой под сорок, не в силах дотянуться до стакана воды, в дверь позвонил курьер.

— Доставка для Анны Сергеевны. Оплачено.

Внутри был полный набор: от жаропонижающих до витаминов и леденцов от кашля, которые я обычно покупала. И сообщение, от которого меня затрясло сильнее, чем от лихорадки: «Твое дыхание во сне слишком тяжелое. Выпей сироп, я прослежу, чтобы тебе стало легче».

Он не просто сталкерил. Он строил вокруг меня кокон. Отрезал от бытовых проблем, решал вопросы с хамоватыми клиентами, «заботился». Он вытравливал из моей жизни любой дискомфорт, чтобы в итоге стать моим единственным источником комфорта.

Я снова затянулась, чувствуя, как горький дым обжигает горло.

Мои мысли вернулись к чертежам на инженерном — там всё подчинялось законам физики и сопромату. У каждой конструкции был предел прочности. Мне было интересно: какой предел у него?

Я бросила окурок, придавила его носком ботинка и вернулась в зал. Пора было заканчивать смену.

— Марк, — позвала я баристу, который уже натягивал куртку. — Помнишь, ты предлагал подбросить меня до дома? Предложение еще в силе?

Марк, парень простой и шумный, расплылся в улыбке.

— Конечно, Ань! Поехали, а то темень на улице, мало ли кто бродит.

Я демонстративно взяла его под руку, когда мы выходили на парковку. Я почти чувствовала, как воздух вокруг нас начал вибрировать от чужого гнева. Черный внедорожник всё еще стоял там, в тени.

Мы подошли к старенькому «Гольфу» Марка. Он по-джентльменски открыл мне дверь, и я, прежде чем сесть, обернулась и медленно, вызывающе поправила волосы, глядя прямо в сторону тонированного стекла джипа.

— Спасибо, Марк. Ты такой заботливый, — сказала я громче, чем нужно.

В кармане бешено запульсировала вибрация. Одно, второе, третье сообщение подряд. Я не доставала телефон. Я села в машину и захлопнула дверь.

«Я предупредил. Если ты еще раз сядешь к нему в машину — он умрет. Я не шучу.».

Мурашки рваными волнами рассыпались по телу. Страшно. Чертов псих. Но не скажу, что мне не льстило его навязчивое внимание, как оказалось, он связан с полицией, а от этого может быть своя выгода, только надо придумать как использовать моего влюбленного "друга".

Я выключила экран. Марк высадил меня у подъезда, попрощавшись я быстро зашла внутрь.

Я заперла дверь и прижалась к ней спиной, пытаясь унять дрожь в коленях. В квартире стояла обычная удушливая тишина, которая бывает только в семьях, где люди давно стали друг другу чужими.

— Мам, я пришла, — крикнула я в пустоту коридора, просто чтобы разрушить этот вакуум.

Глава 1

Виктор.

Я помню тот день по секундам — не потому, что это была работа, а потому, что в ту минуту моя жизнь разделилась на «до» и «после». Обычное дежурство, серая пыль города, бесконечный поток лиц, которые для меня давно слились в безликую массу правонарушителей, свидетелей и терпил. И тут появилась она. Анна шла по улице словно разрезала это душное марево своим присутствием, заставляя пространство вокруг себя замереть.

Я называю её про себя Хостия (жертва). Моя священная, чистая жертва. В этом слове — хруст накрахмаленного алтарного белья и привкус крови. Оно идеально подходит к её фарфоровой белизне, к этой прозрачной коже, под которой, кажется, течет не обычная кровь, а расплавленное серебро. Когда она идет по улице, её рост кажется мне насмешкой над законами физики. Как в таком маленьком теле может умещаться столько света?

Её волосы — бесконечный светлый шелк, струящийся до самой поясницы. В моих снах я наматываю их на кулак пока трахаю её, чувствуя прохладу и тяжесть, вдыхая запах, в котором нет ничего от дешевой химии этого города — только аромат дождя и свежести. А глаза... эти огромные серые зеркала. В них застыл туман, который я мечтаю разогнать своим дыханием. Когда она смотрит прямо перед собой, её взгляд кажется отрешенным, ангельским, и это сводит меня с ума. Я хочу видеть в них не покой, а отражение себя. Только себя.

Обычное знакомство? Смешно. Предложить ей кофе, надеясь на ответную улыбку? Это для мальчишек. Я — полковник, привыкший владеть ситуацией и объектами до того, как они поймут, что попали в поле моего зрения. Познакомиться — значит дать ей право выбора. Но у Хостии не может быть выбора. Она рождена, чтобы быть изъятой из этого грязного, шумного мира, где её не ценят.

Первые недели я был её тенью. Моя машина замирала у подъезда за десять минут до того, как в её окне зажигался свет. Я смотрел на силуэт за шторами и чувствовал, как этот ангельский образ пленит меня крепче любых стальных цепей. Это было сладостное рабство. Вскоре я начал заходить в квартиру, когда никого не было дома. Я не грабитель, я — хранитель. Это не был обыск, это было причастие. Я часами сидел в её кресле в полной темноте, вдыхая запах её духов, оставшийся на подушке. Я изучал содержимое её сумочки, пересчитывал чеки из магазинов, читал черновики её сообщений. Я знал, какой сорт чая она заваривает, когда ей одиноко, и какую музыку слушает, когда плачет, уткнувшись в колени.

За эти четыре месяца я стал её богом. Я знаю график её пульса, я знаю, что она ест на завтрак и какие сны заставляют её вздрагивать по ночам. Моя одержимость — это не болезнь, это высшая форма опеки. Я выстроил вокруг неё невидимый забор из прослушек, наружного наблюдения и удаленных файлов. Она думает, что одинока в своей печали, не подозревая, что каждый её вздох записан на мой носитель.

Я видел, как она постепенно начинает тяготиться своей реальностью, как в её серых глазах появляется это затравленное, тревожное выражение — предвестник желания сбежать. Она мечтала о свободе, не понимая, что в этом грязном мире свобода — это лишь иллюзия. Настоящая безопасность ждала её только в моих руках. Я уже не просто следил — я методично выстраивал вокруг неё невидимый кокон, обрубая случайные связи и готовя ту самую финальную точку, где её побег станет началом нашего общего вечного заточения.

Когда моя милая жертва ещё не воспринимала меня в серьёз, ей хватало смелости покидать разрешённую для пребывания зону. Да, я ограничивал её передвижение с самого начала. Так она отправилась в кинотеатр в старом тц. Зал пропах дешевым попкорном и пылью, но для меня он был пуст — существовала только она, залитая голубым светом киноэкрана и ярость, от того, как насмешливо и непринужденно Аня ставила под сомнение мою власть над ней.

Её подруга — шумная, лишняя помеха — была устранена за две минуты. Простой поворот ключа в защелке дамской комнаты, табличка «Ремонт», выставленная из подсобки, и вуаля: пространство очищено. Теперь между мной и моей Хостией не было никого.

Я спустился по ступеням бесшумно, как хищник, привыкший к ночным засадам. Сел ровно за её затылком. Отсюда её волосы казались серебряным водопадом, а шея — такой тонкой, что я почти физически чувствовал, как мои пальцы смыкаются на ней. Не для того, чтобы задушить, а чтобы зафиксировать это мгновение вечности.

— Она не придет сейчас, а может и никогда, если ты ещё раз, посмеешь меня аслушаться, Хостия.

Я произнес это тихо, прямо ей в затылок. Видел, как по её белой коже пробежала волна дрожи — мой любимый эффект. Она дернулась, хотела обернуться, но я накрыл её плечо ладонью. Мои пальцы впились в ткань платья, чувствуя живое, бешеное тепло её тела. Она замерла, как птица перед ударом тока.

— Не оборачивайся. Смотри на экран милая.

Её голос — этот божественный, хрипловатый шепот — отозвался во мне сладкой болью:

— Кто вы? Что вам нужно? Я закричу...

Я невольно улыбнулся. О, эта святая наивность гражданских.

— Не закричишь. Ты слишком умная девочка, чтобы устраивать сцену в полупустом зале. Я — тот, кто присматривает за тобой последние несколько месяцев.

Я наклонился еще ближе, почти касаясь губами её волос. Запах... Боже, она пахла дождем и страхом. Самое пьянящее сочетание. Я видел её профиль — эти идеальные линии, и представлял эти серые глаза, в которых сейчас сплетались паника и непонимание.

— У тебя потрясающий профиль, — выдохнул я, наслаждаясь тем, как она вжимается в кресло. — Ты выглядишь такой хрупкой, Хостия... Как ты вообще выживала в этом грязном мире без моей опеки?

— Почему... «Хостия»? — она вцепилась в подлокотники так, что костяшки пальцев стали белее её лица. — Это... это не моё имя

— Когда-нибудь я расскажу тебе, но не сейчас.

Я позволил себе секундную слабость — провел кончиком указательного пальца по её воротнику, едва задев горячую кожу шеи. Ток прошил меня до самых костей.

— Тебе страшно? Хорошо. Страх — это самое честное чувство. Запомни этот момент, Аня. Сегодня ты впервые по-настоящему меня услышала, хотя я рядом уже целую вечность.

Глава 2

Когда я не мог касаться её кожи, я касался её разума через экран, проникая в пространство пятью дюймами холодного стекла.

Я заводил новый номер так же легко, как выписывал штраф. Один клик — и я снова в её телефоне. Первый «привет» всегда был вежливым, почти официальным. Я спрашивал, как её ангина, напоминала ли она матери о записи к врачу, не забыла ли зонт, ведь по сводкам МЧС сегодня ливень.

Она блокировала меня яростно. Раз за разом. Сначала — через секунду после сообщения. Потом — через минуту. Я видел, как она заходила в сеть, как статус «печатает» загорался и гас, когда она в бессильном гневе пыталась подобрать слова, чтобы проклясть меня, но в итоге просто нажимала «спам».

Я не злился. Я заводил следующий номер. Десятый, двадцатый, сороковой... Я был как белый шум, как статика в радиоэфире, от которой невозможно избавиться. Я писал ей по ночам, когда город затихал, и мой голос в её голове становился громче собственных мыслей.

«Ты сегодня надела серое платье. Красиво. Но ты в нем выглядишь грустной. Не грусти, я рядом».

«Опять куришь? Выбрось, это портит твой голос. Я переживаю».

В какой-то момент она сломалась. Это не было капитуляцией, это было изнеможение. Она перестала блокировать. Она просто оставляла мои сообщения «прочитанными». А потом... потом начала отвечать.

Сначала это были короткие, полные яда фразы: «Оставь меня в покое», «Я заявлю на тебя», «Ты больной ублюдок». Я перечитывал их сотни раз. Каждое слово, набранное её пальцами, было для меня интимнее прикосновения. Она злилась, она ненавидела, но она говорила со мной. Я вырвал её из вакуума одиночества, в котором её держали родители, и заполнил его собой.

Теперь наши диалоги напоминали странный, извращенный ритуал. Она могла не отвечать весь день, но в два часа ночи вдруг присылала: «Почему ты это делаешь?». И я расплывался в улыбке, глядя на экран в темноте своего кабинета. Я объяснял ей, что мир жесток, что её брат — ничтожество, а я — её единственная константа.

Она смирилась. Она привыкла, что в жизни есть невидимый "друг" который знает о ней больше, чем кто-либо.

Я стал её личным дневником, её исповедником и палачом в одном лице. Она думает, что контролирует наше общение, раз иногда посылает меня к черту. Но она не видит главного: она больше не может прожить и часа, не проверив телефон в ожидании моего очередного сообщения.

Она стала смелее в словах, начала дерзить, провоцировать меня. Она думает, что раз я терплю её выходки в мессенджере, значит, я слаб. Глупая... Я просто даю ей последнюю свободу, которой в скором времени не станет.

Полгода — достаточный срок, чтобы изучить повадки зверя, даже такого хрупкого, как моя Хостия.

Её семья — выгребная яма. Пока они носятся со своим «золотым мальчиком», отмечая его очередную дутую победу, она замерзает в своей комнате, предоставленная самой себе. Я видел, как она часами сидит на кухне, глядя в пустой холодильник, пока родители ужинают в ресторане с братом. Сердце в моей груди превращалось в кусок гранита.

Я действовал как невидимый дух. Когда она слегла с лихорадкой, просто оставлял пакеты на ручке двери. Дорогие антибиотики, свежие фрукты, термос с бульоном, который я заказывал в лучшем ресторане города, выдавая за личный заказ майора Бодрова.

Я видел через камеру, как она открывала дверь, бледная, с мокрыми от пота светлыми волосами, и с недоумением смотрела на эти «дары». Она оглядывала пустой подъезд, и в её серых глазах сплетались страх и... странное, болезненное облегчение.

Когда ситуация в кино стала менее яркой в её памяти, Аня начала вести себя наглее.

Я видел, как она стояла у окна. Затягивалась глубоко, до судороги в легких, и выпускала дым прямо в стекло, словно дразня меня. Я ненавижу этот запах. В моем доме табака не будет. Это её последняя вольность, крохотная поблажка перед тем, как я очищу её легкие и её жизнь от всякого мусора.

Она начала огрызаться родителям. Я слышал через прослушку, как Анна впервые повысила голос на мать, когда та в сотый раз завела шарманку о «блестящем будущем брата».

— Хватит! — выкрикнула она, и этот звук полоснул меня по нервам, как бритва. — Меня для вас нет, так забудьте окончательно!

Она стала чаще выходить из дома одна. Она больше не забивается в угол, когда чувствует мой взгляд на своей спине — она расправляет плечи. Она словно бросает мне вызов: «Ну же, выходи из тени, если смеешь». Она не понимает, что эта её новая смелость — лишь иллюзия. Птица может биться крыльями о прутья, может даже попытаться клюнуть ловца, но клетка от этого не исчезнет.

Эта её внезапная сила возбуждает меня так же, как и её слабость. Мне нравится видеть, как в моем фарфоре проступают трещины дикого, необузданного характера. Тем слаще будет момент, когда я приручу её.

Родители Ани напоминали стервятников, которые пытаются выгодно сбыть залежалый товар, не понимая, что этот «товар» уже давно помечен клеймом высшей собственности.

Это был уже третий. Третий кандидат в мужья за последние четыре месяца.

Первого, лощеного юриста с амбициями, я «отработал» за неделю. Пара анонимных звонков его руководству о «неслужебных связях», проверка налоговой, которую я инициировал одним росчерком, и внезапно обнаруженный в его бардачке сверток с белым порошком во время «случайного» досмотра ГИБДД. Мальчик так пересрал, что исчез из города на следующее утро, даже не заехав за вещами.

Второй был попроще — сын маминой подруги, тихий айтишник. Ему хватило одной короткой беседы в темном переулке. Я не бил его, нет. Я просто стоял слишком близко, возвышаясь над ним всей своей массой, и вполголоса зачитывал ему детали его интимной переписки, которую мои ребята вытащили из его облака. Когда я положил тяжелую ладонь ему на плечо и посоветовал «сменить маршрут», он едва не намочил штаны.

Они думают, что у них есть право распоряжаться её судьбой. Что они могут подкладывать мою Хостию под всяких ничтожеств ради своих связей и комфорта.

Глава 3

Черная лента шоссе, зажатая стеной сосен, была пуста. Я стоял у обочины, опершись на капот своего внедорожника. Вдалеке, разрезая мглу желтыми конусами фар, показалось такси. Вот и всё.

Я подал знак Гаишнику. Тот мгновенно вскинул жезл, выбегая на середину дороги. Машина, визгнув тормозами, послушно притерлась прямо передо мной.

Я не спешил. Смаковал секунду, вдыхая морозный воздух, перемешанный с запахом бензина. Гаишник, чеканя шаг, подошел к водительскому окну. Его голос, звенящий от подобострастного напряжения, разрезал тишину:

— Документы! Заглушите двигатель, выключите свет в салоне. Проверка в рамках спецмероприятия.

Пока он методично кошмарил вжавшегося в седение таксиста, забирая его внимание на себя, я медленно обошел машину с другой стороны. Мои шаги тонули в мягком грунте. Я подошел к задней двери, за которой в темноте угадывался её хрупкий силуэт.

Я потянул за ручку. Металл щелкнул, и в салон ворвался холодный ночной воздух. Аня вздрогнула, вжалась в сиденье, прижимая к груди свою сумку. Свет от фар моей машины падал ей на лицо, делая кожу почти прозрачной, а глаза — огромными и полными затаенного ужаса.

Я наклонился, вторгаясь в её личное пространство, заполняя собой весь дверной проем. Погоны тускло блеснули в полумраке.

— Ну здравствуй, маленькая беглянка. Далеко собралась? — произнес я.

Я увидел, как её тело прошила судорога. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Она охнула, её губы беззвучно разомкнулись, а зрачки расширились, затапливая серую радужку чернотой. Она узнала.

— Вы... ты... — выдохнула она, и её голос сорвался.

Я был в чистом, незамутненном экстазе. Видеть парализующий шок, чувствовать, как в её голове рушится последняя надежда на спасение. Я смаковал её бессилие. Закон в этом городе носил мою фамилию, и сейчас он пришел, чтобы забрать своё.

— Я ведь обещал, что мы ещё увидимся, Аня, — я вкрадчиво улыбнулся, и в этом движении губ не было ни капли тепла. — Я всегда держу свои обещания.

Она хотела что-то сказать, возможно, закричать, но я не собирался затягивать эту сцену на виду у водителя. Моя рука в кожаной перчатке легла ей на затылок — мягко, почти ласково.

— Спи, маленькая. Ты уже приехала.

Я прижал к её лицу платок, заранее пропитанный составом, который мы изъяли на прошлом рейде у одного "умельца». Она дернулась, пытаясь оттолкнуть мою руку своими тонкими пальцами, но силы были слишком неравны. Её глаза в последний раз моргнули, фокусируясь на моих, полных темного торжества, и она обмякла, соскальзывая прямо в мои объятия.

Я подхватил её. Она пахла дождем, табаком и страхом — мой идеальный букет.

— Виктор Алексеевич, всё чисто, — доложил подбежавший полицейский, стараясь не смотреть на обмякшее тело у меня в руках. Его голос дрожал от почтения. — Водитель всё «забудет», я лично проконтролирую. Камеры на трассе отключены.

— Грузи вещи в багажник, — бросил я, перекладывая Аню на заднее сиденье своего внедорожника. — И забудь, что видел её когда-то.

Я захлопнул дверь, сел за руль, заблокировал замки и посмотрел в зеркало заднего вида на свою спящую Хостию.

— Ну вот мы и дома, — прошептал я, направляя машину в сторону леса.

***

Машина мягко шуршала шинами по асфальту, въезжая в самую гущу соснового бора. Здесь, за высоким забором, время словно замирало. Я заглушил двигатель, и наступила абсолютная, звенящая тишина, прерываемая лишь потрескиванием остывающего мотора.

Мой загородный дом встретил нас темным, строгим силуэтом. Я строил его не для показухи, а для себя. Двухэтажный, сложенный из темного бруса и дикого камня, он идеально вписывался в ландшафт. Панорамные окна первого этажа сейчас отражали луну, напоминая холодные глаза хищника, а на втором этаже, в нашей будущей спальне, теплился мягкий дежурный свет. Красивый, компактный, лишенный лишних деталей — настоящий сейф для самого дорогого вещдока в моей жизни.

Я вышел из машины и открыл заднюю дверь. Аня всё еще была во власти препарата. Её голова беспомощно откинулась на сиденье, светлые волосы рассыпались по темной коже кресла, как разлитое молоко. В этом беззащитном сне она казалась еще меньше, еще прозрачнее.

Я подхватил её на руки. Она была пугающе легкой, почти невесомой. Её голова уткнулась мне в плечо, и я на секунду замер, вдыхая запах её волос, перемешанный с ночной свежестью. Она была здесь. Моя.

Я прошел по мощеной дорожке к массивному крыльцу. Электронный замок на входной двери щелкнул. Внутри пахло деревом и чистотой. Никакой пыли, никаких лишних звуков. Только уют, возведенный в степень абсолютной изоляции.

Я подготовил для неё цокольный этаж.

Тяжелая, обитая кожей дверь открылась бесшумно. Мы вошли в мир, который я строил три месяца, выверяя каждый дюйм.

Это не был подвал в привычном смысле. Это был автономный бункер, пахнущий свежим деревом. Я включил мягкий, рассеянный свет, который имитировал предрассветные сумерки. Стены были обиты звукоизоляционными панелями песочного цвета, мягкими на ощупь, поглощающими любой звук.

Центральное место занимала огромная кровать с высоким изголовьем, застеленная бельем глубокого синего цвета. Справа — встроенный шкаф, который я заполнил лично.

В углу за матовой стеклянной перегородкой скрывался полноценный санузел. Там стояла глубокая ванна из литого камня, висели пушистые белые полотенца и стояли ряды флаконов — те самые ароматы, которые я тайком вдыхал, когда пробирался в её квартиру.

Я бережно опустил Аню на кровать. Она была во власти глубокого сна. Её голова утонула в подушках, и в этом искусственном свете она казалась неземным существом, которое я только что украл у небес.

Я сел рядом, на край матраса, чувствуя, как он прогибается под моим весом. Пальцы, привыкшие к стали и холоду наручников, с трепетом коснулись её скулы. В голове стоял гул, как от высоковольтных проводов. Полгода я видел её только через стекло. Полгода я засыпал и просыпался с одной мыслью — сорвать с неё эту мешковатую одежду и прижать к себе. И вот она здесь. На моей кровати.

Глава 4

Анна

Пробуждение было похоже на падение в ледяную воду. Горло саднило, а в голове набатом бил пульс. Я попыталась рвануться, фсбросить с себя оцепенение, но тело не слушалось, превратившись в тяжелую, ватную массу.

Первое, что я почувствовала — подозрительную, почти издевательскую мягкость. Под пальцами был не холодный асфальт и не жесткое сиденье такси, а прохладная ткань.

Я открыла глаза. Над головой — ровный, матовый потолок. Ни окон, ни теней от веток. Стерильно. Дорого. Страшно.

Я рывком села, и мир тут же качнулся, подступая к горлу тошнотой. Одеяло соскользнуло, и я замерла, глядя на свои руки. На мне не было моей растянутой толстовки, пропахшей табачным дымом. Вместо нее — тончайшая хлопковая сорочка, девственно-белая, с кружевом по краю.

Меня затрясло. Этот ублюдок... он раздевал меня...

В памяти вспыхнул стоп-кадр с ночной трассы. Синие огни, ледяной ветер и Он.

Судя по пагонам, полковник. ПОЛКОВНИК! Полгода дышал мне в затылок. Он стоял у машины, заслоняя собой луну — массивная, двухметровая скала из мышц и власти. Широченные плечи, затянутые в черный китель, тяжелый подбородок и эти глаза... Невыносимо голубые, холодные, как арктический лед. Когда он заглянул в такси, мне показалось, что он видит меня насквозь.

Я сползла с кровати. Ноги подогнулись, и я рухнула на колено, вцепившись пальцами в ворс ковра.

Тишина была абсолютной. Она давила на перепонки, заставляя слышать, как бешено колотится сердце. Где я? Это подвал? Я доползла до шкафа и рванула створку. Внутри — ровные ряды платьев и нижнее бельё.

На тумбочке белел листок. Я схватила его, сминая в кулаке так, что ногти впились в ладонь.

«С добрым утром, Аня. Начинай привыкать к новому дому. Скоро буду. В. Б.»

— Ненавижу... — я швырнула записку в стену и, пошатываясь, дошла до зеркала в ванной.

Из отражения на меня смотрела тень той двадцатилетней девушки, что вчера пускала дым в сторону его внедорожника. Бледная, с лихорадочно блестящими глазами. На шее, прямо над ключицей, краснело пятнышко. Это засос? Или след от пальца, которым он проверял мой пульс, пока я была в отключке?

Я коснулась этого места, и меня передернуло от отвращения. Сталкер сильнее меня, но если он думает, что я буду послушно сидеть здесь, то он плохо меня изучил за эти полгода.

Я схватила тяжелый стеклянный стакан с тумбочки и со всей силы швырнула его в дверь — ту самую, за которой скрывался мой палач.

Но он не пришел. Прошел час, потом ещё один.

Я сидела на кровати, прижавшись спиной к холодному дереву, и чувствовала, как ярость, еще недавно горевшая в груди, начинает остывать, превращаясь в липкий, парализующий страх. Звук разбитого стекла все еще звенел в ушах, но тишина, последовавшая за ним, была куда страшнее. Она словно впитывала мой крик, переваривала его и возвращала мне лишь осознание собственного бессилия.

Я обхватила себя руками. Тонкий хлопок сорочки казался ледяным. В голове, как в испорченном проекторе, крутился один и тот же образ: два метра абсолютной, сокрушительной мощи. Массивный силуэт, который заслонил собой небо на трассе. Широкие плечи в форменном кителе, тяжелая челюсть и волевой подбородок, который казался высеченным из гранита. Но страшнее всего были глаза. Льдистые, они не просто смотрели — они парализовывали. В них не было безумия, лишь расчет.

Я знала, зачем он это сделал. Все эти месяцы слежки, сообщения, «забота». Только психопат будет преследовать девушку, а потом похищать. Он возьмёт меня рано или поздно, изнасилует и будет делать это сколько захочет, стирая мою гордость поцелуями и болью. Я схватилась за голову. Страх. Ненависть. Бессилие. Отчаяние. Эмоции сплетались, закручиваясь тугим узлом где-то глубоко в груди.

— Ты ведь придешь... — прошептала я, утыкаясь лбом в колени.

Дверь издала едва слышный щелчок — звук, который в этой гробовой тишине ударил по нервам. Я вжалась в изголовье кровати, до боли сжав в кулаке край одеяла.

Он вошел.

Иужчина больше не был тем официальным полковником в кителе. На нем была простая черная футболка, которая обтягивала его массивную грудь. Он заполнил собой всё пространство, вытесняя воздух. В руках держал что-то мягкое, пастельно-голубое.

Сталкер остановился в паре шагов от кровати, глядя на меня своими ледяными глазами. В них не было ярости. Только спокойное, хищное удовлетворение.

— Ты проснулась. Хорошо.

Его голос, этот низкий рокочущий бас, заставил мои внутренности скрутиться в тугой узел.

— Выпусти меня... — прошептала я, пытаясь придать голосу твердость, но он предательски дрогнул. — Ты не имеешь права. Тебя посадят. Слышишь?

Он усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика. Он бросил на край кровати тонкое платье.

— Оставь эти сказки для адвокатов, которых у тебя никогда не будет. В этом доме закон — это я. Снимай это, — он кивнул на мою белую сорочку.

— И не подумаю! — выкрикнула я, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смех.

Бодров медленно, сокращая дистанцию до миллиметра, шагнул к кровати. Я попыталась отползти, но его рука, огромная и горячая, мгновенно перехватила мою лодыжку. Он дернул меня на себя с такой легкостью, будто я была тряпичной куклой.

— Слушай меня внимательно, Аня, — он наклонился так низко, что я почувствовала запах его парфюма и опасное тепло, исходящее от его тела. — У тебя есть два варианта. Первый: ты сама раздеваешься. Второй: это сделаю я. Медленно. Касаясь каждого дюйма твоей кожи, который пропустил вчера.

Его взгляд скользнул по вырезу на груди, и я почувствовала себя абсолютно голой.

Моё молчание повисло в воздухе, густое и едкое, как дым от сигарет, которые он так ненавидел. Я смотрела в его глаза — ледяные, бездонные, и не видела в них ни капли сомнения. Мой язык прилип к гортани. Сказать «я сама» — значит признать его власть. Сказать «нет» — значит спровоцировать зверя. Оба пути вели в одну и ту же пропасть.

Преследователь воспринял мою тишину по-своему. Уголок его губ едва заметно дернулся вверх.