Ты будешь моей! Я больше не спрашиваю

Пролог

Максим громов

Дверь открывается, и меня словно выбрасывает назад. На секунду. В то место, где я был слабым.

Она входит спокойно, собранно, и в этом движении — полное отсутствие меня.

Яркие рыжие волосы. Не те мягкие пряди, к которым когда-то хотелось прикоснуться случайно, будто нечаянно. Сейчас они подчинены лежат ровно, строго.

Чёрное платье, белый пиджак. Всё строго. Всё закрыто. И всё равно взгляд предательски цепляется за линию груди — и внутри вспыхивает злость.

Вот видишь?Ты всё ещё тот самый мальчик.

Я ненавижу эту мысль. Она поднимает глаза.

Серые, холодные. И… не узнает. Не задерживается взгляд. Не ищет во мне прошлого. Я для неё — просто ещё один мужчина за столом.

— Виктория Кравцова? — мой голос ровный.

— Да. Добрый день. — Уверенно. Без кокетства. Без желания понравиться. Лишь еле заметное движение губ — не улыбка, а знак вежливости.

Она больше не фея. И я больше не смотрю на неё снизу вверх. Но и она смотрит на меня прямо, словно мы равные.

Я киваю на кресло. Она садится прямо, как человек, который давно знает себе цену.

Я хватаю её личное дело. Резко. Почти зло.

Листаю.

Пальцы напряжены — и это злит ещё сильнее. Тело помнит. Как будто мне снова двадцать, и я стою в институтском коридоре, мну в кармане билета на концерт — купленные для неё, и не понимаю, как к ней подойти.

Образование. Проекты. Рост. Резюме сильное. И я не удивлён.

Она и тогда была отличницей. Не показной — настоящей. Не зубрилой, она все схватывала на лету.

Конечно, ты устроилась хорошо.Ты не могла иначе.

Листаю дальше. И натыкаюсь на строку, от которой внутри что-то окончательно срывает.

Семейное положение: замужем.

Читаю это слово и чувствую странное — не ревность. Ревность — это когда ты боишься потерять то, что у тебя есть. У меня её никогда не было. Это злость на сам факт. Будто кто-то поставил печать на том, что я ещё даже не успел взять в руки.

Задерживаю взгляд на этой строчке дольше, чем нужно. Заставляю себя оторваться.

Передо мной — не миловидная девушка с румянцем и скромной улыбкой. Передо мной холодный, расчётливый специалист. Собранный и опасный. И это восхищает.

— Условия обсудили? — спрашиваю я.

— Да. — Коротко, чётко. В ней есть всё, что я ценю, но сейчас меня злит её собранность, холодность, сдержанность.

Откидываюсь в кресле, хочу добавить себе раскрепощённости, спокойствия, хотя бы создать видимость этого.

— Начнём с проекта. — Беру папку со стола и подталкиваю её к Виктории. — Я хочу, чтобы вы вникли в него сразу. Через три дня вы едете со мной в командировку.

И именно в этот момент взгляд опускается на линию груди. Всего на секунду.

Чёрт.

Я почти физически одёргиваю себя. Если бы мог — влепил бы себе по щеке. Это недопустимо. Глупо. Слабо. Непрофессионально. Я не мальчишка, которого трясет от вида женщины! Я не тот глупый ботан в очках. Я тот, за кого борются, тот, кто теперь выбирает!

Но поздно.

Она заметила.

Никакой сцены, никакого вопроса. Только пальцы на папке сжимаются чуть сильнее, но через мгновение контроль возвращается на место.

— Поняла, — говорит она, сухо, холодно.

Я встаю, протягиваю свою руку.

— Добро пожаловать в нашу команду. Надеюсь, мы сработаемся.

Мы жмём друг другу руки. Её ладонь в моей — уверенная, спокойная. Моя — напряжённая. Контроль эмоций, который мне обычно дается легко, сейчас забирает слишком много сил.

Я не могу отпустить её руку. Внутри поднимается тупое, стыдное желание доказать:

Ты меня не выбрала.А теперь смотри.

Секунда затягивается. Неловкая, опасная. Но Виктория не отпускает мою ладонь, хоть и уже заметила, что рукопожатие длится слишком долго. И я отпускаю её ладонь.

Она уходит не оглядываясь. Дверь закрывается. Я остаюсь один. Да, она больше не девочка из института, не Вика, она действительно стала Викторией.

Кабинет снова стерилен и спокоен. Только папка лежит на столе — раскрытая. Мой взгляд возвращается к строчке про семейное положение.

Медленно закрываю папку.

Ты меня не выбрала.Ты меня даже не замечала.

А теперь ты здесь. И у меня достаточно власти, времени и терпения, чтобы этот штамп перестал что-то значить.

1

Виктория

Я захожу в квартиру и первым делом снимаю обувь. Аккуратно ставлю туфли у стены — чисто машинально. Пальто вешаю на плечики и убираю в шкаф. Сумку ставлю на комод. Движения экономные, выученные. Когда каждый день похож на предыдущий, тело живёт само, без участия мыслей.

Квартира в новостройке. Когда-то мы так радовались этому дому, этим белым стенам, ровному полу, балкону с видом во двор. Ремонт от застройщика — временно, говорили мы. На первый год, максимум два. А затем мы все сделаем под себя.

Прошло почти десять.

Ремонт все тот же, все та же бюджетная мебель. Кухня уже с трудом доживает свой срок. Ящики внизу давно перестали нормально выдвигаться, один шкафчик под раковиной болтается и скрипит. Плита с пригоревшей едой, на стене пятна жира, но у меня нет сил чтобы всё это очистить.

Из гостиной доносится знакомый фон — игра, спортивная трансляция без звука, редкие вспышки эмоций из динамиков приставки. Баскетбол на экране.

— Привет, — говорю я, проходя мимо.

— О, ты уже, — отзывается Игорь, не отрываясь от экрана.

Я иду на кухню. Открываю холодильник. Закрываю. Ставлю чайник. Всё это — не потому что хочется есть или пить. Просто хочу себя занять, чтобы не концентрировать внимание, что в доме опять все по старому, даже мусор в ведре киснет уже третьи сутки.

Когда он сидит дома, мне иногда хочется, чтобы он хоть что-то делал. Что угодно. Починил ящик. Подкрутил петлю. Выкинул мусор. Просто что бы помог мне, хоть чуть-чуть.Но я молчу. Я слишком устала от ссор, которые ни к чему не приводят.

— Как день? — доносится из комнаты.

— Обычный, — отвечаю я.

Игорь появляется в дверях. Высокий, всё ещё привлекательный, если смотреть издалека. Тело уже не то, что раньше — мягче, тяжелее, но в плечах и руках всё ещё угадывается сила, та самая, университетская, от которой все девочки сходили с ума.

— Мне сегодня снова звонили из банка, — говорит он, наливая себе чай. — По ипотеке.

Я киваю. Эта тема звучит так же регулярно, как прогноз погоды.

— Я сказал, что мы скоро решим. Просто они сейчас давят.

Мы. Это слово застревает где-то в груди, но я глотаю его молча.

Ипотека — это только часть. Есть ещё долги по его бизнесу, который прогорел. И кредиты, которые он брал потом — на новые попытки, на «вход», на «надо рискнуть».

— Хорошо, — говорю я.

Он смотрит на меня, будто ожидая реакции — возмущения, поддержки, участия. Я медленно режу лимон, полностью погруженная в этот процесс, чтобы не сорваться.

— Ты сегодня опять поздно, — замечает он.

— Передавала дела, — говорю я. — Завтра первый день на новом месте.

Вот здесь внутри что-то слегка шевелится. Маленькая надежда. Но даже не что жизнь наладится, а что станет чуть легче.

— А, точно, — он оживляется. — Ну и как?

— Зарплата выше, — отвечаю я. — Нагрузка тоже. Но… если пойдёт как обещали, я смогу быстрее закрыть долги.

Не мечты. Не жизнь. Просто долги.

— Командировок будет много? — спрашивает он уже настороженно.

— Скорее всего.

Игорь кривится.

— Ты и так всё время работаешь. Дома почти не бываешь.

— Потому что кто-то должен, — устало отвечаю я.

Игорь откидывается на стул и скрещивает руки на груди.

— Ты опять начинаешь.

— Я пойду в душ, — говорю я и ухожу, пока разговор не скатился туда, откуда мы уже не вылезем без взаимных обид. Сегодня мне не нужны скандалы, завтра новый день, новая работа, новые обязанности и ответственность и у меня нет варианта «не справиться».

В ванной включаю воду и сажусь на край, не раздеваясь сразу. Просто сижу и слушаю, как шумит вода. Этот звук — почти как тишина. Единственное место, где от меня ничего не ждут.

Восемь лет.

Восемь лет я тяну всё на себе: счета, ипотеку, его долги, кредиты, «временно», «ещё чуть-чуть», «я почти нашёл вариант».

Игорь ищет работу. Говорит, что ищет. Иногда выходит — на неделю, на две. А потом всё не то: коллектив говно, начальство тупое, платят копейки, не ценят, не его уровень.
Восемь лет без нормального сна. Без выходных. Без ощущения, что завтра будет легче.

Когда-то мы мечтали о ремонте. Спорили о кухне, о цвете стен, о том, будет ли у нас рабочий кабинет или детская. Теперь мы не спорим. Мы просто живём между платежами.

Раздеваюсь, встаю под душ. Горячая вода обжигает кожу, но я не убавляю. Пусть будет больно. Это хотя бы чувствуется.

Когда выхожу из ванной, Игорь уже в спальне. Свет приглушён. Он смотрит на меня, подходит ближе, кладёт руки мне на талию, прижимается.

И я чувствую запах пива. Меня будто скручивает изнутри. Всегда все одно и то же. Вечное пиво…

— Вика… — он тянется к моему уху.

Я осторожно отстраняюсь, упираясь ладонями и ему в грудь.

— Игорь, не сегодня, — говорю я тихо. — Завтра сложный день. Мне нужно выспаться.

Он напрягается.

— Ты меня всё время отталкиваешь.

— Я правда устала.

Игорь резко отходит. Показывая всем видом как ему обидно от моего отказа.

— Конечно, — бросает он. — Работа важнее, а муж может и подождать.

Я не отвечаю. Потому что если начну — скажу лишнее, и скандала будет не избежать.

Он ложится, отворачивается к стене. Дыхание становится демонстративно тяжёлым. Я ложусь рядом, на свою сторону, стараясь занять как можно меньше места.

Тишина между нами густая, как воздух перед грозой, но грозы не будет. Будет очередная одинаковая ночь, а затем одинаковый день.

2

На следующий день утром перед выходом ещё раз смотрю в зеркало в прихожей. Прическа, платье, черные лодочки на высокой шпильке. Пиджак сидит идеально. Он не новый, но ткань хорошая, держит форму. Я берегу такие вещи — аккуратно, почти педантично. Они стоят дороже, чем почти все в этой квартире. Это вложение. Впечатление. Статус. В то, что позволяет мне входить в любые двери без объяснений.

В этой квартире я экономлю на всём. На ремонте. На мебели. На удобстве.

Но я не могу экономить на своем внешнем виде, никто не воспримет в серьёз женщину сорока лет в джинсах и потертом свитере.

Выхожу и закрываю дверь тихо, чтобы не разбудить Игоря.

До нового офиса добираюсь быстро на такси. Это тоже часть имиджа. Дорогая машина мне не по карману, а на другой приезжать мне не по статусу. Хорошо, что ехать совсем недалеко, вечером можно даже пешком прогуляться.

В офисе прохладно и спокойно. Ресепшен, стекло, ровный свет. Меня уже ждут.

В отделе кадров всё происходит быстро. Подписи, инструкции, правила. Кто за что отвечает, куда обращаться, какие регламенты нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах. Мне выдают пропуск, объясняют базовые моменты, показывают внутреннюю систему. Всё без лишних слов, все четко и по делу. Они не тратят на меня и лишней секунды своего времени.

Мне подходит такой формат.

— Если возникнут вопросы по документации, обращайтесь напрямую, — говорит девушка из отдела кадров. — По рабочим задачам — пока напрямую к Максиму Владимировичу. Сегодня вас сначала познакомят с отделом.

Я киваю. Всё понятно.

Меня передают следующей сотруднице — женщине лет сорока пяти, собранной, уверенной, без лишних эмоций. Она идёт чуть впереди, говорит на ходу, не замедляясь.

— Темп у нас высокий, — произносит она спокойно. — Но если входишь в ритм, дальше проще. Здесь ценят результат, а не процесс.

Мы проходим мимо стеклянных кабинетов, рабочих зон, переговорных. Я быстро считываю пространство: никто не болтает, не зависает в телефонах, не тянет время. Люди знают, зачем они здесь.

— Генеральный у нас человек непростой, — продолжает она, будто между делом. — Требовательный. Может быть жёстким. — Короткая пауза. — Но и платит соответствующе. За результат. Лентяев не держит. Текучка бывает огромная, если кто-то увольняется, то порой подыскиваем замену годы. Офис должен работать как швейцарские часы, — она усмехается. — Это точная цитата нашего генерального.

Мне показывают мой кабинет. Объясняют, где что находится, с кем взаимодействовать в первую очередь. Мы коротко проходим по текущим задачам. Всё логично, структурировано. Работа знакомая, просто масштаб больше.

Через какое-то время сопровождающая смотрит на часы.

— Вам нужно ещё зайти к генеральному, — говорит она так же спокойно. — Это стандартно для новых руководителей.

Я киваю. Логично.

Мы идём дальше по коридору. Чем ближе к руководящему блоку, тем тише становится вокруг.

У приёмной нас встречает секретарь. Женщина лет тридцати, безупречно собранная, изысканная, но не вульгарная, взгляд холодный, цепкий. Заметно, что ее тут держат не только за презентабельный вид.

Она сверяется с экраном, затем поднимает глаза на меня.

— Виктория Сергеевна, — говорит она. — Максим Владимирович уже спрашивал о вас. Он ожидает.

Я делаю короткую паузу. Мгновение. Ровно столько, чтобы вдохнуть и собрать внимание.

— Хорошо, — отвечаю я.

Секретарь кивает и выходит из-за своей стойки. Не говорит ни слова, но я и так понимаю что мне нужно следовать за ней.

Она стучит в дверь и дождавшись приглашения открывает ее передо мной, пропуская вперед.

Делаю шаг и останавливаюсь. Автоматически выпрямляю спину, поправляю пиджак, ощущая плотность ткани под пальцами. Внутри всё собрано, спокойно, по местам.

Я здесь не случайно.

И я готова.

Я вхожу.

Кабинет просторный, без лишних деталей. Много света. Здесь всё подчинено контролю — и этот контроль ощущается сразу.

Максим Владимирович Громов. Один из самых скрытных личностей в бизнесе. О нем мало чего известно, только сухие даты достижений.

Он сидит за широким большим столом. Спина ровная. Взгляд тёмный, внимательный, как у человека, который привык держать в поле зрения всё сразу.

И на долю секунды внутри что-то щёлкает.

Ощущение знакомости — странное, неуловимое, как будто я когда-то видела его мельком и не придала значения. Возможно, мы пересекались раньше на каких-то мероприятиях.

Но я тут же отбрасываю это. Какая разница? Даже если мы где-то пересекались, то это не имеет значения, это не меняет ничего.

— Виктория Кравцова? — спрашивает он. Голос ровный, с легкой хрипотой.

— Да, — отвечаю я. — Добрый день.

Он кивает на кресло, становится немного неуютно. Но я стараюсь не показывать вида, сажусь прямо, кладу папку на колени. Всё автоматически.

Максим Владимирович как-то резко хватает папку с моим делом и открывает её. Листает медленно, внимательно.

— Условия обсудили?

— Да.

Коротко. По делу. Ни одного лишнего слова.

— Начнём с проекта. — Он подталкивает ко мне папку с документами. — Я хочу, чтобы вы вникли в него сразу. Через три дня вы едете со мной в командировку.

И именно в этот момент его взгляд срывается. Всего на секунду — ниже, чем должен. На линию груди. Я замечаю. Отмечаю автоматически, как любой нестыковочный сигнал. Внутри — короткий холодный щелчок.

Он тут же возвращает взгляд на моё лицо.

Показалось. Усталость. Первый день.

— Поняла, — отвечаю я ровно.

— Добро пожаловать в нашу команду, — произносит он и встаёт. — Надеюсь мы сработаемся.

Он встает, протягивает руку. Я встаю и отвечаю на рукопожатие.

Его ладонь тёплая. Хватка уверенная. И он не отпускает. Он продолжает держать мою руку чуть дольше нормы. Достаточно, чтобы это перестало быть просто формальностью.

Я чувствую паузу. Не дёргаю руку, не меняюсь в лице. Просто жду.

3

Максим Громов

На следующий день Виктория просит приём через секретаря. Рано. В первый же день после вводного. Это либо признак уверенности, либо попытка сразу перевести отношения в удобный для себя режим.

Я не люблю ни то, ни другое.

— Пусть зайдёт, — говорю я. — Пять минут.

Я знаю, что с таким отчетом невозможно справиться за три дня, даже у лучшего специалиста уйдёт минимум пять дней, а для новичка в нашей фирме — порядка недели. Я сразу знал, что она не справится, но думал, что она потянет время, хотя бы попытается сделать вид, что работает.

Я жду, когда дверь откроется. И ловлю себя на том, что это ожидание раздражает сильнее любых переговоров. Я умею ждать инвесторов, умею держать паузу на миллионы, но здесь пауза тянется иначе. Ворот рубашки душит, в кабинете становится душно.

Я привожу стол в порядок механически, хотя он и так в порядке.

Дверь открывается.

Виктория входит спокойно, собранно, без суеты. В этом спокойствии есть то, что бесит больше всего. Она будто считает себя вправе быть здесь. Словно она пришла не молить меня об отсрочке, а хочет сообщить мне о моей ошибке.

Сегодня она хотя бы выглядит не так вызывающе, как вчера. Строгий коричневый костюм, талия подчеркнута, кожаным ремнём.

Смотрю в лицо. В глаза. Серые, холодные, собранные. Она не узнаёт меня. И это снова бьёт в ту же точку, что и вчера. Хотя уже не так сильно.

— Говорите, — произношу я.

Я не предлагаю ей сесть. Не потому что хочу унизить. Потому что хочу понять, как она держит давление без вежливости.

Она остаётся стоять. Хорошо.

— Я проработала проект глубже, — говорит она. — За три дня можно закрыть базовые этапы, но аналитика и финальные согласования будут на грани. Это риск качества.

Голос ровный. Взгляд прямой. Ни лишней эмоции. Ни попытки понравиться. Её спокойствие раздражает. Я не перебиваю. Листаю бумаги так, чтобы она видела: я не обязан реагировать на каждое её слово. Власть — это не крик. Власть — это возможность не спешить.

— Чтобы результат был надёжным, нужно пять дней, — говорит она.

Я поднимаю взгляд. Пять дней. Признаться, я удивлен. Первый день и она думает, что может справиться с отчетом за пять дней? Внутри поднимается злость.

— Я ожидал другого уровня, — говорю я спокойно. Я вижу, как у неё на долю секунды меняется дыхание. Почти незаметно, но я замечаю. И внутри появляется легкое удовлетворение. — При вашей должности подобные запросы выглядят… — пауза, — неубедительно. — Она не отводит взгляд. Хорошо. Молодец, стойкая. — Мне вас рекомендовали как человека, который справляется с высоким темпом. А вы в первый же проект приходите с «нужно больше времени».

Я говорю ровно. Без эмоций. Её контроль — крепкий. Это я тоже замечаю. Чёрт. Я явно недооценил её.

— Я предлагаю срок, за который могу отвечать, — произносит она. — Не удобный. Но рабочий.

Слишком правильная фраза. Почти учебник. Но сказана так, что я верю: она действительно готова отвечать. И это… раздражает ещё сильнее. Пять дней. Она говорит серьезно, уверенно.

А я хочу, чтобы она дрогнула. Чтобы стало видно: она не сверхчеловек. Чтобы исчезла эта холодная собранность, которая делает её ещё опаснее.

— Или вы просто не тянете, — говорю я.

Фраза ложится тихо, но тяжело. Я вижу, как в её глазах на мгновение вспыхивает что-то острое. Злость. Боль. Она прячет это мгновенно, но я успеваю зацепить. Вот оно. Живое.

— Если вам нужен отчёт, его можно сделать за три дня, — отвечает она медленно. — Если нужен результат — за пять.

Как же меня раздражает ее уверенность. Она не просит, не умоляет об отсрочке. Говорит сухо. Не торгуется, она просто заявляет о своей позиции. И в этом есть то, что мне нравится. И то, что я не могу ей позволить.

Я делаю паузу. Длинную. Намеренную. Пусть постоит. Пусть поймёт, что решение не у неё.

Она держится. Стоит ровно. Не ёрзает. Не оправдывается. Не улыбается. Только руки — едва заметное напряжение в пальцах. Она сжимает папку чуть сильнее.

Мне хочется сказать ей: ты не можешь уйти. Мне хочется ткнуть туда, где она беззащитна. Но я ещё не знаю её слабых мест. Вместо этого я выбираю другое. Профессиональное.

— Пять — нет, — произношу я. Коротко. Окончательно.

Я вижу, как её лицо остаётся тем же. Я собираюсь, сжимаю челюсть, меня злит ее реакция.

Хорошо. Я даю ей секунду прожить мой отказ.

— Четыре, — добавляю я. Она не реагирует сразу. Только чуть выпрямляется — будто принимает удар. — И ответственность полностью на вас. Без всяких оправдяний.

Я фиксирую её взгляд. Её дыхание. Её горло, которое едва заметно дёргается — как у человека, который проглатывает то, что не может сказать.

— Я справлюсь, — говорит она спокойно и уверено.

И всё равно я слышу в этом не уверенность. Я слышу в этом необходимость.

Я откидываюсь в кресле.

— Тогда работайте, — произношу я. — Свободны.

Она делает короткий кивок и выходит.

Дверь закрывается. Внутри поднимается то, чего я не хочу чувствовать. Удовлетворение.

Не потому что я победил в споре. А потому что я увидел: она может быть живой. Она может быть уязвимой. И она всё равно останется здесь. Четыре дня — это мало. Она не справится за четыре дня. Я к этому готов. А вот какое последует наказание — я ещё не решил.

4

Виктория

Я возвращаюсь в кабинет и закрываю дверь тише, чем обычно. Потому что внутри всё натянуто до предела.

Четыре дня.

Я повторяю это про себя, как приговор. Я уже понимаю цену этого срока. Понимаю слишком хорошо. Он сделал это специально.

Не чтобы проверить проект. Не чтобы ускорить процесс. А чтобы проверить меня. И это злит больше всего. Ведь я и так назвала ему самый короткий срок. Честно подошла и озвучила его.

Сажусь за стол, включаю компьютер, раскладываю бумаги. Движения отточены, почти автоматические. Внутри всё кипит, но снаружи — собранность. Я не имею права на расфокус. Не сейчас. Слишком много на кону. Мне некуда уходить, впереди только долги.

Хочу заплакать. В последнее время я стала чувствовать, что мои силы заканчиваются, словно я дошла до предела возможностей моего тела. Выдыхаю и сжимаю пальцы так, что ногти впиваются в ладонь. Нет. Не здесь. Не сейчас. Я не для этого столько тянула, терпела. Я не сдамся! Хочешь отчет за четыре дня? Ты его получишь!

Я работаю.

Часы улетают. Таблицы сменяют друг друга, цифры складываются в цепочки, схемы — в структуру. Кофе остывает, потом я делаю новый. Потом ещё один. В офисе становится тише. Кто-то уходит. Потом ещё. Я отмечаю это краем сознания, не отрываясь от экрана.

Замечаю, как Громов проходит мимо моего кабинета в ближе к девяти. Вижу его отражение в стекле — тёмный силуэт, ровная походка. Он не смотрит прямо. И всё равно я чувствую его взгляд кожей.

Меня это злит.

Злит не потому, что он смотрит. А потому что он знает, что я здесь. Знает, что я осталась. Знает, что я плачу за его «четыре».

Ненавижу, — думаю я коротко и возвращаюсь к расчётам. Второй день в офисе, а я уже готова растерзать генерального.

В десять я ловлю себя на том, что перестаю чувствовать спину. Тело становится тяжёлым, как будто в меня залили свинец. Я встаю, прохожу по кабинету, разминаю плечи. Перед глазами плывёт, но голова остаётся ясной.

Громов проходит мимо снова.

На этот раз я поднимаю голову. Наши взгляды встречаются на секунду. Он ничего не выражает — ни интереса, ни раздражения. Просто фиксирует факт: я работаю.

От этого внутри вспыхивает ярость. Он словно наслаждается тем, что я все еще здесь, как будто ему нравятся мои страдания.

Плевать! Я не сломалась, когда Игорь потерял бизнес, когда влез в долги, даже когда начал пить почти без остановки. Я все выдержала! Меня не сломает какой-то отчет. Я делала таких сотни, не с такими объемами, но я знаю, что делать и как.

Злость и ярость придают мне сил. Я снова сажусь за стол и углубляюсь в цифры с таким упрямством, будто они — мой личный враг.

Экран мобильного мигает, бросаю взгляд, Игорь. Не хочу отвечать. Знаю, что он будет говорить, от его слов мне станет только хуже. Я опять стану виноватой во всём.

После полуночи офис становится почти пустым. Я ловлю себя на том, что начинаю злиться не только на Громова, но и на себя. За то, что согласилась. За то, что не сказала жёстче.

Закрываю очередной блок и чувствую короткое, злое удовлетворение. Сделано. Ещё один кусок — мой.

Четыре дня. Значит, я отдам четыре ночи. Сон. Тишину. Себя.

Я ненавижу Громова. Уже по-настоящему. За его спокойствие. За его власть. За то, что он видит во мне ресурс, а не человека. И именно поэтому я справлюсь.

Когда я выхожу из своего кабинета, часы подходят к трём часом ночи. Но я не чувствую усталости, если бы я не понимала, что мне нужен хотя бы несколько часов сна чтобы продолжать работать в таком режиме я бы осталась до самого утра.

Машинально смотрю в сторону кабинета Громова — и замираю. Свет там всё ещё горит.

Он не ушёл.

Я ожидала злости — и она есть. Но под ней появляется что-то ещё, неуместное и раздражающее: холодное уважение. Он не тот руководитель, который уезжает в девять и ждёт результат утром. Он здесь. Он держит темп так же, как требует его от других.

От этого не становится легче. Теперь я понимаю, с кем имею дело. Он не дает поблажек не только окружающим, но и себе.

Я отворачиваюсь, сжимаю ремень сумки и ровным шагом иду к лифту.

Утром я прихожу в офис за пять минут до начала рабочего дня. Голова ясная, тело ноет. Подхожу к своему кабинету — и замираю.

Дверь открыта.

Внутри мужчина в спецодежде. Он вывозит мое кресло из кабинета. Оно уже наполовину в коридоре.

— Подождите, — говорю я резко. — Что вы делаете?

Мужчина оборачивается, заминается, а затем смотрит куда-то в сторону. Туда где стоит секретарша Громова. Собранная, спокойная, с планшетом в руках. Она что-то говорит рабочим вполголоса — чётко, без суеты.

— Простите, — поворачивается она ко мне. — Мы сейчас закончим.

— Закончим что? — я чувствую, как внутри поднимается раздражение. — Это мой кабинет. Как я должна работать? Вы в курсе что у меня сроки горят?

Она открывает рот, но не успевает ответить. В этот момент в кабинет заносят другое кресло.

Новое. Массивное. С высокой спинкой, плотной тёмной обивкой. Кресло ставят на место старого.

— Личное распоряжение Максима Владимировича, — говорит секретарша ровно. — Он попросил заменить. В его кабинете стоит такое же. Оно очень удобное.

Я хлопаю глазами, все еще не понимая что происходит. Рабочие быстро заканчивают и выходят, оставляя меня одну. Захожу в кабинет и сажусь в новое кресло. Оно идеально удобное. Спина сразу чувствует разницу. Напряжение в плечах чуть отпускает, даже злость на Громова чуть-чуть отступает. Да, он много требует и много платит за это, но еще он и заботится о комфорте своих работников… Но это все равно не вернет мне потерянное время!

Я выпрямляюсь, включаю компьютер и открываю файлы. Работа продолжается. Выбора всё равно нет.

***

"Бунтарь" Лены Лето и Марии Птаховой

#она старше #герой добивается героиню #горячо

5

Максим Громов

Я знал, что четыре дня — это почти приговор. Понимал это ещё тогда, когда смотрел на неё и сказал «четыре», будто речь шла о пустяке. Понимал, когда видел свет в её кабинете глубокой ночью. Понимал ночью, когда распорядился срочно заменить кресло, через секретаря, без комментариев. Рационально, говорил я себе. Человек должен физически выдержать нагрузку. И от этой рациональности меня тошнило. Потому что я не должен о ней думать. Вообще никогда! Я должен ждать результата, а как она его получит меня не должно волновать!

Я ждал, что она не справится.

Не потому что мне хотелось её уничтожить. Я не мелочный. Я ждал слабый отчёт, потому что слабый отчёт дал бы мне власть, оформленную красиво. Она пришла бы просить. День. Помощь. Поддержку. Хоть что-то, что сделало бы её зависимой не от сроков, а от меня.

Я поймал себя на этом ожидании — и разозлился. Я не должен хотеть, чтобы она просила. Я должен хотеть результата.

Ловлю себя на том, что смотрю на часы, жду ее появления, жду звонка секретаря, но тут дверь в мой кабинет резко открывается. Без стука. Такого себе никто не позволяет и я сразу понимаю кто это. Ощущаю это не головой — телом. Как будто в кабинете меняется плотность воздуха. Виктория входит быстро, собранно, шаги резкие, уверенные.

На ней темные брюки, закрытый черный топ, который идеально показывает ее фигуру и все это она прикрывает, темным пиджаком. У неё есть чувство стиля, Виктория знает, как себя подавать, красиво, строго, дорого. Минимум украшений, максимум результата.

И именно это цепляет.

Взгляд скользит ниже, чем должен. На линию груди, на движение плеч, когда она делает шаг. Тело реагирует раньше меня. Не возбуждением — раздражающей готовностью. Я ненавижу такие реакции.

Я привык управлять всем вокруг себя и собой в том числе.

Она подходит к столу и кладёт папку.

— Готово, — говорит ровно.

Ни «извините». Ни «можно». В голосе — холодная деловитость, как у человека, который разговаривает не с мужчиной, а с задачей.

Её собранность — как удар. Вика не приносит мне слабость, она приносит результат.

Я молчу секунду. Держу паузу, как всегда. Чтобы напомнить: правила тут мои.

Вика стоит и смотрит прямо. Не моргает лишний раз. Не опускает глаза. Её холодность — как броня, которую она не снимает даже сейчас.

Мне хочется задеть ее. Так, чтобы на секунду дрогнул этот ледяной слой. Чтобы я увидел, ту личность из института, слабую, улыбчивую и… нежную.

Открываю папку.

Первое, что я вижу — структура. Чёткая, логичная, без воды. Второй блок — аналитика. Риски не спрятаны, выведены отдельно. Дальше — выводы: точные, неудобные, взрослые.

Я листаю быстрее, чем нужно. Потом замедляюсь. Она справилась.

Я закрываю папку и откидываюсь в кресле.

— Самолёт сегодня. В час ночи. — Её ресницы дрогнули едва заметно. Единственная трещина — и тут же снова идеальный контроль. — Санкт-Петербург, — добавляю я. — Командировка короткая. Пара дней.

Я намеренно не говорю «спасибо» и не говорю «хорошо». Я не даю ей этого. Не потому что она не заслужила — потому что я не хочу, чтобы она чувствовала себя победителем. — Пока без сложных проектов, — продолжаю я, будто между делом. — Посмотрите, как мы работаем на выезде. Вникнете.

Это должно задеть. И я вижу, как её подбородок становится чуть выше.

— Поняла, — отвечает она так же ровно.

Ни возражений. Ни просьб. Ни вопросов. Она не торгуется и не ловит моё настроение. Забрала задачу — принесла результат — ушла.

Она разворачивается и выходит.

Дверь закрывается.

И только тогда я позволяю себе вдохнуть глубже.

Я возвращаюсь к папке.

Теперь — по-настоящему. Я читаю внимательно. С первой страницы. Разбираю цифры, логику, формулировки. И чем дальше, тем больше во мне растёт то самое неприятное чувство — уважение, которое невозможно назвать иначе.

Она сделала это за четыре дня.

Даже мне было бы сложно выдать такой отчёт за такой срок — потому что это требует ресурса, который не всегда есть даже у сильных. Я мог бы сделать лучше. Наверное. Но я знаю эту фирму с основания. Я знаю, где у нас спрятаны слабые места, я помню все решения, все причины, все компромиссы. Мне проще, потому что это моя система. Мой организм.

А она — пришла извне. И всё равно вытащила. Это бесит.

И теперь мне приходится признать ещё одну вещь: она почти ровня. Не по должности — по внутреннему стержню. По способности выдерживать темп и не распадаться снаружи.

Я закрываю папку медленно. Я впервые встречаю человека с такой силой, и впервые ощущаю такое дикое желание проверить, где эта сила заканчивается, и что под ней скрывается.

***

"Почему ты молчала?" Анна Шнайдер

бывшие, женатый герой

18+

https://litnet.com/shrt/wLAD

Аннотация к книге "Почему ты молчала?"

Однажды давным-давно Полина и Яков провели вместе новогоднюю ночь.

Так обычно начинаются сказки, но увы, дальнейшие события были далеки от сказочных.

И о том, что у той ночи были последствия, Яков так и не узнал.

Теперь их дети будут учиться в одном классе. И Полине придётся вспомнить, что всё тайное когда-нибудь становится явным.

https://litnet.com/shrt/IFfw

6

Виктория

Я выхожу из его кабинета и только у двери понимаю, что сжимаю кулаки слишком сильно. Пальцы побелели. Плечи напряжены, будто я всё ещё там, под его взглядом.

Ни слова. Ни «хорошо». Ни «вы справились».

Только сухие фразы, холодный тон и это его безупречное спокойствие, как будто я не выжала из себя всё, что могла, а просто сдала очередной файл.

Он вообще понимает, чего мне это стоило?

По несколько часов сна. Кофе вместо еды. Гудящая голова. Тело, которое начинает отказывать, но ты просто не позволяешь ему это сделать.

И ещё командировка…

Я знала, что она будет. Но почему именно сейчас? Почему сегодня? Почему так, будто у меня нет права даже на короткую паузу?

Я злюсь, на его холодность. На этот взгляд — оценивающий, будто я не человек, а предмет. Словно он берёт меня в руки, поворачивает, проверяет на прочность. И что хуже всего — я ловлю себя на том, что запоминаю этот взгляд. Не как взгляд начальника. А как взгляд мужчины, который привык решать, что ему принадлежит, а что — нет.

От этой мысли становится неприятно. Ёжусь, вздрагиваю и возвращаюсь в кабинет, сажусь за стол и сразу получаю письмо от Громова.

Тема: Срочно.

Правки.

Не глобальные. Точные. Жёсткие. И он не станет ждать неделю. Ему нужно сейчас. Сразу. В рабочем темпе, который он задаёт.

Я прикрываю глаза на пару секунд.

Потом открываю файл и начинаю работать.

День проходит в напряжении, которое не ослабевает ни на минуту. Я отвечаю на письма, правлю расчёты, сверяю таблицы, отвечаю на какие-то рабочие вопросы, проверяю отчеты, что мне присылают. Пальцы двигаются быстрее, чем успевает голова. Я держусь на каком-то внутреннем упрямстве, которое не имеет отношения ни к фирме, ни к Громову.

К вечеру всё готово.

Отправляю.

Через несколько минут приходит короткое сообщение: Принято.

И сразу следом: Самолёт в 01:00. Не опаздывайте. И возьмите минимум вещей. Это деловая поездка.

И только тогда до меня по-настоящему доходит: что мне нужно собраться. Время начало восьмого. Я выбегаю из офиса.

Дома Игорь.

Я машинально целую его в щёку, на ходу, уже снимая пальто.

— Ты в магазин зашла? — спрашивает он. — Холодильник пустой. Жрать вообще нечего.

— Некогда, — отвечаю я, уже проходя в комнату.

— В смысле «некогда»? — он идёт следом. — Что мы есть будем? Я знаешь ли солнечным светом питаться не научился ещё.

Я достаю чемодан.

— Игорь, у меня командировка, — говорю я. — Срочная. Мне нужно собраться.

Мысленно проговариваю, что нужно взять: паспорт, зарядки, планшет, удобную одежду, платья для встречи, костюм.

— Командировка? — Игорь усмехается. — Конечно. У тебя теперь всё срочное. Работа, отчёты, совещания… А дом — не срочный, да? Я что теперь не срочный? Я у тебя на каком месте?

— Игорь, пожалуйста, — я стараюсь говорить ровно. — Сейчас не время. Мне сейчас не до тебя.

— А когда время? — он повышает голос. — Когда? Когда ты найдешь на меня время? Ты всё время занятая. Ты вообще помнишь, что у тебя есть муж?

Я открываю шкаф, бросаю туда пару вещей. Быстро. Почти зло. Из головы все вылетает, что мне нужно.

— Я помню, что у меня есть муж,— говорю я. — Именно поэтому я работаю как проклятая.

— Ты работаешь, — повторяет он с горечью. — А я, значит, так… приложение? Я целый день дома, Вика. Есть нечего. Я ждал тебя.

— Ты ждал, — я резко разворачиваюсь. — А я тянула всё это время. Счета. Ипотеку. Твои долги. Твои «я вот-вот найду». Ты ждал — а я вытаскивала нас из задницы, в которой мы по твоей глупости.

Он замолкает на секунду. Потом смотрит на меня внимательнее. Подозрительно.

— Ты изменилась, — говорит он уже тише. — Может, у тебя там кто-то есть? Кто-то успешный, богатый? А не как я неудачник. Таким ты меня считаешь?

Я чувствую, как внутри что-то тонко трескается.

— Да, — говорю я спокойно. Слишком спокойно. — Есть. — Он замирает. — Работа, — добавляю я. — Которая кормит нас. Которая закрывает твои кредиты. Которая платит за эту квартиру.

— Вот как ты заговорила… — он кривится. — Деньги. Всё у тебя теперь про деньги.

— Потому что за все надо платить! — голос всё-таки срывается. — Потому что из-за этих денег мы всё ещё не на улице! Потому что кто-то из нас должен быть взрослым, Игорь!

Он вспыхивает.

— А я, значит, никто? — почти кричит он. — Я был кем-то, Вика! Я был! А ты… ты просто перестала видеть во мне мужчину!

Я замираю.

— А ты перестал им быть, — вырывается у меня. — Ты сидишь дома, ждёшь, чтобы тебе принесут, приготовят, уберут, постирают! Ты злишься не потому, что я пропадаю, а потому что тебе у тебя ничего нет, кроме этого чёртого дивана и приставки!

Слова летят быстрее, чем я успеваю их остановить.

— Ты стала холодной, — бросает он. — Ты вообще не женщина. Ты робот какой-то. Работа, графики, цифры…

Чувствую, как в груди что-то жжёт. Горло сжимает.

— Я устала, — говорю я тихо. — Я так устала быть сильной. Я устала тащить. Устала делать вид, что мне не больно. Что мне не страшно. Что я всё вывезу. — Голос предательски дрожит. Я сглатываю, но слезы все равно подступают. Я знала, что этот момент настанет, но не хочу чтобы это было сейчас. Не тогда, когда осталось совсем чуть-чуть. — Но ты этого не видишь, — продолжаю я уже шёпотом. — Ты видишь только холодильник. Только себя. Только то, что тебе не дали вовремя.

Я беру чемодан и хочу выйти, но Игорь преграждает мне путь.

— Если ты сейчас уйдёшь, — говорит он с нажимом, почти сквозь зубы, — можешь не возвращаться. Я не собираюсь это терпеть. Ни тебя, ни твою работу. Мне все это уже надоело!

Секунда.

Внутри что-то обрывается — тихо, почти без звука. Как последняя нитка, которую ты давно носила надорванной.

Игорь что-то ещё говорит — резко, зло, уже на повышенных тонах. Я не разбираю слов. Они проходят мимо. Как шум.

7

Максим Громов

У выхода на посадку я оказываюсь раньше. Не терплю, когда что-то идёт не по моему графику.

Секретарь присылает короткое: «Виктория Сергеевна выехала».

Я смотрю на часы. До посадки десять минут. В голове — сухая математика: контроль безопасности, досмотр. Виктория должна быть здесь уже сейчас.

Её нет.

И это начинает раздражать. Я держу огромную компанию в темпе, где одна минута может стоить сделки. И если человек приходит ко мне работать, он принимает правила и соблюдает их.

Ещё минута.

Я уже знаю, что скажу. Коротко. Ровно. Без театра. «Это недопустимо. Почему я должен вас ждать? Вы видели время? Вас предупредили заранее. Отправили машину».

И именно в этот момент я вижу её.

Она идёт быстро, но не бежит. Движения собранные. Только одна деталь выдаёт — плечи чуть ниже, чем должны быть, и шаг не такой лёгкий. Едва заметно. Но я замечаю всё. Такое странное ощущение, что я знаю её лучше чем должен. Хотя на самом деле я лишь знаю, как выглядит её броня.

Виктория подходит ближе. Поднимает глаза. Я набираю полную грудь воздуха, что бы высказать всё, но тут замечаю тонкий след под глазом. Словно от слезы. Видно, что она пыталась скрыть, но не до конца.

Я должен сказать то, что уже решил сказать. Должен поставить границу. Должен напомнить правила.

— Вы опоздали, — произношу я. Голос ровный, но чуть мягче чем я ожидал.

Она смотрит прямо.

— На минуту, — отвечает так же ровно. — Прошу прощения.

Она не приносит мне слабость даже сейчас. Она держится. И от этого внутри поднимается другое раздражение — на себя.

Потому что я вижу: эта минута — про то, что человек дошёл до предела.

Сжимаю челюсть. От злости на собственные реакции. Я не должен был. Она только пришла. Я слишком быстро взял её в темп, который выдерживают не все.

— Идёмте, — говорю я ровно. — Посадка уже началась.

Она кивает. И мы идём рядом — не близко, но в одной линии. Я ловлю её запах на короткой дистанции: не духи, а чистота, ткань, немного кофе. Запах человека, у которого все под контролем.

В бизнес-классе тихо. Здесь никто не суетится. Здесь нет чужих разговоров — только шорох страниц и редкие щелчки ремней безопасности.

Виктория садится у окна. Я — рядом. Она слишком близко для меня. Для человека, который привык держать дистанцию.

Самолёт трогается. Свет приглушают. Она достаёт планшет, открывает папку, как будто хочет продолжать прямо здесь.

— Закройте, — говорю я.

Она поднимает взгляд.

— Мне нужно…

— Вам нужно хотя бы немного спать, — обрываю я и тут же ловлю себя на том, что сказал слишком мягко, это прозвучало как забота…

Виктория секунду молчит. Потом спокойно убирает планшет. Просто выполняет, то что я сказал.

Она устраивается в кресле. Плечи постепенно опускаются. Словно тело наконец получает разрешение перестать держать форму. Я отворачиваюсь. Мне нужно смотреть куда угодно, только не на неё.

Через несколько минут её дыхание меняется. Становится глубже, ровнее. Она засыпает.

Во сне лицо у неё другое. Не «Виктория Сергеевна». Не директор по развитию. Просто человек. Спокойный. Почти беззащитный. И от этого мне становится неуютно.

Я смотрю на её руки. Тонкие пальцы. И это кольцо… простое, оно не для такой руки.

Самолёт слегка тряхнуло. Вика вздрогнула, не проснулась, и её ладонь медленно соскользнула вниз — на моё колено. Лёгкое касание. Случайное. Нечаянное.

Я замираю. Смотрю на ее ладонь, ощущаю тепло через ткань брюк. Лёгкая. Невесомая. И от этого по телу проходит раздражающая реакция. Она замужем за тем самым идиотом, от которого все девчонки в институте были без ума. Мне она казалась выше этого, но в итоге…

Смотрю на её профиль. На линию губ. На расслабленные веки. Вот она… та, мимо которой раньше не умели проходить спокойно. Я легонько усмехаюсь. Видели бы они в кого она превратилась. Железная леди. Сильнее всех. Умнее всех. И стала ещё красивей. Исчезла та невинная привлекательность, а на месте ее появилась взрослая сексуальность.

Самолёт идёт ровно. В салоне тихо. Я ощущаю, как собственное напряжение медленно отпускает — впервые за эти дни. И это бесит меня сильнее всего. И именно рядом с ней контроль даётся сложнее.

К моменту посадки Виктория просыпается сама. Мгновенно собирается, как будто внутри у неё кнопка. Видит свою руку у меня на колене — и резко удирает. Я сразу ощущаю холод. Лицо не меняется. Только глаза на секунду становятся холоднее.

— Прошу прощения, — говорит она тихо.

— Забудьте, — отвечаю я так же ровно и сам собираюсь. Спина выпрямляется, поправляю пиджак.

В Питере воздух другой. Мы выходим из самолёта, и я ловлю себя на том, что иду чуть медленнее, чем обычно. Даю ей темп, который она сможет выдержать.

— Машина ждёт, — говорю я. — В отеле у нас будет не больше трех часов. Потом — встреча.

Она кивает.

— Поняла.

Никаких вопросов. Никаких эмоций. Я останавливаюсь, смотрю ей в глаза.

— Если почувствуете, что не тянете — говорите сразу. Мне не нужны срывы. Вы работаете у нас недавно. Ошибок быть не должно.

Черт! Вот тут я хотел сказать мягче, чтобы она успокоилась, а вышло… как всегда.

Виктория смотрит на меня секунду дольше обычного. Потом кивает.

— Я справлюсь, — по ее взгляду это понятно, если бы не слегка заметный след под глазом, я бы решил что она не человек, а машина.

Отворачиваюсь первым. Есть в ее взгляде то, что затягивает.

***

"Сердце вдребезги" Иоланта Палла

#горячо #наглый герой

18+

https://litnet.com/shrt/yijq

Арина Волкова – младшая сестра моего лучшего друга. Я сохну по ней уже несколько лет.

Сначала я сам избегал общения. Маленькая. Не для отношений. Да, и Волчара убьет, если сделаю больно.

Но вот девочке восемнадцать, и она очень нуждается в поддержке. Я готов и почти серьезен.

Только беда не в этом.

Когда я решил ее очаровать, оказалось, у меня никогда не был шансов, ведь МОЯ девочка любит другого.

8

Виктория

Машина трогается плавно. Чёрный салон, тишина. Громов сидит рядом, но не слишком близко. Смотрит вперёд, иногда коротко отвечает на звонки. Как всегда — ровный и собранный.

Иногда я украдкой смотрю на него. Почему он так надавил на меня с этим отчётом? Громов не глуп, он должен понимать объёмы и риски. Я в фирме всего несколько дней — а уже отчёт, командировка. Если так выглядит испытательный срок, страшно представить, что будет дальше.

Машина останавливается у входа в отель.

Один из тех отелей, которые не нуждаются в названии. Камень, стекло, строгий свет. Здесь останавливаются те, у кого достаточно власти и денег. Швейцар открывает дверь. Громов входит первым, я следую за ним.

Холл встречает тишиной и пространством. Даже воздух здесь кажется другим — плотным, дорогим.

Мы подходим к стойке ресепшена. Громов называет фамилию. Спокойно. Без суеты. Как человек, который привык, что его здесь ждут.

Администратор улыбается, быстро проверяет данные.

— Представительский номер готов, — говорит он.

Я делаю шаг в сторону, машинально проверяя телефон. И вдруг слышу:

— Один ключ или два?

Я поднимаю голову.

— Простите? — вырывается прежде, чем я успеваю подумать.

Администратор смотрит на меня с вежливым недоумением.

— Номер с двумя спальнями и общей зоной.

В груди словно что-то резко сдвигается. Холодный, чистый шок. Я поворачиваюсь к Громову. Он стоит спокойно. Будто в этом нет ничего особенного.

— Это… — делаю паузу, подбирая слова. — Это не обсуждалось.

— Это стандарт, — отвечает он ровно. — Представительский номер. С отдельными спальнями.

В его голосе нет ни тени смущения. Ни намёка на двусмысленность. Ничего личного.

И от этого накрывает неловкость. Потому что рядом мужчина, а он ведёт себя так, будто вопрос пола вообще не существует. Будто он не видит во мне женщину.

Мне хочется, чтобы ситуация его хоть немного смутила. Чтобы он обозначил границу. Но он этого не делает.

Он не мужчина, думаю я зло.
Он — генеральный директор. У него нет пола. Только должность.

Мысль раздражает и одновременно успокаивает.

— Других вариантов сейчас нет, — добавляет он. — В другие гостиницы я не поеду. Вы должны быть под рукой.

Я смотрю на него — и не нахожу на лице ни тени вызова. Только деловую констатацию.

Внутри сталкиваются злость и усталость. Я сдаюсь и просто киваю.

— Хорошо, — говорю. — Оформляйте.

Администратор протягивает карточки. Одну — мне, одну — ему и мы направляемся к лифтам. В тишине.

Когда двери закрываются, приходит осознание: меня смущает не сам номер. Меня смущает то, что Громова это вообще не смущает.

Потому что если он не видит во мне женщину — это безопасно. А если видит и всё равно остаётся таким спокойным — это куда опаснее.

Я слишком мало знаю — и о нём, и о фирме. Почему-то вспоминаю, что не знаю, куда делся предыдущий директор по развитию.

Лифт мягко идёт вверх. Я выпрямляю спину.

Это просто работа.Просто номер.Просто несколько дней.

Номер оказывается неприлично большим. Холодно-элегантным. Общая зона с диваном и столом — нейтральная территория, и две двери по разные стороны.

Громов проходит первым, оценивает пространство и сразу уходит в свою спальню. Без паузы. Без слов. Даже не предлагает мне выбрать комнату.

Я забираю вторую. Захожу и машинально запираю дверь. Глупо — знаю. Но от этого чуть легче. Ванная здесь своя, отдельная. Включаю воду, вешаю пиджак на спинку стула и ловлю себя на том, что прислушиваюсь. Шаги? Тишина.

Он не войдёт. Я понимаю это. Но тело всё равно напряжено.

Под горячей водой становится легче. Я стою долго, смывая дорогу, самолёт, усталость и ощущение чужого присутствия за стеной. Быстро одеваюсь — аккуратно, как будто он может видеть.

Перед выходом ещё раз осматриваюсь. Проверяю границы. Всё под контролем. Чёрная юбка, шёлковая блузка цвета шампанского, каблуки.

Встреча проходит в переговорной с панорамными окнами. Я сажусь чуть в стороне, с ноутбуком. Сначала слежу за цифрами, но внимание быстро уходит к нему.

Громов говорит мало. Слушает — много. Контрагент осторожно подводит разговор к снижению цены, заворачивая это в формулировки про «долгосрочное партнёрство».

— Мы можем пересмотреть условия, — говорит тот с улыбкой, — если вы готовы немного уступить.

— Конечно, — спокойно отвечает Громов. Контрагент начинает улыбаться — рано. — Если условия вам не подходят, мы просто не заключаем сделку. Это вы заинтересованы в нас, а не мы в вас.

В комнате становится тише.

Я чувствую, как внутри что-то отзывается. Уважение. Он не торгуется. Он знает цену себе и компании — и не собирается снижать её.

Контрагент меняется. Соглашается быстрее. Сделка идёт дальше.

Я делаю пометки — и ловлю себя на том, что смотрю уже не на цифры, а все больше на Громова.

Мы выходим из переговорной. Коридор узкий, людской поток плотный. Я делаю шаг вперёд — и в этот момент он кладёт ладонь мне на поясницу. Просто направляет — коротко, автоматически, как делают мужчины, которые привыкли вести.

Но тело реагирует иначе.

Через позвоночник проходит тонкий разряд. Я вздрагиваю и резко останавливаюсь. Разворачиваюсь.

Мы оказываемся лицом к лицу. Его взгляд тёмный, внимательный, уже не деловой. Мне кажется, он даже в этот момент дышать перестал.

Сердце бьётся где-то ниже груди.

Почему мне кажется, что мы знакомы? — мелькает нелепая мысль. — Такое ощущение что я не раз видела эти глаза…

Громов резко отдергивает руку

— Идёмте, — говорит ровно.

***

"Младший брат мужа" Tommy Glub

#разница в возрасте #властный герой

9

Мы возвращаемся в номер уже вечером. За окнами темнеет быстро, город тонет в холодном, ровном свете. Усталость наваливается сразу, как только дверь закрывается за нами. Я думаю только о том, как скорее снять туфли и лечь — вытянуть ноги, перестать держать спину, просто исчезнуть на пару часов.

Громов проходит в общую зону, на ходу снимает пиджак, швыряет его на спинку дивана, остаётся в белой рубашке. Закатывает манжеты — привычно, не глядя. Садится за стол, открывает ноутбук, достаёт какие-то документы.

— Надо проверить контрольные точки, — говорит он спокойно. — Еще прислали новые проекты, надо посмотреть ликвидность.

Я сажусь напротив, открываю ноутбук, собираюсь включиться. Но мысли скользят мимо. Голова будто гудит после встречи, после перелёта, после этого города. И ещё — после того короткого, почти незаметного прикосновения. Ладонь на пояснице. Служебное. Без намёка. А тело всё равно его помнит.

Я ловлю себя на том, что снова смотрю на него.

Сначала — осознанно. Почти деловито. Меня не отпускает странное ощущение знакомости. Как будто я где-то уже видела его так близко. Не на фотографиях, не в новостях. В жизни. Глаза — слишком знакомые. Я начинаю всматриваться, будто могу вытащить из памяти нужный кадр, правильное место.

Я смотрю на его профиль. На линию лба. На то, как он читает — внимательно, не торопясь. И внезапно понимаю, что уже не просто вспоминаюсь. Я рассматриваю.

Он листает документы медленно, уверенно. Большая ладонь удерживает страницу, пальцы чуть раздвинуты, ногти короткие, ухоженные. Когда он делает пометку ручкой, мышцы на тыльной стороне кисти напрягаются едва заметно — и от этого внутри у меня вдруг становится жарко.

Я сглатываю.

Перевожу взгляд выше. Рукав белой рубашки закатан. Кожа смуглее, чем лицо. Вены — чёткие. Такие руки не суетятся. Они либо берут, либо отодвигают.

У меня пересыхает во рту.

Я заставляю себя вдохнуть глубже, но дыхание всё равно сбивается. В груди появляется странное, тянущее тепло, будто кто-то медленно выкручивает регулятор изнутри.

Я смотрю на его профиль. На линию челюсти. На то, как он чуть прикусывает губу, когда читает сложный абзац. Щетина подчёркивает скулы — мужская, спокойная небрежность.

И тут я понимаю, что рассматриваю его. Не как начальника, а как мужчину. Это осознание бьёт резко, почти больно.

Мне становится неловко сидеть. Я ерзаю, ищу место как сесть правильно. Чувствую, как жар поднимается от живота выше, к груди, к шее. Кожа реагирует раньше мыслей.

Хватит, — приказываю себе.

Но взгляд снова возвращается. Как он наклоняется над столом. Как рубашка натягивается на предплечьях. Как спокойно он занимает пространство.

И вот в этом — всё.

Меня тянет не к внешности. Меня тянет к ощущению, что этот мужчина не колеблется. Не ищет подтверждения. Не объясняет себя. Он не оглядывается, не просит, чтобы заметили ли его силу — он с ней живёт. Он не сомневается в себе.

От этого внутри становится совсем горячо. Чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Во рту сухо. Я облизываю губы и тут же злюсь на себя за это движение.

Что со мной происходит?

Я резко поднимаюсь.

— Мне… — начинаю и тут же сбиваюсь. — Мне нужно отдохнуть. Здесь жарко.

Он поднимает голову. И смотрит.

Взгляд меняется — темнеет, становится жёстче. Он медленно, внимательно скользит по мне сверху вниз: лицо, шея, грудь, талия, ноги. От этого взгляда мне становится еще хуже, ноги подкашиваются. Меня словно обдает током.

— Жарко? — переспрашивает он низко.

— Да, это наверное из-за переутомления.

Я не выдерживаю, потому что понимаю, что дальше из меня пойдет только бред, не могу собрать мысли в кучу, чтобы найти нормальный предлог уйти. Просто разворачиваюсь и почти бегу в свою спальню. Захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится так, будто я только что нарушила что-то опасное и необратимое.

Но жар не уходит. Ни из груди. Ни из головы. Ни из мыслей.

Я же просто смотрела на него… Пыталась найти что-то знакомое. Откуда такая реакция? Это неправильно! Я никогда не смотрела так на других мужчин. У меня есть муж, мы вместе с института, да у нас не все гладко, но мы семья и в горе и в радости.

Но я понимаю, что меня привлекает в Громове, его внешность здесь совсем ни при чем. Мне этого всегда не хватало в Игоре, это собранность, готовность решать и отвечать за свои действия. Наверно я никогда раньше не встречала таких уверенных мужчин.

Ладно… Это все ерунда, переутомление, закрытое пространство и мы весь день вместе… Да и просто в номере жарко!

_________________________

"Утро начинается... с любви" от Натальи Романовой и Ксюша Литт

#нежная героиня и решительный герой #противоречия между героями #капелька чуда

18+

https://litnet.com/shrt/Yyu1

Они не должны были встретиться. Свёл случай и утренний кофе
Андрей – преуспевающий прагматичный бизнесмен, уставший от бесконечной гонки за успех, которую остановить не в силах. Он уже давно не верит в сказки и живёт только реальностью.
Дина – девушка, которая хочет верить в чудеса, хоть это и сложно в наше непростое время
Сможет ли Андрей изменить свои взгляды, чтобы завоевать Дину?

Читать https://litnet.com/shrt/ElE-

10

Максим Громов

Я возвращаюсь за стол и заставляю себя работать. Документы разложены идеально, экран светится, цифры привычно встают в порядок. Всё, как всегда.

Кроме давящей тишины. Виктория ушла в свою спальню — «отдохнуть». Слово раздражает. Не само по себе. А тем, как легко она его произнесла, будто рабочий день закончен. Будто я остался здесь один просто потому, что привык.

Я не взял её за красивые глаза. Не для того тащил в этот темп. Я взял специалиста, который должен держать нагрузку. И сейчас этот специалист сидит за стеной, а я — здесь. Какого хрена?! Одна маленькая победа и она решила, что теперь может выбирать когда ей идти отдыхать? Решила расслабиться?

Я откидываюсь в кресле, потом резко встаю. Прохожу по номеру. Возвращаюсь обратно. Бесполезно. Работа не идёт. Мысли снова и снова возвращаются не к контракту — к ней.

Злость поднимается все сильней, я сам подпитываю её. Мне не дает покоя, что она ушла!

Мне нужно всего лишь сказать ей, что рабочий день не завершён. Что она нужна здесь. Сейчас. Рядом. Это нормально. Это профессионально. Это работа, а не мое личное желание и не прихоть!

Я подхожу к двери её спальни и не думаю дольше секунды. Стучу коротко — формально и тут же распахиваю дверь.

В комнате полумрак, только прикроватный светильник. Полоса света из гостиной падает на кровать, а рядом она… Виктория стоит смотрит на меня огромными глазами. Рука ещё на пуговице. Рубашка расстёгнута ровно настолько, чтобы открыть кожу и край светлого кружева. Ничего откровенного, но кажется для чего-то внутри меня этого достаточно.

Мы смотрим друг на друга. Мир сужается до неё, её чуть приоткрытых губах, неровном дыхание.

Всё, что я собирался сказать, моментально исчезает. В голове пусто, словно меня выключили. Тело реагирует раньше. Как будто щёлкнули тумблером.

— Максим Владимирович… — начинает она.

Я делаю шаг вперёд, в комнату. Вообще мне бы развернуться, выйти. Я зашел на чужую территорию, но уже поздно. Второй шаг против моей воли, уже уверенный, ровный. Третий.

Расстояние между нами исчезает. Я вижу, как у неё расширяются зрачки. Как дыхание сбивается. Она не отступает. Не идёт навстречу. Просто замирает, словно зверь пойманный светом фар.

Я даже не понимаю как это происходит. Словно прихожу в себя, когда чувствую вкус ее губ. Прижимаю ее к себе. Внутри появляется неутолимый голод. Я с жадностью впиваюсь в её губы, прижимаю еще сильней.

Тело откликается так, будто давно ждало именно этого. От этого внутри поднимается что-то дикое, животное.

Это ошибка.

Я знаю это. Мы оба знаем.

Но на секунды — считанные — мир исчезает. Есть только дыхание, губы, это ненормальное чувство, будто я сорвался с высоты и лечу, не понимая, где верх, где низ.

И именно это возвращает меня. Я резко отрываюсь, почти грубо отталкивая её от себя. Делаю шаг назад, как от удара. Воздух врывается в грудь вместе с реальностью.

Вика в шоке смотрит на меня, дыхание рваное, её губы подрагивают, словно она пытается что-то сказать или просто ловит воздух губами.

— Прости, — говорю я сухо, качая головой. Этого не мог сделать я… я никогда себе такого не позволял… это ошибка. Я делаю шаг назад. Вика продолжает смотреть на меня, я не могу понять ее взгляд, не могу на нее смотреть.

Резко разворачиваюсь и выхожу. Дверь закрывается за мной, за секунды я оказываюсь возле стола. Мне нужна опора, голова идет кругом. Упираюсь ладонями в стол и замираю. В голове пустота, только кадры, Вика, ее взгляд, расстёгнутая рубашка, край кружева.

Чёрт! Встряхиваю головой, отгоняю от себя все это наваждение. И только тогда понимаю — вкус её губ всё ещё со мной.

Это бесит. Черт! Я словно вновь ощущаю ее губы, горячие, мягкие, податливые…

Врываюсь в свою комнату, не останавливаясь захожу в ванную. Включаю воду на полную и подставляю лицо под ледяной поток. Холод режет кожу, но мне нужно именно это — вернуть границы, вернуть себя.

Поднимаю голову. Смотрю в зеркало.

Что это было?

Отражение смотрит жёстко, почти зло. Я снова включаю воду, упираюсь ладонями в раковину и глубоко дышу, пока сердце не начинает биться ровнее.

Она замужем. Ты ее не для этого брал на работу!

Так какого чёрта?

Я закрываю глаза, и перед внутренним взглядом снова всплывает её лицо. Растерянное. Напряжённое. И этот открытый взгляд. Она так на меня смотрела, пока я пытался работать, изучала меня. Она сама…

Нет.

Я резко выпрямляюсь. Не перекладывай. Это ты сделал шаг.

Она не просила. Не тянула. Не давала сигналов, которые нельзя было игнорировать. Это ты позволил себе лишнее. Ты. Один.

Ошибка, — проговариваю про себя чётко. — Разовая. Глупая.

Я снова ополаскиваю лицо и выключаю воду. Капли стекают по шее, рубашка намокает у ворота. Холод возвращает ясность.

Это не повторится.

Она сотрудник. Она замужем. И я не имею права туда лезть — ни как мужчина, ни как руководитель.

Я вытираю лицо полотенцем и выхожу из ванной уже собранным. Контроль возвращается на место. Почти.

Только вкус её губ всё ещё не исчезает.

И это злит сильнее всего.

_________________________

"Детка, не отказывай мне!" от Анны Свободы

#противостояние #горячо и эмоционально

18+

https://litnet.com/shrt/82A6

— Куда собралась? — Арс прижимает меня своим телом к стене, и я чувствую его горячее дыхание на своих губах.
Пытаюсь дёрнуться вбок, но он не даёт мне шанса сбежать, упираясь рукой в стену рядом со мной.
— Дай мне пройти, пожалуйста, — нервно сглатываю и до боли прикусываю губу.
— Неужели ты ничего не чувствуешь? — шепчет, не отрывая взгляда от моего лица, и я отрицательно качаю головой.
Вру. Вру ему прямо в глаза, потому что именно в этот момент от его близости я, кажется, вот-вот упаду в обморок. Всё моё тело дрожит. Сердце бешено бьётся в груди.
Но он не тот, кто мне нужен.
Слишком наглый, слишком грубый и слишком самоуверенный. Я должна держаться от него подальше.
— Детка, — нежно шепчет и я поднимаю взгляд к его глазам. — Не отказывай мне…
— Почему я? — шепчу дрожащим голосом.
— Потому что я хочу только тебя…

11

Виктория

Его губы. Слишком близко. Тепло — и давление, от которого сбивается дыхание.

Мои пальцы вцепляются в его предплечья — ткань рубашки, твёрдая мышца под ней. Обрывки ощущений, несвязанные, дергающиеся: вкус, тепло, короткий вдох между губами. Его подбородок. Щетина. Мой собственный пульс где-то в горле.

И в этот момент я резко выныриваю.

Открываю глаза. Потолок. Тишина. Чужая спальня. Сердце колотится так, будто меня только что вытащили из воды. Во рту сухо. Неприлично горячее.

Это был сон.

Только сон.

Я сажусь на кровати и прижимаю ладони к лицу, будто могу стереть остатки ощущений. Это ошибка. Простая, логичная, объяснимая. Чужой город, один номер, стресс, бессонные дни. Никакой мистики. Никаких чувств.

Мне просто нужно поговорить.

Проговорить — значит поставить границу. Назвать это и отпустить. Я замужем. Он мой начальник. Этого не должно было случиться.

Быстро собираюсь, не глядя в зеркало. Сейчас я не хочу видеть своё лицо — боюсь, что оно выдаст больше, чем я готова признать.

За дверью — его ровный, деловой голос.

Он говорит о сроках, правках, вечерней встрече. Спокойно. Чётко. Так, будто вчерашнего вечера не существовало. Будто это только у меня внутри всё до сих пор гудит и сжимается.

Я стою за дверью ещё несколько секунд, собираясь с силами, проговариваю про себя всё что я хочу сказать ему глядя в глаза. Холодно и сухо. Потом выпрямляю спину и выхожу.

Громов за столом. Белая рубашка, рукава закатаны, часы на запястье. Пиджак висит на спинке стула. Перед ним ноутбук и папки, рядом — чашка кофе. Ещё одна стоит на краю стола, явно для меня.

— Доброе утро, — говорит он, не отрывая взгляда от экрана.

Ни паузы. Ни неловкости. Ни следа ночи. Даже не посмотрел на меня.

— Доброе, — отвечаю я и сажусь напротив.

Он придвигает ко мне папку.

— Пришли правки. Нужно посмотреть до обеда. Вечером ужин с контрагентами, — добавляет так же буднично.

Я киваю, открываю ноутбук — и сразу понимаю, что не могу сосредоточиться. Буквы расплываются. Мысли лезут не туда. В памяти вспыхивает обрывки вчерашнего происшествия, кровь приливает к лицу.

Я закрываю ноутбук и поднимаю на него взгляд.

— Максим Владимирович, — говорю тихо. — Нам нужно обозначить рабочие границы.

Он наконец смотрит на меня. Недолго. Взгляд спокойный, собранный. Только на мгновение — едва уловимое напряжение в челюсти. Почти незаметное. Если не знать, куда смотреть, его можно не заметить вовсе. А я почему-то как раз и смотрю на его губы.

— Какие именно? — спрашивает он.

Внутри будто что-то рвётся.

Как — какие?

От его вопроса я даже забываю весь свой собранный монолог. Грудь сжимает так, что тяжело вдохнуть. Он смотрит спокойно. Не отводит взгляд.

— Я… — начинаю и тут же замолкаю.

Потому что не могу произнести это вслух. Это как признать, что меня это зацепило, что я мучилась всю ночь, думая и вспоминая об этом.

— Командировка продлится еще два дня, — добавляет он, возвращаясь к экрану, — всё идёт по графику. Времени у нас мало, в семь ужин с заказчиками. Поэтому, давайте не будем отвлекаться.

Я сжимаю пальцы под столом. Это ошибка, повторяю себе упрямо. Случайность. Нервное напряжение. Проживание в одном номере. Я просто устала. Мне нужно это проговорить — и отпустить.

Но он не даёт этой возможности. Оставляет меня с этими мыслями наедине.

Я открываю ноутбук и начинаю работать.

Завтрак — за столом в общей зоне, ноутбуки открыты. Громов листает документы, делает пометки, коротко задаёт вопросы. Я отвечаю по делу, без лишних интонаций. Наши пальцы ни разу не соприкасаются. Даже случайно.

Иногда я поднимаю на него взгляд. Ненадолго. Почти украдкой. Он сосредоточен, собран, полностью внутри процесса. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда, который можно было бы трактовать неправильно.

Ему правда всё равно? Или для него это обычная ситуация и он всех так целует?

Я ловлю себя на этих вопросах и тут же одёргиваю. Это не имеет значения. Для него это, возможно, вообще норма — ночи в командировках, чужие города, разные женщины. Он свободный мужчина. А я замужем! И не должна думать о нем.

Короткие переговоры по видеосвязи проходят быстро. Громов говорит чётко, экономно, не повышая голос. Люди на экране слушают внимательно, не перебивают. Я отмечаю детали, фиксирую договорённости и снова думаю не о работе, наблюдая за его движениями, мимикой.

Обед — там же, за ноутбуками. Салат в пластиковых контейнерах, вода, ещё кофе. День собирается в один сплошной рабочий блок, без пауз, без воздуха.

Он загрузил нас работой по полной, не дал ни минуты свободного времени. Большинство задач могли подождать нашего возвращения.

Громов закрывает ноутбук смотрит на часы.

— У нас около трёх часов. Есть немного времени передохнуть. Нужно собраться. Ужин неформальный. Просто закрепляем сотрудничество хорошим вечером.

Я киваю.

— Поняла.

Ухожу в спальню и только там ловлю себя на том, что внутри — пусто. Я открываю шкаф, достаю вешалки и замираю.

Костюм. Юбка. Три рубашки. И всё. Я брала вещи для работы, а не для неофициальных ужинов.

В груди поднимается знакомое напряжение, но я быстро успокаиваюсь. Ужин все равно в какой-то мере деловой, я же не на свидание иду. Можно пойти и в строгой рубашке и черной юбке карандаш. Так я придам себе строгости. Я знаю, что так не положено и это неправильно, но выхода у меня нет. Бежать покупать платье для редких дорогих ресторанных посиделок у меня нет денег. Это слишком большой расход. У меня уже есть два таких платья, вот только они остались дома из-за истерика Игоря.

Неуверенно собираюсь, макияж, укладка, голубая шелковая блузка и юбка. Выглядит безупречно. Просто слишком рабоче. Улыбаюсь себе в зеркало, наношу красную помаду и выхожу.

12

Мы возвращаемся в номер быстро. Молча. Громов идёт впереди, как всегда, будто время — физическая величина, которая давит ему в спину. Он открывает дверь и сразу смотрит на часы.

— Десять минут, — говорит он, не оборачиваясь. — Потом выезжаем.

Я киваю, хотя внутри всё сжимается. Десять минут — это ничего. Даже дыхание не успевает выровняться за такое время.

Я иду в свою спальню, глядя в телефон. Ни одного звонка от Игоря, ни сообщения.

Я должна позвонить.

Я нажимаю вызов, и жду ответа пока переодеваюсь.

Гудок.

Второй.

Третий.

Ничего.

Я выхожу в общую зону, всё ещё держа телефон у уха.

— Игорь, — говорю я, когда включается автоответчик. — Перезвони. Срочно. Пожалуйста.

Связь обрывается.

Громов оборачивается. Его взгляд цепляется за телефон мгновенно, как если бы он ждал именно этого.

— Нам пора, — говорит он.

— Мне нужно дозвониться до мужа, — отвечаю я. Спокойнее, чем чувствую. — Это важно.

Он делает кроткую паузу, взгляд становится жестче.

— Личные вопросы сейчас не к месту, — произносит он ровно. — У нас ужин. Рабочий. Я хочу заметить, что вы сейчас на работе.

— Уже вечер, — возражаю я. — Рабочий день закончился.

Он смотрит на меня прямо.

— У вас ненормированный рабочий день, и у вас за это идет доплата, — голос звучит очень строго. — Это указано в договоре. День может закончиться в шесть. А может не закончиться вообще.

Эти слова падают тяжело. Он напоминает мне правила, которые я сама приняла, подписав договор.

Я сжимаю телефон в руке.

— Хорошо, — говорю я на выдохе.

Он кивает. Как будто вопрос закрыт.

Я бросаю быстрый взгляд на экран ещё раз. Пусто.

Если он не ответит сейчас…

— Поехали, — говорит Громов.

Мы едем в машине молча. Я смотрю в окно, пальцы машинально сжимают телефон. Экран тёмный. Ни пропущенных, ни сообщений. Пустота давит сильнее, чем если бы он ответил пьяным голосом. Я уже не понимаю, что испытываю, тревогу? Злость? Все сразу.

Ресторан оказывается тихим, камерным, с мягким светом. Заказчики уже на месте. Улыбки. Рукопожатия. Вино сразу, без лишних вопросов.

Громов переключается мгновенно. Его голос становится чуть мягче, движения — свободнее, но контроль никуда не девается. Он ведёт разговор уверенно, без нажима, но так, что инициатива всегда остаётся у него.

Я сажусь рядом, как часть этой конструкции. Он вовлекает меня в обсуждение, задаёт вопросы, кивает на мои реплики. Всё выстроено идеально.

— Признаюсь, — говорит один из мужчин, задерживая на мне взгляд дольше, чем принято, — у вас не только сильная команда, но и очень… приятная.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

— Мы подбираем сотрудников по профессиональным качествам, — отвечает Громов спокойно. — Внешность в списке требований не значится.

Фраза сказана ровно, сухо. Но мужчина тут же отводит взгляд.

Я ловлю себя на том, что проверяю телефон под столом. Пусто. Снова пусто.

— Вы сегодня не с нами, — тихо говорит Громов, не глядя. — Сосредоточьтесь. Ваш рабочий день ещё не закончился.

В его голосе я слышу скрытое раздражение и убираю телефон.

Вино почти не чувствуется. Еда — тоже. Я киваю, улыбаюсь, отвечаю, но внутри всё время одно и то же: куда делись деньги и почему он не отвечает.

Когда ужин заканчивается, я уже на пределе. Улыбка держится из последних сил.

Мы возвращаемся в отель. В лифте я чувствую, как меня начинает трясти — едва заметно, но достаточно, чтобы я поняла: если не скажу сейчас, потом не скажу вообще.

Двери закрываются. Кабина медленно трогается вверх.

Я выпрямляюсь.

— Максим Владимирович… — начинаю я. Голос ровный. Я готовилась. Я нашла в себе силы.

Он не даёт мне закончить.

— Все дела закрыты, — говорит он спокойно. — Правки приняты. Утром подписываем договор. После обеда самолёт. Билеты уже забронированы. — Я смотрю на него, не понимая сразу. Лифт едет. Этажи сменяются. — Мы хорошо поработали, — добавляет он. — Всё прошло гладко. Но в следующий раз, постарайтесь держать личную жизнь подальше от рабочей.

Лифт останавливается. Двери открываются, я почти бегу за ним до номера. Громов делает шаг вперёд, не оборачиваясь, идёт к своей спальне.

— Спокойной ночи, Виктория Сергеевна, — бросает на ходу.

13

Я не спала всю ночь. Потому что я не понимаю, что произошло с Игорем. Он так и не отвечает, даже ни смс не прислал. Сумма на счёте пусть и небольшая, но эти деньги были нужны для оплаты кредитов и ипотеки. Не хочу думать, что Игорь мог просто их снять и потратить в своё удовольствие.

Я периодически продолжаю звонить Игорю, но он так и не отвечает.

Утром я собираюсь механически. Душ, холодная вода, волосы, макияж. Лицо в зеркале ровное, собранное. Но внутри меня происходит настоящий ад: я вся на нервах, за ночь я успела хорошенько себя накрутить, придумала такие оправдания Игорю, что теперь надеюсь, что он хотя бы живой.

Громов вновь недоволен, почти не смотрит на меня. Ну а что? У меня есть жизнь, муж, но это не мешает мне хорошо выполнять свою работу. Да и к тому же это подписание договора — лишь формальность, всё обсуждено, утверждено.

В переговорной сажусь рядом с Громовым и сразу проверяю телефон. Быстро, под столом. Это происходит машинально. Я знаю, что я там увижу но все равно заглядываю каждые пять минут.

Подписи идут одна за другой. Люди говорят что-то стандартное — благодарности, формулировки, «перспективы сотрудничества». Я киваю, ставлю подпись, слушаю вполуха.

Палец снова тянется к экрану. Опускаю голову, экран загорается, и чувствую взгляд на себе.

— Виктория Сергеевна, — говорит Громов спокойно, но в голосе появляется сталь. — Вы всё ещё здесь?

— Да, — отвечаю я сразу и, погасив мобильник, кладу его на стол. — Простите.

Мне стыдно, но тревога всё равно сильнее, и я с нетерпением жду, когда всё это закончится и я вновь смогу набрать Игорю.

Когда мы выходим в коридор, я тут же достаю телефон и набираю номер несколько раз. Мне плевать, что Громов рядом и смотрит. По дороге до аэропорта я продолжаю набирать номер мужа.

— Может, уже хватит? Сегодня вы переходите все границы. Я устал закрывать глаза на ваши личные звонки.

— Я замужем, — отвечаю я и сама удивляюсь, как резко это звучит, хотя я действительно на взводе. — И у меня есть право волноваться. Муж не отвечает, и я волнуюсь!

Громов резко останавливается и поворачивается ко мне.

— У вас есть право делать это в нерабочее время, — говорит он уже жёстче. — А сейчас у нас рабочая поездка, аэропорт и перелёт. А вы со вчерашнего вечера не выпускаете телефон из рук.

— Подписание закончено. Работа закончилась. Я уже в аэропорту, — повышаю голос.

— Пока вы рядом со мной — работа не закончилась, — отвечает он не так громко, но с сильным нажимом. — Это было оговорено изначально.

— Это уже перебор, — резко бросаю я. — Я не робот. И я не перестала быть человеком только потому, что у вас график. Я выполняю все требования по работе, все задачи и имею право на личные звонки!

Громов смотрит на меня холодно, сдержанно. Я — злая, напряжённая, с дрожью в руках. Мы смотрим друг другу в глаза, словно скрестили шпаги. Но тут Громов первый опускает глаза и качает головой, словно устал.

— Если кто-то не отвечает, это может значить только одно — что он не хочет с вами разговаривать. Не думаю, что у вашего мужа не нашлось бы минуты, чтобы набрать ваш номер.

— С ним могло что-то случиться, — отвечаю я, внутри всё напрягается, стискиваю зубы.

— Это не оправдание, — произносит он и идёт вперёд.

А я остаюсь стоять одна. То, что он произнёс, я и сама прекрасно понимаю, но не хочу так думать.

Выдыхаю, выключаю мобильник и убираю его в сумку.

В самолёте я сижу у окна. Громов — рядом, но будто за стеклом. Я нервничаю, ёрзаю, ловлю себя на том, что считаю время посадки. Ещё немного — и я всё узнаю. Мне нужно домой.

По прилёту я сразу включаю телефон, но, как и ожидалось, ни одного пропущенного. Я набираю ещё пару раз, но натыкаюсь на автоответчик. Ладно, через час я уже буду дома, а там… там я хотя бы пойму, что произошло.

Начинаю вызывать такси в приложении.

— У меня машина на парковке, — сухо произносит Громов, но я даже не поднимаю голову.

— Я возьму такси, — уже ввожу адрес своего дома.

— Не страдайте ерундой, — Громов забирает чемодан из моей руки и идёт вперёд. — Я отвезу.

— Максим Владимирович, — начинаю я, догоняя его. — Это не…

— Я сказал — отвезу, — жёстко обрывает он, не смотрит на меня, идёт вперёд как солдат. — Идём.

Я злюсь, резко останавливаюсь, а вот Громов — нет. Он словно и не заметил, что я отстала от него, продолжает идти большими шагами к парковке.

— Бесит, — фыркаю я себе под нос и вновь догоняю его, иду чуть позади, едва успевая.

Мы садимся в машину, как и в самолёте, даже не смотрим друг на друга, хотя мне всё равно. Поскорей бы добраться до дома и поговорить с Игорем.

Мы подъезжаем к дому.

— Можете остановить… — я замираю на полуслове. Возле подъезда я вижу знакомую, шатающуюся фигуру. Всматриваюсь. И… это Игорь. — Остановите! — я дёргаю ручку, чтобы выскочить, но она не поддаётся.

Машина движется медленно, всё ближе подкрадываясь к Игорю. Громов останавливает машину прямо возле него, раздаётся глухой щелчок, и дверь поддаётся. Но как только я открываю её, Игорь поворачивается и тут же падает.

У меня перехватывает дыхание.

— Игорь… — выдыхаю я, подбегая к нему.

Он не отвечает, в полусознании. Голова почти болтается, разит алкоголем. Что-то мямлит себе под нос, но даже не разобрать.

Пытаюсь его поднять, но он слишком тяжёлый.

— Ну же, Игорь, давай.

— Отойдите, — звучит голос Громова позади меня.

Бросаю на него короткий взгляд и возвращаюсь к Игорю. Смешиваются два чувства — раздражение и стыд.

— Спасибо, я сама. Можете ехать.

Но он не слушает, спокойно отодвигает меня, подхватывает Игоря, закидывает его руку себе на плечо и ведёт к подъезду, словно Игорь ничего не весит.

Спорить со мной бесполезно, сколько бы я ни стояла возле подъезда, пытаясь привести Игоря в чувства, самой мне не справиться. Достаю ключи и открываю дверь, пропуская Громова вперёд.

14

Максим Громов

— О… — тянет Игорь. — Максимка… привет…

Щелчок замка, Виктория открывает дверь и я заталкиваю его в квартиру быстрее, чем он успевает сказать ещё хоть слово.

Как этот придурок смог узнать меня. Даже Вика не смогла, а он… Может он с кем-то меня перепутал. Он сейчас вообще хоть что-то соображает. Как это банально, скромница вышла замуж за самого популярного парня, который в итоге ничего не стоит.

Дверь тихо захлопывается за моей спиной. Игорь продолжает что-то невнятно мямлить.

— Куда? — я мельком бросаю взгляд на Вику, вроде она не поняла ничего. Может не разобрала, что сказал ее муж?

— Спальня там, — говорит она быстро, показывая рукой в глубь квартиры. — Прямо и налево.

Я не отвечаю. Хватаю локоть Игоря крепче и веду туда, куда она показала. Он так воняет, что кажется, меня сейчас вывернет.

Комната маленькая. Тусклый свет. Узкая кровать. Швыряю Игоря туда без церемоний.

Он падает на матрас, подпрыгивает, пытается поднять голову.

— А ты, Максимка, был такой смешной в институте… — бормочет и голова падает обратно. — Изменился…

Глаза закатываются. Слова глохнут. Тело обмякает. Голова заваливается набок. Через несколько секунд он отключается.

Я стою над ним ещё мгновение. Проверяю — дышит. Отворачиваюсь. Виктория только входит в комнату.

Комната старая. Потёртая. В тусклом свете выглядит серо и грязно. Мебели по минимуму, вся дешёвая, уставшая. Много бутылок, мусора.

И вдруг меня накрывает. Она живет здесь! Спит в этой кровати, рядом с этим… у меня даже не поворачивается язык назвать его мужчиной. Она волнуется, пока он бухает где-то. Она называет его своим мужем.

Я смотрю на Викторию в дверном проеме, рядом с коричневой дверью, на которой огромная вмятина. Она здесь чужая, шикарная женщина, гордая прямая спина, идеальная укладка, макияж, стильная дорогая одежда. Она не может быть из этого мира, она здесь чужая.

— Спасибо вам, Максим Сергеевич.

Я все еще не верю, что Виктория живет здесь, выхожу в коридор. Виктория поворачивается следя за мной.

Свет режет глаза. Линолеум кое-где прожжённый, обои отходят, в некоторых местах уже оторваны. Комод. Старая тумба.

Это не сон. Не ошибка. Она действительно живет здесь. Но как? Я ведь знаю, сколько она получает, выглядит она соответствующе своему статусу, но это…

Виктория стоит у двери, словно не знает, что делать с руками. Взгляд бегает. В плечах напряжение.

— Всё… он спит, — говорит она тихо. — Спасибо. Я… дальше сама.

Я не спешу уходить. Прохожу в кухню.

Кухня просторная, но в ней, только плита, раковина и несколько кухонных шкафов, повсюду так же бутылка, грязный стол заставленный посудой. Задеваю ногой шкафчик под раковиной — дверца противно скрипит, отклоняется, едва держась на одной петле.

Виктория дёргается.

— Осторожно, — говорит она поспешно. — Там… оно плохо закрывается.

Я смотрю на шкафчик. Потом — на неё.

— Кофе есть? — спрашиваю я. Понимаю, что мне надо уходить и Виктория уже намекнула мне, но я не могу.

— Да, конечно, — Виктория подходит к плите, включает ее, достает турку и начинает готовить кофе.

Я вижу как дрожат ее руки, как ее губы чуть поддергиваются, она пытается сохранить непринужденность и улыбнутся, но не получается.

— Вам нравится так жить? — спрашиваю я смотря на нее, ловлю каждую эмоцию на ее лице. — Вроде вам не мало платили на прошлом месте работы?

Она резко выпрямляется. Поднимает подбородок. В глазах появляется злость, острая, живая.

— А вам какое дело? — отвечает она. — Не всем повезло родиться Максимом Владимировичем Громовым. У каждого своя жизнь. Не все могут позволить себе жить в роскоши.

— Не все, — соглашаюсь я. — Но вы можете себе позволить не жить в… — я даже не могу подобрать слово которое сможет охарактеризовать эту помойку более мягко. — более подходящих условиях.

— У моего мужа, произошли неприятности… — она останавливается на полуслове. — Я не должна перед вами оправдываться! Вы пришли в мой дом, — жёстко произносит она. — И говорите так, будто имеете право судить. Да, у нас проблемы. Да, не идеально. Но это моя жизнь. И она уже такая, какая есть. А если вам не нравиться можете уйти!

Я делаю шаг ближе, смотрю в ее злые глаза и понимаю, что её тут быть не должно. Не в этой квартире, не рядом с этим уродом.

— Такая, какая есть… — повторяю я медленно.

— Да, — резко отвечает она и делает шаг назад. Руки у неё снова дрожат. — Думаете, я не понимаю, в чём живу? Я каждый день это вижу. Каждую трещину. Каждый этот чёртов шкафчик. И я справляюсь. Муж скоро найдет работу и все наладится.

Я ловлю себя на том, что сжимаю челюсть. Меня злит, что такая женщина, живет вот так. Во мне всё переворачивается. Она рядом с Игорем, придурком, который тащит её на дно.

— И как давно он ищет работу? Может он не хочет её искать? Может ему удобно сидеть на вашей шее? Может ему удобно вливать в себя дешёвое пойло, пока вы сутками сидите на работе?

— Вы ничего о нём не знаете! Ни о нём, ни обо мне!

— Зато я вижу достаточно.

Она делает шаг назад — и упирается спиной в стену. Растерянно оборачивается назад, словно проверяет точно ли ей больше некуда отступать. А я делаю шаг вперед и оказываюсь неприлично близко, запах её духов дурманит, он лишний в этой квартире. Чувствую её дыхание. Напряжение — как натянутая струна.

— Отойдите, — говорит она тихо, голос дрожит. Сглатывает. Она смотрит на меня снизу вверх. Взгляд злой, раненый, живой. Её грудь поднимается быстрее.

— Ты достойна большего, — говорю я почти шёпотом.

— Перестаньте… — шепчет она. — Вы не имеете права…

— Имею, — перебиваю.

Между нами — сантиметры.

Вижу, как у неё подрагивают губы. Как злость смешивается с чем-то опасным. Притяжение, которому она сопротивляется изо всех сил.

Я останавливаюсь в миллиметре от неё. Настолько близко, что чувствую её дыхание у себя на губах.