Ты - мой форс-мажор. Без тормозов.

Пролог

Дождь стучал по крыше черного «Мерседеса», превращая ночной город в размытую акварель. Артем выключил дворники - ему нравилось смотреть сквозь текущее по стеклу месиво света. Так мир казался управляемым. Просто набором цветных пятен без деталей, без лиц.

Он только что выиграл дело. Не просто выиграл - размазал оппонента по стенке. Тот адвокат, молодой, горячий, с идеализмом в глазах, допустил классическую ошибку: позволил клиенту говорить от сердца. Артем дал им высказаться. Выслушал всю историю про «несправедливость» и «доброе имя». А потом методично, пункт за пунктом, представил суду документы, которые превращали эту историю в юридический мусор. Он не спорил с чувствами. Он их игнорировал. Чувства - это не доказательство.

Когда судья удалился для вынесения решения, молодой адвокат подошел к нему в коридоре. Глаза красные.

- Как вы можете так жить? - спросил он, и голос его дрогнул. - Вы просто циничная машина.

Артем поправил манжет рубашки, не глядя на него.

- Я не машина. Я - специалист. Ваш клиент заплатил вам за эмоции, он получил эмоции. Мой клиент заплатил за результат. Он его получил. Всё честно.

Решение было в его пользу. Всегда в его пользу.

В машине зазвонил телефон. Клиент, довольный, предлагал «отметить». Артем вежливо отказался. Праздновать выполненную работу - все равно что аплодировать себе за то, что дышишь.

Он не поехал домой. Заехал в фитнес-клуб, открытый до поздней ночи. Полчаса лупил грушу в боксерском зале. Ритмичные удары, пот, ровное дыхание. Тело подчинялось идеально, мозг был чист. Потом душ, смена белья из всегда готового кейса в багажнике.

В лифте своей башни он смотрел на отражение в полированных стенах. Высокий, собранный, в идеально сидящем пальто. Человек-пункт. Человек-решение.

Его квартира встретила его тишиной и идеальным порядком. Ни одна вещь не смела находиться не на своем месте. Он разложил ключи в специальную чашу, повесил пальто, поставил обувь на полку. Это был его повседневный ритуал.

Артем налил виски, закинул лед, подошел к панорамному окну. Москва лежала внизу, как пестрый ковер из огней. Он смотрел на нее и чувствовал то, что чувствовал всегда - холодное, ясное превосходство. Он был выше всего этого. Буквально и фигурально.

Захотелось секса. Не любви, не близости, не тепла. Конкретно секса - физиологической разрядки, выброса эндорфинов.

Он открыл приложение, просмотрел несколько профилей. Выбрал ту, что была помечена «без обязательств, без драмы». Написал коротко и ясно. Ответ пришел почти сразу.

Час спустя в его квартире была женщина. Симпатичная, пахнущая дорогим парфюмом, в дорогом же платье. Они выпили по бокалу вина. Поговорили о ни о чем - курсы доллара, новый ресторан. Ее звали Алиса, кажется. Или Алена. Неважно.

В спальне он был точен и эффективен. Знал, что делать, чтобы довести ее до быстрого, немудреного оргазма. Сам получил свою порцию физиологического удовлетворения. Без поцелуев в губы. Без нежностей. Когда она попыталась обнять его после, он мягко, но недвусмысленно освободился.

- Тебе вызвать такси? - спросил он, уже сидя на краю кровати.

Она что-то пробормотала, обиженная. Через двадцать минут она ушла. Он принял душ, тщательно вымылся, сменил постельное белье. Стирка запущена. Следов не осталось.

Он снова стоял у окна с виски. Тело было расслаблено, мозг чист. Идеальный вечер.

А потом, откуда-то из самых глубин, поднялась мысль. Не его, какая-то чужая, слабая. Мысль о том, что Алису-Алену, наверное, жалко. Что она, наверное, надеялась на что-то большее.

Он резко отхлебнул виски, гася эту мысль. Надеялась? Её проблемы. У него были четкие правила игры. Он их озвучил. Она согласилась. Всё честно.

Он вспомнил лицо того молодого адвоката. «Циничная машина».

Нет. Машины ломаются. Он - система. Система не ломается. Она оптимизируется.

Его телефон вибрировал - уведомление из банка о поступлении гонорара. Приличная сумма. Он перевел половину на брокерский счет, половину - на депозит. Будущее должно быть таким же предсказуемым, как настоящее.

Перед сном он проверил календарь на завтра: три встречи, анализ договора, конференц-колл с Лондоном. Никаких неожиданностей.

Он лег в холодную, свежую постель. Выключил свет. В абсолютной темноте и тишине его сознание, наконец, отключилось.

Но во сне, где нет контроля, он видел одно и то же. Старую, детскую картинку. Он, мальчиком, лет семи, сидит на кухне. Родители говорят за стеной. Не кричат, нет. Говорят холодными, шипящими словами, которые режут, как стекло. Потом отец выходит на кухню. Садится напротив. Лицо усталое, каменное.

- Запомни, Тем, - говорит отец, и голос у него ровный, без эмоций. - Любовь - это не про вечность. Это про договор. И все договоры рано или поздно заканчиваются. Чем меньше ты вложишь, тем меньше потеряешь. Никогда не показывай, что тебе больно. Боль - это слабость. А слабостью воспользуются.

Маленький Артем кивает. Он не все понимает, но тон, тон отца врезается в память навсегда. Холодный.

Артем проснулся ровно за минуту до звонка будильника. Сердце бьется ровно, в голове - ясность. Он встал, сходил в душ, приготовил кофе. Посмотрел в окно на просыпающийся город.

Глава 1

Среда началась безупречно. Ровно в 10:00 Артем разбил надежды наследников среднего бизнеса на три равные доли и благополучно передал их заинтересованной стороне - банку. Клиент пожал ему руку с благоговением, как хирургу, удалившему опухоль. Артем лишь кивнул. Он не оперировал - он исполнял договор. Разница принципиальная.

К шести вечера он был свободен. В ежедневнике оставалась одна пунктирная строчка: «Вернисаж. Галерея на Патриарших. 19:30». Клиент, старый коллекционер с неочевидным вкусом, попросил «зацепиться взглядом» за нового художника. «Инвестиции в будущее, Артем Ильич!» Артем не верил в будущее, веря только в правильно составленный опцион. Но клиент был важный.

Галерея оказалась той еще помойкой тщеславия. Люди в странной одежде цеплялись бокалами за воздух, говорили тихо и значительно. Воздух был густ от запаха денег, притворства и дешевого парфюма. Артем взял у барной стойки минералку и занял позицию у колонны - лучший угол обзора, минимум взаимодействий.

Художник, тощий мальчик с взглядом мученика, объяснял что-то о «травме поколения». Картины представляли из себя беспомощные кляксы на дорогих холстах. Артем уже составлял в голове мягкий, но убийственный вердикт для клиента: «Риски высоки, объективная ценность сомнительна, возможен негативный имиджевый эффект».

И тогда он услышал смех.

Резкий, звонкий, абсолютно искренний. Как будто в эту душную комнату ворвался сквозняк. Он повернул голову.

У самой большой и самой нелепой картины - что-то вроде кровавого омлета в золотой раме - стояла женщина. В простом чёрном платье, которое сидело на ней так, будто было вторым слоем кожи. Волосы, тёмные, были собраны небрежно, несколько прядей выбивались и лезли в глаза. Она не пыталась их убрать. В руке у неё был низкий стакан, и она прихлёбывала из него что-то прозрачное. Водку, решил Артем. На вернисаже. Это уже было заявкой.

Она смотрела не на картину, а сквозь неё, и её плечи слегка подрагивали от сдержанного смеха. Это было невежливо. Но это было прекрасно.

Артем оторвался от колонны и подошёл. Не из-за интереса к искусству. Из-за интереса к нарушителю.

– Обнаружили контрактные недостатки? – спросил он, останавливаясь рядом.

Она обернулась. Глаза серые, очень светлые. Они не скользнули по его часам или рубашке, а сразу впились в его лицо, изучая.

– О, – сказала она. – Вы из комиссии по принятию работ? Извините, я просто вижу брак. Технологический.

– Брак?

– Ну да. – Она махнула стаканом в сторону «кровавого омлета». – Заявка на глубину. Попытка продать зрителю неотрефлексированную подростковую тоску. Но сделано топорно. Нет подтекста. Нет конструкции. Одна сплошная эмоциональная истерика в тишине. Как крик в вакууме.

Он оценил формулировку. Чётко, профессионально, без сантиментов.

– Вы критик?

– Сценограф. Катя. – Она не протянула руку, просто назвала имя. – Я создаю пространства, где такая истерика была бы уместна. По тексту. А это… пустая декорация. Бутафория.

– Бутафорию тоже покупают, – заметил Артем. – Главное, чтобы в договоре купли-продажи было четко указано: «объект, отражающий кризис антропоцентрической парадигмы». Тогда при попытке вернуть деньги можно апеллировать к субъективности восприятия.

Она медленно выдохнула дымок от чьей-то сигареты, плывший мимо, и посмотрела на него с новым интересом.

– Боже. Вы всерьёз так думаете? Что всё можно упаковать в пункты договора и от этого всё станет безопасным?

– Не безопасным. Предсказуемым. А предсказуемость – основа любой сделки.

– Жизнь – не сделка.

– Всё, – он сделал небольшой глоток минералки, – что включает более одной стороны, является сделкой. Дружба, любовь, партнёрство. Просто не все любят читать мелкий шрифт.

Катя рассмеялась снова. Ему понравилось, как звучал этот смех. Как будто что-то ломалось.

– Ужасно цинично. И, вероятно, очень удобно для вас.

– Зато эффективно. Цинизм – это просто трезвость без розовых очков.

Они помолчали. Вернисаж гудел вокруг, но в их небольшом пространстве у картины возникла тишина. Он чувствовал лёгкое, странное напряжение. Как перед сложными переговорами.

– А что вы делаете здесь, господин…?

– Артем. Я оцениваю инвестиционный потенциал. Для клиента.

– То есть вы – бухгалтер от искусства. Считаете, сколько стоит эта всемирная скорбь в квадратных метрах?

– Скорбь бесценна. А вот её имитация имеет вполне конкретную цену. Обычно завышенную.

Она покачала головой, допила водку и поставила стакан на подоконник.

– Мой мир – прямо противоположный. У меня ценится как раз невысказанное. Тон намёка. Пауза. То, что между строк. Ваш мир – это сплошной жирный шрифт.

– Мой мир не допускает двойного толкования. Это предотвращает конфликты.

– И убивает всё живое, – парировала она. – Ладно, Артем-бухгалтер. Объясните мне, как вы оцениваете вот это? – Она ткнула пальцем в соседнюю картину, где на жёлтом фоне кричала чёрная клякса.

Глава 2

Прошло три дня. Среда, четверг, пятница. Артем провёл их с привычной чёткостью: два выигранных спора, один согласованный контракт, три тренировки, четыре деловых ужина. Жизнь как отлаженный механизм.

Но механизм начал давать сбой. Мелкий, почти неосязаемый.

В пятницу вечером, разбирая почту, он наткнулся на рекламу какого-то фестиваля экспериментального театра. Удалил, не читая. Через час, заказывая ужин, не глядя выбрал блюдо с нелюбимой им корицей - она пахла, как тот её кофе. Он выбросил еду и съел простой омлет. Всю субботу ловил себя на том, что мысленно возвращается к её фразе про крепость и гарнизон. Это было раздражающе. Непрошенное вторжение в его психическое пространство.

В субботу вечером он нарушил правило. Вместо запланированного анализа портфеля акций он сел в машину и поехал в её район. Без цели. Просто «прокатиться». Он припарковался в двух кварталах от её дома, курил, смотрел на светящиеся окна. Глупость. Чистой воды глупость. Он уже завёл двигатель, чтобы уехать, когда увидел её.

Катя выходила из подъезда, одна, опять в чёрном, но сейчас на ее плечи был наброшен потертый кожаный пиджак. Она что-то недовольно говорила в телефон, жестикулируя свободной рукой. Потом резко бросила трубку в сумку и, засунув руки в карманы, быстро пошла по улице.

Артем тронулся с места, медленно двигаясь за ней, как тень. Катя не замечала. Она шла, чуть ссутулившись, вся - порыв и недовольство. Артем свернул за угол, опередил её, припарковался у небольшого сквера, куда, как он предполагал, вела её дорога.

Когда Катя поравнялась с машиной, он опустил стекло.

– Нужен адвокат? – спросил Артем ровным тоном. – По виду у вас серьёзный процесс проигрывается.

Катя вздрогнула, остановилась. Узнала его. На её лице мелькнуло удивление, затем лёгкая усмешка.

– Артем-бухгалтер. Дежурный патруль? Или слежка?

– Совпадение, – солгал он. – Ехал мимо. Вижу, клиент в состоянии аффекта. Профессиональная деформация.

Катя вздохнула, подошла ближе, облокотилась на дверцу. От неё пахло дождём, кожей и едва уловимо - краской.

– Мой монтажёр только что слился. Слился, понимаешь? В ночь перед показом! Говорит, у него «экзистенциальный кризис и нужно срочно в Геленджик». Я ему: «Вань, у тебя не кризис, у тебя просто жопа горит и ты не сделал работу!». Бесполезно.

Артем слушал. Её злость была живой, осязаемой. Не той холодной яростью, что копится в судах, а чем-то горячим, немедленным.

– И что теперь? – спросил он.

– Что теперь? Теперь я еду в мастерскую, чтобы до утра пилить фанеру и пачкаться краской, потому что завтра в восемь утра техническая репетиция, а у меня не декорация, а груда хлама.

Артем посмотрел на Катю. На тёмные круги под глазами, на взъерошенные волосы. И принял решение. Быстрое, необдуманное, вопреки всем внутренним протоколам.

– Садись, – сказал он. – Покажешь дорогу.

Она смерила его взглядом.

– У тебя же, наверное, планы. Важные переговоры с коврижкой для души.

– Садись, Катя. Это не предложение. Это выход для тебя.

Она усмехнулась, но открыла дверь и плюхнулась на пассажирское сиденье.

– Мастерская на заводе «Арма», – выдохнула она, откидывая голову. – Вези, герой-спаситель. Посмотрим, насколько хватит твоего рыцарского порыва.

Мастерская оказалась огромным, полуразрушенным цехом. Высоченные потолки, заляпанные краской стены, повсюду – обрезки дерева, куски тканей, бутафорские предметы, странные конструкции. Хаос. Но хаос творческий, дышащий. Артем замер на пороге, чувствуя, как этот беспорядок физически давит на его психику.

– Ну? – Катя сбросила пиджак на какую-то гипсовую голову. – Готов к подвигу?

– Что нужно делать? – спросил он, снимая дорогое пальто и аккуратно вешая его на единственный гвоздь у двери.

– Видишь ту арку? – она показала на шаткую конструкцию из неструганых досок. – Её нужно обшить фанерой, зашпаклевать и покрасить в чёрный. А потом прикрутить вот эти элементы, – она пнула ногой ящик с какими-то коваными железяками.

Артем подошёл к арке, потрогал соединение. Широко, ненадёжно.

– Конструкция нестабильна. Нужно усилить угол дополнительной распоркой. И крепить не на саморезы, а на болты с гайками. Иначе первый же актёр, прислонившись, всё разнесёт.

Катя скрестила руки на груди, смотря на него с неожиданным интересом.

– Продолжай.

– У тебя есть дрель, уровень, шурупы потолще? И болты, сантиметров десять.

Она молча указала на верстак. Артем нашёл инструмент, материалы. Работа закипела. Он не спрашивал, не советовался, просто анализировал проблему и решал её. Делал чётко, быстро, молча. Сверлил, притягивал, закручивал. Руки пачкались в пыли и ржавчине, на белой рубашке проступили пятна. Артем отключился от этого. Была задача – выполнить.

Катя в это время колдовала с красками, что-то растирала, смешивала в банках. Время от времени она бросала на него взгляд. Сначала оценивающий, потом заинтересованный, потом… какой-то другой.

Глава 3

Понедельник встретил Артема искрящимся морозом и чувством, похожим на похмелье. Только болела не голова, а всё внутри. Тот вечер в мастерской не отпускал. Он прокручивал его в голове снова и снова, как неудачное судебное заседание, выискивая ошибки, моменты потери контроля.

Главной ошибкой было поехать туда. Нарушение базового правила: не вмешиваться в чужие кризисы. Второй - потеря хладнокровия. Третий, самый главный - позволить биологии перевесить логику.

Артем принял меры. В воскресенье уничтожил испачканную рубашку, хотя это было иррационально - её можно было отдать в химчистку. Провёл двухчасовую тренировку до изнеможения. Составил жёсткий план на неделю, расписав его по получасам. Назначил себе «санкции»: лишил себя вечернего виски и заказал на ужин безвкусную, но полезную гречку с куриной грудкой. Дисциплина должна была вернуть порядок.

В офисе он погрузился в работу с удвоенной силой. Разорвал слабый договор поставки, блеснул на двух предварительных слушаниях, написал язвительную рецензию на законопроект. Коллеги шарахались от его ледяной, беспощадной эффективности. К пяти вечера он чувствовал себя почти собой. Почти.

И тут в мессенджере всплыло сообщение. Неизвестный номер. Текст был коротким:

«Крепость устояла. Но гарнизон, кажется, понёс потери. Нужна инспекция? К.».

Он сжал телефон так, что костяшки побелели. Глупая, театральная провокация. Он должен был удалить и заблокировать. Сделал вид, что не увидел. Через десять минут пришло второе. Фотография. Его потерянная пуговица, лежащая на чертежном столе среди карандашей и красок. Рядом - чашка с надкусанным печеньем.

Артем представил её улыбку в этот момент. Наглую, довольную. Его пуговица как трофей. Это было уже не вторжение - оккупация.

Он ответил. Холодно, по делу:

«Артефакт не представляет материальной ценности. Утилизируйте.»

Ответ пришёл мгновенно:

«Сентиментальную ценность отрицаете? Как типично. Интересно, что ещё вы отрицаете. Привезли ваш пиджак. Он здесь, в мастерской. Можете забрать до 22:00. После - отдам бомжам на стройке. Они оценят качество ткани.».

Удар ниже пояса. Пиджак был Brioni. Идеально сидел. И, что важнее, был частью его доспехов. Оставить его в её хаосе, да ещё в чужих руках… Это было как оставить ей заложника.

Артем сгреб вещи в портфель, отменил восьмичасовую встречу, бросив коллеге в лифте: «Перенеси. Форс-мажор». Слово, которое она вчера использовала, обожгло его изнутри.

Дорогу до завода он проделал на автомате, почти превышая скорость. Цех был освещён, дверь приоткрыта. Артем вошёл без стука.

Мастерская преобразилась. В центре стояла та самая арка, теперь обшитая, зашпаклеванная и выкрашенная в матовый чёрный. Она выглядела мощно, даже грозно. Вокруг царил творческий беспорядок, но в нём чувствовался порядок - свой, особый. Катя сидела на высоком табурете у верстака, что-то чертила. На ней были заляпанные краской треники и его пиджак. Его дорогой, сшитый на заказ пиджак сидел на ней мешковато, рукава закатаны. От этого зрелища у него перехватило дыхание. Это было самое интимное, самое вызывающее нарушение границ, которое он мог представить.

Катя подняла на него глаза, не удивляясь.

– Точно по графику, – сказала она. – Я думала, ты появишься в 21:45. Пунктуальность – твоя сильная сторона.

– Пиджак, – выдохнул он, не двигаясь с места.

– Ага. Висит на мне. Тепло, уютно. Пахнет тобой. Дорогим мылом и тобой. – Она потянула лацкан к лицу, преувеличенно вдыхая. – Так, что отдавать жалко.

– Катя. Сними. Это не игра.

– Всё у нас с тобой - игра, Артем. Ты сам её затеял. Правила «без правил», помнишь? – Она слезла с табурета, подошла ближе. Пиджак болтался на ней, как плащ. – Ты пришёл за вещью. А я, может, хочу выкуп.

Он почувствовал, как по спине пробежала знакомая дрожь ярости и возбуждения. Она играла с огнём. На его территории. Точнее, на территории, которую она захватила.

– Какой выкуп? – спросил он, и его голос прозвучал тихо, опасно.

– Информацию. – Она остановилась в двух шагах. – Что ты чувствовал после того, как ушёл? Конкретно. Без юридических уловок.

Он засмеялся. Коротко, сухо.

– Ничего. Я ничего не чувствую в таких ситуациях. Физиологическую разрядку, затем – анализ ошибок. Всё.

– Врёшь, – мягко сказала она. – У тебя в уголке глаза дёргался, когда ты прочитал про бомжей. Ты испугался. Не за пиджак. За то, что часть тебя останется здесь, в этом беспорядке. Испачкается. Ты боишься беспорядка больше всего на свете.

Артем шагнул вперёд, одним движением сорвал с неё пиджак. Ткань хрустнула. Он швырнул его на верстак.

– Довольно психоанализа. Сеанс окончен.

– О, началось, – она не отступила, наоборот, приблизила лицо. – Бегство в агрессию. Классика.

Он схватил её за плечи. Не чтобы причинить боль. Чтобы остановить этот поток слов, который разъедал его изнутри.

– Что тебе нужно от меня? – прошипел Артем. – Конкретно. Ты хочешь денег? Связей? Что?

Её глаза потемнели.

Глава 4

Прошло две недели. Артем пытался жить как раньше. Не получалось. На переговорах он ловил себя на том, что думает не о контракте, а о ней. Раздражался по пустякам. На тренировках выжимал из себя всё, но даже физическая усталость не помогала забыть запах краски и её кожи.

Он не удалил её номер. Просто переименовал контакт в «Не отвечать». Это была слабость, и он это знал.

На пятнадцатый день всё пошло наперекосяк. Клиент пригласил его в модный ресторан, но сам не пришел - слёг с давлением. Артем уже собирался уходить, когда увидел Катю.

Она входила с компанией. Двое парней и девушка. Все смеялись громко, выглядели так, как он презирал - «творческие». На Кате было темно-зеленое платье, обтягивающее фигуру. Она сияла и говорила что-то, жестикулируя. Один из парней, бородатый, откровенно касался ее талии, поглаживая ладонью.

Первой мыслью было уйти. Второй - подойти и устроить сцену. Он не сделал ни того, ни другого, просто остался сидеть у бара, наблюдая.

Они сели недалеко. Теперь бородатый постоянно касался то её руки, то плеча. Артем вдруг ясно осознал, что ненавидит этого человека. Глупо, иррационально.

Катя заметила его быстро. Взгляд зацепился, улыбка стала острее. Она что-то сказала компании и пошла к бару.

– Рейдерский захват? – спросила она, заказывая у бармена напиток. – Или просто следишь?

– Совпадение, – буркнул Артем. – Деловая встреча сорвалась.

– Конечно. И ты решил остаться в ресторане, где счёт на четверых равен чьей-то месячной зарплате. Любуешься интерьером.

– Что тебе нужно?

– Понять логику. Две недели тишины, а теперь ты тут, смотришь так, будто хочешь нас всех расчленить. Нестыковка.

– Может, просто нравится смотреть, как ты флиртуешь с этим бородатым идиотом.

Катя приподняла бровь.

– А, вот оно что. Ревность? Не ожидала от тебя.

– Не ревность. Констатация факта. Ты используешь его, чтобы спровоцировать меня.

– Работает? – она отпила.

– Прекрати это.

– Что именно? Мою жизнь? Я не сижу в пустой квартире, не жду звонка. У меня премьера послезавтра. Я праздную это с людьми, которые мне дороги.

Он сжал бокал.

– Премьера?

– Да. Мой спектакль. Тот самый. Хочешь билет?

– Да, – сказал он резко. – Сейчас пришлю адрес.

Она достала телефон, быстро набрала что-то.

– Приглашение на почту. Начало в семь. Не опаздывай. Ненавижу, когда опаздывают.

Она вернулась к своему столику. Бородач снова обнял её за плечи и слегка коснулся груди. Артем допил виски, расплатился и ушёл.

***

Премьера. Маленький театр на окраине. Артем приехал минута в минуту. Его место оказалось не в зале, а сбоку, в ложе, откуда было видно и сцену, и часть закулисья. Он понял - это был расчёт с её стороны.

Свет погас. Началось.

Спектакль был о тишине внутри человека. О тварях, которые живут в каждом. Декорация - та самая черная арка, теперь позиционировала переход в разные формы. Было мало слов, только движение, свет и громкий, давящий звук.

Артем смотрел, забыв обо всём. Его мозг сначала пытался анализировать: «метафора изоляции», «звук как инструмент давления». Но потом он просто смотрел. И чувствовал. То, что происходило на сцене, било прямо в него. В его тишину. В его пустую квартиру. В его страх.

Когда герой в ярости бился о стены своей тюрьмы, а звук превращался в рёв, Артем почувствовал, как сжались его кулаки. Дыхание перехватило.

Аплодисменты были оглушительными. Когда зажегся свет, он не аплодировал. Просто сидел, пытаясь прийти в себя.

Через двадцать минут Артем прошёл за кулисы. Его пропустили. Он нашёл её в узком коридоре. Катя стояла, прислонившись к стене, стирала с лица грим. На ней был чёрный рабочий комбинезон, заляпанный краской. Она выглядела вымотанной и самой настоящей.

Увидев его, Катя опустила руку с салфеткой.

– Ну что, критик? Есть что сказать? Нарушены каноны?

Артем подошёл слишком близко. Вокруг никого не было.

– Это было… невыносимо, – выдохнул он.

– Понравилось?

– Нет. Это как смотреть на собственную вскрытую грудную клетку. Без наркоза.

Катя кивнула, бросила салфетку в урну.

– Значит, попали в цель.

– Зачем ты меня позвала? Чтобы я это увидел?

– Чтобы ты увидел меня. Не моё тело. Не мои проблемы. А то, что я делаю. Это и есть я.

Он понял - это была её атака. Самая сильная, через эту оголённую правду. Она показала ему себя. И теперь ждала того же.

Его сдержанность рухнула. Артем шагнул вперёд и прижал её к стене. Его поцелуй был не яростным, а жадным, глубоким. Он целовал её так, как будто пытался вдохнуть в себя часть её жизни, её боли, её силы. Катя ответила сразу, её руки вцепились в его волосы, тело прижалось к нему.

Глава 5

После кладовки Артем провел ночь без сна. Он принял душ три раза, скреб кожу мочалкой, пока она не стала розовой и болезненной. Он выбросил всю одежду, которая была на нем тогда, в мусорный бак на улице, хотя костюм был дорогой. Он мыл руки снова и снова, но запах - её пота, пыли, секса - будто въелся в кожу.

К утру он пришел к единственному логичному выводу. Ситуация вышла из-под контроля из-за отсутствия четких правил. Их «отношения» (он с трудом выдерживал это слово) были анархией. Анархию нужно прекращать или структурировать. Он выбрал второе.

В семь утра он сел за компьютер и составил документ. Не письмо, а именно документ. С заголовком, пунктами, ясными условиями. Он назывался «Протокол взаимодействия». В нём было всё: частота встреч (не более двух раз в неделю), их характер (возможно, ужин, затем последующая физическая близость по взаимному согласию), зоны табу (не появляться на его работе, не звонить поздно, не обсуждать прошлое и «психоанализ»). Отдельным пунктом шло: «Прекращение взаимодействия любой из сторон без объяснения причин». Он перечитал, сохранил в PDF и отправил ей на почту с темой «К обсуждению».

Ответ пришел через час. Короткий: «Интересно. Буду в восемь. Привези суши. И саке».

Артем не ожидал такого простого согласия. Это насторожило. Но правила игры были установлены им, и теперь он должен был их соблюдать.

Ровно в восемь вечера Катя позвонила в домофон. Он впустил. Она вошла, сняла кеды, прошла в гостиную, оглядела стерильное пространство.

– Ничего не изменилось, – констатировала она. – Как будто здесь никто не живёт. Страшно.

– Это порядок. Суши на кухне.

Они ели молча за огромным стеклянным столом. Она пила саке, он - воду. Она была спокойной, даже отстранённой. Смотрела в окно на огни города.

– Ну что, – сказала она, наконец, отодвинув тарелку. – Показывай свой «протокол». Вживую.

Артем распечатал документ, положил перед ней. Она медленно прочитала, иногда кивая.

– Пункт четыре, – сказала Катя, ткнув пальцем в строчку. – «Избегать излишней эмоциональности во время физического контакта». Это как? Мне не кричать «ура» или молчать как рыба?

– Это значит не устраивать драму. Не плакать. Не закатывать истерики.

– Ага. Поняла. Холодный, механический секс. Как у роботов. – Она откинулась на стуле. – А если я захочу драмы? Если мне станет скучно от твоего протокола? Если я захочу кричать во время секса?

- Тогда ты прекращаешь взаимодействие согласно пункту семь.

– Удобно. Как расторгнуть договор аренды. – Она сложила листок, потом разорвала его пополам, потом ещё раз. Бросила клочки на стол. – Не подходит.

Артем почувствовал знакомое раздражение.

– Тогда что ты предлагаешь?

– Я предлагаю забыть про эту хню. – Она встала, подошла к нему, села на край стола прямо перед ним. – Ты хочешь контролировать? Контролируй. Но не бумажками. Силой. Покажи, что ты тут главный. На деле. А не в своих файликах.

Вызов был брошен. Открыто. Артем почувствовал прилив адреналина. Катя снова ломала его правила, но предлагала новые, более примитивные, более понятные ему сейчас. Правила силы.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Как хочешь.

Он резко встал, отодвинув стул. Схватил её за руку, поднял с края стола. Поволок за собой в ванную. Самую стерильную его комнату.

– Что, тут? – спросила она, но в её голосе не было страха, было любопытство.

– Тут, – коротко бросил он.

Артем включил яркий свет, ослепительно белый. Стены, плитка, хром - всё блестело. Он повернул её к большой зеркальной стене над раковиной.

– Смотри, – прошипел он ей в ухо, стоя сзади. – Смотри на себя.

Его руки грубо нашли пояс её джинсов, расстегнули, стянули вниз вместе с трусами. Хлопковое белье зацепилось за джинсы, он рванул, ткань порвалась. Он поднял ей майку, скомкал над воротом. В зеркале отражалась её верхняя половина - взъерошенные волосы, широко открытые глаза, грудь, гусиная кожа на животе от прохлады ванной. И его лицо над её плечом - сосредоточенное, холодное.

Одной рукой он прижал её ладонь к холодной поверхности каменной столешницы, другой расстегнул свои брюки. Он не стал раздеваться. Вошёл в неё сзади сразу, резко, используя только собственную смазку. Её тело напряглось от неожиданности и боли, она вскрикнула, ногти царапнули камень.

– Смотри, – повторил он, двигаясь короткими, жёсткими толчками. – Вот это ты. Вот это я. Никаких правил. Никаких договоров. Только это.

Катя смотрела в зеркало. На своё перекошенное лицо, на его руку, впившуюся ей в бедро. Дыхание её стало прерывистым, из горла вырывались хриплые звуки. Ей было больно, это было видно. Но она не просила остановиться. Её глаза в зеркале поймали его взгляд и держали его.

Он ускорился. Фрикции стали глубже, неистовее. Звук был грубым, влажным, неприкрытым - шлепки кожи, её сдавленные выдохи, скрип его кожаного ремня. Он смотрел, как её тело подрагивает от каждого его удара, как на ее виске выступила капля пота и скатилась вниз.

– Кончаешь? – спросила она вдруг хрипло, не отводя глаз от зеркала.

Глава 6

Джинсы в промежности заледенели на зимнем ветру, превратившись в липкую, холодную корку. Катя шла, не замечая куда. Ноги несли её сами - прочь от его безупречного дома, прочь от зеркала в ванной, в котором она увидела не его страх, а собственное отражение семилетней давности.

Она зашла в первую попавшуюся забегаловку, заказала кофе, села у грязного окна. Дрожь была изнутри, мелкая, неконтролируемая. Она закурила прямо в зале, но официантка сделала вид, что не заметила.

«Ну, Катя, поздравляю. Ты скатилась в полное дерьмо.».

Мысль была ясной, без эмоций. Констатация факта. Она позволила ему это. Не просто позволила - спровоцировала. Намеренно разорвала его бумажный протокол, села на стол, бросила вызов: «Покажи, что ты тут главный». Она знала, на что он способен. Она хотела увидеть дно. И увидела. Не его. Своё.

Кофе был горьким и жидким. Она сделала большой глоток, ощутив, как жжение растекается по пищеводу. Физическое ощущение помогло заглушить другое - стыд. Не за то, что её трахнули на раковине. За то, что она свела всё к примитивному спектаклю власти, в котором сама же играла роль провокатора. Она, которая поклялась никогда больше не быть декорацией в чужой пьесе.

Перед глазами встало не пятно спермы. Встало другое пятно - кровь на больничной простыне семь лет назад. И лицо Миши, её преподавателя, с маской отвращения: «Ты что, специально забеременела? Чтобы привязать?».

Они были похожи, Миша и Артем. Оба - крепости. Только Мишина крепость была картонной, построенной на тщеславии и страхе быть никем. Артемова - стальная, выстроенная на страхе быть кем-то. Быть уязвимым. Быть живым.

Она тогда, после больницы, совершила важный ритуал. Сожгла все свои «серьёзные» картины - те, что писала, пытаясь заслужить его любовь. Сменила имя с пафосной «Екатерины» на простое, крепкое «Катя». Ушла из живописи, где нужно выворачивать душу, в сценографию. В мир, где можно создавать любые реальности, не касаясь своей. Она построила свою броню. Из колючего юмора, профессионального цинизма, чётких правил лёгких, ни к чему не обязывающих связей.

И вот, спустя годы, она сама полезла ломать чужую броню. Зачем?

«Потому что скучно», - первая, простая мысль. - «Потому что он вызов. Сложная задача.».

Но это была ложь. Не совсем ложь, но не вся правда.

Катя достала телефон, нашла в облаке старые фото. Не Мишу, себя, той, Екатерины. С огромными, наивными глазами, в длинной юбке, стоящей у мольберта с кистью в руках. Она смотрела на ту девчонку без жалости. С холодным любопытством, как на экспонат. Та девчонка верила, что боль очищает. Что страдание возвышает. Что можно достучаться до другого человека, если принести себя в жертву на алтарь его комплексов.

Катя ту девчонку презирала. За слабость.

Но сегодня, в ванной, когда он входил в неё с той животной, лишённой всего, кроме стремления унизить, яростью… Что она чувствовала? Страх? Да. Боль? Конечно. Но было что-то ещё. Острый, почти неприличный интерес. «Вот он, настоящий. Без масок. Животное, загнанное в угол. Моё животное.».

В этом и была её болезнь. Не в том, что она позволяла себя унижать. А в том, что её тянуло к этим сломанным, запертым в себе мужчинам. Её мозг, как у реставратора, видел в них сложный, испорченный артефакт. И ей дико хотелось их «починить». Вернее, не починить, а понять механизм поломки. Докопаться до сути. В случае с Мишей - чтобы доказать свою ценность. В случае с Артемом… чтобы доказать что? Что она может? Что её методы работают? Что она сильнее той девчонки с мольбертом?

Она потушила сигарету в подставке, заказала ещё кофе. Дрожь потихоньку уходила, сменяясь леденящей, аналитической ясностью.

Она проиграла сегодняшний раунд. Не потому, что он её унизил. Потому, что она потеряла контроль над сценарием. Она планировала провокацию, но не просчитала глубину своей собственной реакции. Видеть свой страх и отвращение в зеркале - это не входило в её планы. Она хотела вызвать у него катарсис, а вызвала панику у себя.

«Значит, ты не железная, Кать. Значит, где-то внутри сидит та самая Екатерина и ноет.».

Хорошо. Это ценные данные. Их нужно учесть.

Она мысленно вернулась к началу. К их первой встрече на вернисаже. К его сухим, как параграфы, фразам. Её тогда зацепила именно эта неуязвимость. Он был как идеально сработанный механизм. Ей захотелось найти заводной ключ. Или молоток.

После ночи в мастерской ключ нашёлся. Страх. Глубокий, панический страх перед чувствами, перед близостью, перед потерей контроля. Она это учуяла, как собака - кровь. И пошла по следу.

Но теперь след привёл её в тупик. В ту самую ванную. Где она из охотницы превратилась в соучастницу собственного унижения. Нет, хуже - в режиссёра, который поставил сцену, а потом сам в ней и сыграл, забыв, где кончается игра и начинается реальность.

Вот в чём была её главная ошибка. Она забыла правило, которое сама же себе установила: никогда не вкладываться. Никогда не пускать в себя. Она вложилась в этот «проект» под названием Артем. Вложила азарт, время, нервы. И сегодня вложила кусок собственного достоинства. Расплата пришла мгновенно.

***

Катя оплатила кофе, вышла на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, прочистил голову. Она не пошла бы к нему. Мысль о том, чтобы вернуться, была мыслью той самой Екатерины. Женщины, которая верит, что можно исцелить рану лаской. Что можно спасти.

Глава 7

Прошла неделя. Семь дней молчания.

Артем провел их, пытаясь жить по старым шаблонам. Работа, спортзал, сон. Но шаблоны рассыпались. Секретарша утром осторожно спросила, не болен ли он - он второй раз за час перечитывал один и тот же абзац в договоре. На тренировке он сорвался на тренера, когда тот поправил его технику. Вечером он заказывал еду, а потом выбрасывал ее нетронутой.

Молчание Кати висело в воздухе его квартиры гуще любого шума. Он ждал звонка, смски, какой-нибудь ее театральной провокации. Даже злился на себя за это ожидание. Но ничего не приходило. Она исчезла так, как будто ее никогда не было. И это было невыносимее любой ссоры.

В воскресенье вечером он не выдержал. Сел в машину и поехал к ее мастерской. Без плана. Просто чтобы увидеть свет в окне. Убедиться, что она существует.

Свет горел. Он посидел в машине, глядя на желтый квадрат окна. Потом пошел к двери. Она была не заперта, просто прикрыта. Он толкнул ее и вошел.

Мастерская была в идеальном, рабочем порядке. Инструменты разложены по полкам, материалы аккуратно сложены. Ничего лишнего. Катя сидела перед большим листом бумаги, что-то чертя металлической линейкой и рейсфедером. Волосы стянуты в тугой гладкий пучок. Она не обернулась.

— Дверь закрой, - сказала она ровным голосом, продолжая чертить. - Сквозит.

Артем закрыл дверь, остался стоять у порога.

— Ты не звонила, - сказал он. Звучало глупо, детски.

— Нет, - согласилась она, не отрываясь от работы. - Не звонила.

— Почему?

Катя наконец отложила рейсфедер, обернулась на коленях. Ее лицо было спокойным, усталым, без следов эмоций.

— Зачем? У нас нет запланированных взаимодействий. Ты не писал. Я не писала. Все логично.

— После того, что было… - он начал, но она перебила.

— После того, что было, я провела работу над ошибками. Мои ошибки. Я допустила эмоциональное вовлечение, которое привело к неконструктивному результату. Исправила это. Теперь я взаимодействую с тобой только на уровне фактов. Факт: ты здесь. Вопрос: зачем?

Артем подошел ближе, сел на корточки перед ней, чтобы быть на одном уровне.

— Мне нужно понять.

— Что понять? Механику? Ты - человек, который боится близости. При попытке сближения включаешь агрессию или саботаж. Я создала ситуацию предельного сближения через конфликт. Ты ответил агрессией. Все предсказуемо. Эксперимент закончен. - Она говорила так, будто читала инструкцию к бытовому прибору.

— Я для тебя эксперимент? - его голос стал жестче.

— Был. Сейчас - внешний раздражитель, который мешает сосредоточиться. - Она снова взяла рейсфедер. - У меня дедлайн. Если у тебя есть деловая причина для визита - озвучь. Если нет - прошу тебя уйти.

Он почувствовал, как в нем закипает знакомая ярость. Но ярость была бесполезна. Катя была как камень.

— Деловая причина, - сказал он, выхватывая из воздуха первую мысль. - Мне нужно проконсультироваться. По вопросу авторских прав. Для клиента. Галерея.

Она медленно подняла на него взгляд. В ее глазах мелькнуло что-то - не интерес, а легкая усмешка.

— Консультация, ну да. В десять вечера в воскресенье. Ну хорошо. - Она отложила инструменты, встала, потянулась. Позвоночник хрустнул. - Стоимость консультации - бутылка виски. Не той дешевой бурды, что ты покупаешь для показухи, а нормального односолодового. Условия принимаешь?

Артем кивнул, ошеломленный.

— Принимаю.

— Жду через час. С виски и конкретными вопросами. А сейчас уходи. Мне нужно закончить разметку.

Он вышел, чувствуя себя идиотом. Только что он купил час ее времени, как покупают время психотерапевта или адвоката. По ее правилам.

Час спустя Артем вернулся с бутылкой восемнадцатилетнего «Гленфиддиха». Катя открыла дверь, взяла бутылку, проверила этикетку, кивнула.

— Проходи. Рабочее место клиента там. - Катя указала на старый кухонный стол в углу, заваленный бумагами.

Он сел. Она принесла два чистых стакана, отвинтила крышку, налила. Села напротив, откинувшись на стуле.

— Вопросы?

Артем начал выдумывать. Просил разъяснить практические вопросы по законодательству об интеллектуальной собственности при создании специфичных для конкретного места инсталляций, про права на эскизы, про договоры с соавторами. Она слушала внимательно, потом давала четкие, сухие ответы. Они спорили, Артем ссылался на статьи, Катя – на ситуации. Иногда она вставала, чтобы найти какую-то бумагу, показать пример договора. Она была абсолютно профессиональна. И абсолютно недосягаема.

Он допил свой виски, она долила ему еще. Воздух между ними был наполнен только деловой информацией. Ни намека на то, что было между ними раньше.

— Катя, - сказал он, когда пауза затянулась.

— Ммм? - она смотрела в свои записи.

— Хватит.

Она подняла глаза.

— Консультация окончена? По твоей инициативе. Деньги не возвращаются.

Глава 8

Прошло четыре дня. Ключи так и лежали в ящике стола, холодные и немые. Катя не притрагивалась к ним. Работала по двенадцать часов, спала в мастерской на диване, зашкуренном и перетянутом после того случая. Она выстроила свой мир по лекалам абсолютного контроля. Но контроль требовал жертв: глаза болели от напряжения, в висках стучало, кофе больше не бодрил, а лишь подстегивал тошноту.

Артем, в свою очередь, пытался жить в условиях их дурацкой «сделки». Он так же ходил на работу, заключал договоры, отвечал на письма, но его собственная квартира, эта цитадель порядка, стала ему врагом. Каждый вечер он ловил себя на том, что прислушивается к звукам в подъезде, ждет звонка в домофон. Но от нее было ни звонка, ни сообщения. Тишина была оглушительной.

На пятый день, в четверг, он сорвался. В середине рабочего дня он отправил ей смс. Сухую, в рамках их договора: «Инициатива с моей стороны. Сегодня. 20:00. Подтверди».

Ответ пришел через двадцать минут: «Подтверждаю. Адрес мой».

Он выдохнул. Значит, система работала. Но облегчения не было, лишь гнетущая тяжесть предстоящего действа.

В восемь вечера он был у ее мастерской. Дверь, как всегда, была не заперта. Катя сидела за компьютером, в наушниках, что-то правя в цифровом макете. Увидев его, сняла наушники.

- По расписанию, - её голос прозвучал чётко, нарушая тишину комнаты. - Раздевайся. Душ в конце коридора.

Артем, не говоря ни слова, повиновался. Скинул одежду, прошёл под прохладные струи, смывая с себя пыль дня и внутреннее напряжение. Вернулся с полотенцем на бёдрах; капли воды стекали по его спине. Катя уже ждала. Сидела на том же диване, обнажённая, в позе, полной спокойной власти. Откинувшись, одна нога вытянута, другая согнута. Её взгляд скользнул по нему - медленный, изучающий, без тени смущения.

— Я изменила условия, - заявила она, опережая любой его вопрос. - Быть просто наблюдателем мне уже недостаточно. Не видно всего. Сегодня всё будет иначе. Я буду сверху.

Он лишь кивнул, понимая, что это не предложение - в её тоне звучала сталь, не оставляющая места для возражений.

Артем лёг на прохладную кожу дивана. Катя двинулась к нему, оседлала его бёдра, но не спешила опуститься ниже. Её ладони легли на его грудь, почувствовали под пальцами частый стук сердца. Она смотрела в его лицо, будто читала по нему скрытый текст.

— Твоё тело говорит больше, чем ты, - тихо произнесла она. - Зрачки огромные, дыхание сбито... В тебе идёт борьба. Ты хочешь этого и в то же время ненавидишь ситуацию, которая к этому привела. Так?

— Перестань, - вырвалось у него шёпотом. - Ты говоришь, как робот.

— Перестать видеть правду? Нет. Я лишь называю вещи своими именами. - Её рука скользнула вниз, между его ног, сбросила полотенце. Она взяла его член в ладонь - не чтобы ласкать, а чтобы оценить, измерить для самой себя степень его возбуждения. Тёплый, упругий, полностью отданный ей. На её губах дрогнул едва уловимый след чего-то, что могло быть торжеством или грустью. - Тело не лжёт. Хорошо.

Катя приподнялась над ним, одной рукой направила его член в себя и медленно, контролируя каждый миллиметр, опустилась на него. Он застонал, не в силах сдержаться. Она была тугой и, как он понял, недостаточно подготовленной. Ее лицо исказила гримаса боли, но она не издала звука, лишь глубже вдохнула.

— Я буду продолжать наблюдение, - пробормотала она, больше себе, чем ему, и начала двигаться.

Её движения были лишены спонтанной страсти - только чистый, холодный расчёт. Медленный, невыносимый подъём, за которым следовало резкое, точно отмеренное опускание. Она смотрела не на него, а в пространство, полностью сосредоточившись на собственном теле, будто отслеживая показания невидимых датчиков. Её ладони, прижатые к его груди, не ласкали - они упирались, чувствуя каждый вздымающийся вдох, каждый удар сердца под кожей. Всё в ней было сконцентрировано на ритме, глубине, угле - безупречном выполнении поставленной задачи.

Это была пытка. Невыносимое сочетание физического удовольствия и эмоционального опустошения. Его тело отзывалось на каждое ее движение, член был полнокровным и чувствительным внутри нее. Но ее холод, ее отстраненность, этот чертов «сбор данных» - все это выхолащивало любое возможное наслаждение, оставляя лишь острый, режущий стыд и злость.

— Почему? - вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. - Зачем ты это делаешь?

— Для чистоты эксперимента, - ответила она, не сбивая ритма. На ее лбу выступила испарина. - Нужно понять, меняется ли качество физиологической реакции при смене динамики власти. Пока изменений не…

Он не выдержал. Резко перевернул ее, прижав к дивану спиной. Она ахнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Теперь он был сверху, он контролировал глубину и ритм. Он вглядывался в ее лицо, ища хоть искру - гнева, страсти, чего угодно. Но ее взгляд был мутным, будто она сознательно ушла в себя.

— Смотри на меня! - рыкнул он, входя в нее с силой.

Она медленно перевела на него фокус. В ее глазах не было ничего. Пустота. Он трахал эту пустоту. И от бешенства и отчаяния его движения становились все жестче, почти жестокими. Диван бился о стену. Звук их тел был влажным, громким, неприличным. Он чувствовал, как подходит к краю, но пытался сдержаться, не желая кончать в этой ледяной скорлупе, которая когда-то была Катей.

Глава 9

Катя пришла в девять утра, как договаривались, но на этот раз её прямой взгляд означал только одно - время игр кончилось.

Артем открыл дверь. Катя прошла мимо него в гостиную, остановилась посреди безупречного пространства и повернулась.

«Кофе?» - спросил он по инерции.

«Нет, - ответила она. – Давай просто поговорим».

В её голосе сейчас не было ни холодного анализа, ни театрального вызова. Просто плоская, выжженная усталость. Та, что наступает после долгой войны, когда силы кончились, а результат ясен.

«О чём?».

«О нас».

Катя села на диван, достала сигарету, закурила. Артем не стал возражать. Правила его мира перестали действовать в тот момент, как она переступила порог с этим выражением лица.

Катя затянулась, выпустила дым и наконец сказала, глядя мимо него:
— Всё, я заканчиваю. С тобой. Ты как книга, которую я перечитала до дыр. Каждая новая страница - одно и то же. Потому что ошибка была в самом начале.

— В чём? - Артём не двинулся с места. Сесть рядом - значило признать что-то, чего не было.

— Я пыталась разобраться в тебе как в системе. Думала: вот человек, который боится быть близким и потому всё контролирует. Найдём слабое место - и система даст сбой. Но я не учла одну переменную. Себя.

- Она посмотрела на него, и в её глазах не было ничего, кроме горькой ясности. - Мою собственную потребность в этом разрушении. Ты не случайная мишень, Артем. Ты - идеальный кандидат. Самый защищённый. Самый сложный. Взломать тебя - всё равно что получить диплом о высшем образовании в моей личной больнице. Это не про тебя. Это про мою старую рану. Про того человека, который когда-то сломал меня, и я поклялась, что больше никогда не буду слабой. Ты - тренировочный полигон. А наш секс… наш ужасный, нелепый, жестокий секс - это не про близость. Это поле, где мы оба пытаемся доказать свою непробиваемость. Ты - доминируя. Я - позволяя тебе это и наблюдая за тобой со стороны, как над опытом. Мы не соединяемся. Мы используем друг друга для отработки травм».

Он молчал. Её слова, лишённые привычного наукообразия, били точнее любого обвинения. Они просто констатировали факт.

«А я? - спросил он наконец, и его голос прозвучал глухо. - Зачем ты мне? Зачем?».

Артем подошёл к окну, спиной к ней. Говорить так было легче.

«Ты - подтверждение моей теории, - сказал он, глядя на город. - Теории о том, что любое сближение ведёт к потере контроля. К ошибкам. К боли. Ты со своим хаосом, со своей потребностью ковыряться в ранах… ты - идеальный катализатор. Ты провоцируешь во мне всё то, чего я боюсь больше всего: ярость, одержимость, потерю себя. И я вступаю в эту игру, чтобы каждый раз доказывать себе - я могу это пережить. Могу доминировать. Могу остаться холодным. Могу использовать тебя и уйти. Это проверка на прочность. Если я выдержу тебя, значит, моя система работает. Значит, я в безопасности».

Он обернулся. Её лицо было пепельным.

«Значит, мы оба правы, - тихо сказала Катя. - Ты используешь меня, чтобы подтвердить свою неприступность. Я использую тебя, чтобы подтвердить свою силу. Мы не видим друг в друге человека. Только функцию. Инструмент. Это и есть та самая граница абьюза, Артем. Не только когда бьют. Когда видят в другом не личность, а средство для решения своих внутренних проблем. Мы перешли эту границу с первой же ночи».

В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Слова, наконец сказанные вслух, висели между ними как приговор.

«Так и что мы делаем?» - спросил он. Просто просил ответа, которого у него не было.

«Мы прекращаем, - сказала Катя, тушила сигарету. - Нет здорового выхода из этого. Мы либо продолжим калечить друг друга, совершенствуясь в этом, пока один не сломается окончательно. Либо мы разойдёмся. Пока ещё можем. Пока ещё есть что-то, что можно спасти. Не отношения. Себя».

«Ты думаешь, это нас спасёт?» - спросил Артем, криво усмехнувшись в пустоту.

«Нет. Но это остановит повреждение. Иногда это всё, что можно сделать - перестать наносить новые раны».

Катя встала, подошла к нему. Не близко. На расстоянии вытянутой руки, которое вдруг стало казаться пропастью.

«Мне жаль, - сказала она, и в её голосе впервые прозвучала простая, человеческая грусть. - Мне жаль, что мы встретились именно такими - двумя сломанными механизмами, которые могли только царапать друг друга шестерёнками. Может быть, в другом месте, в другое время…».

«Не будет другого времени, - перебил он резко. Боль проступила сквозь лёд. - Мы такие, какие есть. И мы испортили бы всё в любом случае. Ты права. Это - тупик».

Катя кивнула. Медленно, как будто голова стала неподъёмной.

«Я уйду сейчас. И не вернусь. Не буду писать. Не буду звонить. Ты сотрёшь мой номер. Мы сделаем вид, что друг друга не существовало. Это единственный способ».

Артем ничего не ответил. Просто смотрел на неё, запоминая лицо - усталое, чистое, без гримас защиты или атаки. Таким он его не видел никогда.

Она повернулась и пошла к двери. Рука легла на ручку.

«Катя».

Она остановилась, не оборачиваясь.

Глава 10

Прошёл месяц. Тридцать один день новой, упорядоченной реальности.

Артем вернулся к своим протоколам. Утром - беговая дорожка и контрастный душ. В девять - первый кофе и разбор почты. Рабочий день, разбитый на часовые сегменты. Вечером - спортзал или деловой ужин. Сон в десять. Он вычеркнул из жизни хаос, как вычёркивают неработающую строку кода. Казалось, система восстановилась.

Но система стала слишком тихой. Звук клавиш, гул кондиционера, собственное сердцебиение в полной тишине спальни - всё это стало давить. Он ловил себя на том, что перед сном прислушивается к телефону на беззвучном. Или видит в случайной женщине на улице её профиль, её взмах руки. Это были системные сбои, которые он игнорировал. Пока не появилась Вика.

Вика была коллегой из отдела налоговой практики. Тридцать два года, неплохая карьера, умный взгляд, предпочитала чёрный и белый в одежде. Они несколько раз пересекались на проектах. Общались на своем, только им понятном юридическом языке. Она была удобной. Не было навязчивости, требовательности, душевных порывов. После третьего совместного ужина, обсуждая поправки в Налоговый кодекс, она положила руку на его запястье и спросила ровным голосом: «Артем, у тебя есть планы на ночь? Если нет, можем провести её с взаимной выгодой. Без обязательств, разумеется».

Это было его языком. Языком сделки. Он согласился.

У Вики была такая же безупречная, как и она сама, холодноватая квартира в центре. И секс с ней был таким же: техничным, простым, лишённым сумасшествия. Он делал всё правильно, она отзывалась правильно. Никто не кусал, не царапал, не превращал процесс в битву за душу. Когда он кончил, они обменялись кивками, как коллеги после удачно проведённых переговоров. Он уехал домой и проспал как убитый. Казалось, это было именно то, что нужно.

Они виделись два раза в неделю. Всегда у неё. Всегда по чёткому сценарию: обсуждение работы, ужин, секс, сон. Утром - кофе и расставание у лифта на работе. Идеально.

Но однажды вечером, когда Вика, стоя на коленях, взяла его член в рот с деловитой точностью опытного специалиста, он закрыл глаза. И в темноте, против воли, представил не её аккуратно уложенные волосы, а тёмный хаос Катиных, её взгляд снизу вверх - не одобряющий, а оценивающий, почти насмешливый. Его тело отозвалось мощной, почти болезненной волной возбуждения. Он резко отодвинул Вику, развернул её и вошёл сзади, грубо, почти не готовя. Он делал это, глядя в стену, но в голове был не белый гипсокартон, а заляпанная краской стена мастерской, запах пыли и её крик, который она подавляла, кусая собственную ладонь.

«Сильнее?» - спросила Вика, но в её голосе была не страсть, а уточнение параметров.

Он просто застонал в ответ, ускоряясь, пытаясь загнать навязчивый образ обратно в небытие физическим усилием. Он кончил быстро, с облегчением и стыдом. Вика, помывшись, вернулась в постель и сказала, глядя в потолок: «В следующий раз, если хочешь агрессивную модель, просто предупреди. Я не против. Но для полного погружения лучше заранее обсудить границы».

Он смотрел на её профиль, на безупречную линию скулы, и чувствовал ледяную пустоту. Она была идеальной заменой. И именно поэтому - абсолютно неподходящей.

***

Катя пыталась уйти в работу с таким остервенением, что коллеги начали её опасаться. Она взяла три проекта одновременно, спала по четыре часа, жила на кофе и никотине. Она выстроила вокруг себя баррикаду из дедлайнов, чтобы не думать. Не думать о белых стенах, о щелчке закрывающейся двери, о его лице в момент их последнего разговора.

Но баррикады имеют бреши. Для неё этой брешью стал Степан.

Он был художником, новым «голосом поколения», с которым её свели для работы над инсталляцией. Двадцать пять лет, взрывной талант, хаотичная энергия и привычка переходить все личные границы с обаятельной улыбкой. Он восхищался ею, говорил, что она гений, преследовал её искромётными, настойчивыми сообщениями.

Она сопротивлялась. Видела в нём опасность - другое проявление хаоса, к которому её тянуло, как к огню. Но однажды, после пятнадцатичасового рабочего дня, когда голова гудела от усталости, а в теле звенела странная, щемящая пустота, он пришёл к ней в мастерскую с бутылкой текилы. «Спиться или заняться сексом, выбирай», - сказал он, ухмыляясь. Она выбрала и то, и другое.

Степан был полной противоположностью Артему. Импульсивный, шумный, эмоционально небрежный. Он целовал её так, будто хотел поглотить, говорил громко, смеялся заразительно. И секс с ним был хоть и яростным, но каким-то поверхностным. Как гроза - много шума, влаги, вспышек, но после неё земля остаётся по-прежнему сухой.

Однажды, уже ближе к утру, когда они лежали на полу мастерской в поту и беспорядке, Степан, играя её волосами, спросил:

— С тобой так всегда? Так жёстко? Как будто ты не здесь, а где-то далеко, и просто даёшь своё тело на откуп?

Она вздрогнула. Его наблюдение было неожиданно точным.

— Это мой способ, - буркнула она.

— Скучный способ, - рассмеялся он. - Ты как тот робот в том фильме, который учится чувствовать. Только учишься через боль. Кто тебя так научил, Кать?

Она не ответила. Встала, пошла мыться. Под струями воды она смотрела на синяки на своих бёдрах - от пальцев Степана, от грубого пола. Но эти синяки не значили ничего. Они были просто отметинами, царапинами на поверхности. Те синяки, что оставлял Артем… те были глубже. Они болели изнутри, потому что были поставлены с намерением не просто взять, а подчинить, сломать. И её молчаливое согласие на это было частью их извращённого диалога.

Глава 11

Артем с Викой встречались три недели. Их отношения казались, на первый взгляд, идеальными. Но Вика, будучи блестящим аналитиком, фиксировала сбои.

В тот вечер они ужинали в её квартире. Вика ела рисовую лапшу, изучая Артема через стол.

Затем она отложила палочки, и её взгляд стал пристальным, изучающим.

— Соображаешь ты, в общем, отлично. И в постели хорош. Но что-то не так. В прошлый раз, в середине всего этого, - она сделала легкий жест рукой, - ты просто уплыл. Смотришь куда-то сквозь меня. Я для тебя как стена стала.

— Я устал, - Артем повёл плечом, избегая её глаз.

— Не в этом дело. Усталость - это одно. А ты - просто отключился. Ушёл в себя. Сейчас вот сидишь тут, а сам где? - Она выдержала паузу, дав вопросу повиснуть в воздухе. - С этим надо что-то делать. Или разобраться наконец, что это, или выкинуть из головы. Иначе какой смысл?

— Что ты предлагаешь?

— Давай сделаем так, — Вика встала и начала расстёгивать блузку. — Сегодня представь, что я — она. Проговаривай всё, что придёт в голову. Мы вытащим эту мысль наружу и посмотрим, что будет. Может, так ты от неё освободишься.

Артем почувствовал, как всё внутри похолодело. Это было за гранью. Это было гениально. Превратить Катю из призрака в санкционированный инструмент для получения оргазма - такой уровень контроля был одновременно чудовищным и идеальным.

— Хорошо, - сказал он, и голос прозвучал хрипло.

Он оставался сидеть за столом. Вика подошла, сняла с него пиджак, развязала галстук. Её движения были методичными, как у медсестры. Она расстегнула его брюки, взяла его уже полуэрегированный член в руку, начала ритмично работать ладонью, не опускаясь на колени, а глядя ему прямо в глаза.

— Начинай описывать, - приказала она. - Детально. С первого впечатления.

Артем закрыл глаза, откинув голову на спинку стула. Тело откликалось на уверенные движения её руки.

— Вернисаж… Она стояла у картины и хохотала. Громко. Всей этой пафосной толпе было на неё наплевать, как и ей на толпу… На ней было чёрное платье. Простое. И оно сидело на ней как вторая кожа.

— Хорошо. Открывай глаза. Смотри на меня и описывай дальше, - Вика ускорила руку. Он открыл глаза. Её лицо было спокойным, профессиональным.

— От неё пахло недорогими духами и водкой. И чем-то ещё… химическим. Как краска или растворитель.

— Как она двигалась?

— Резко. Много жестикулировала. Как будто ей тесно в собственном теле.

Вика внезапно остановилась, отпустила его. Встала перед ним, скинула юбку и стринги, повернулась спиной и опустилась на колени, опершись локтями о край стола.

— Входи. И продолжай. Опиши ваш первый раз.

Он встал, подошёл сзади. Вошёл в неё и начал двигаться. Говорить стало тяжелее.

— Это было… в мастерской. На полу. Ничего не было красивого. И я… я старался её сломать. А она… смотрела. Всё время смотрела. И в её взгляде не было страха. Был интерес. Как будто я был… интересным экземпляром.

Он трахал Вику, смотря на её спину, но видел другое тело под собой - более узкое, с выступающими лопатками, с синяком на пояснице, который он сам и оставил.

— Её руки… они были сильными. Она царапалась. Не случайно. Намеренно. Как будто… помечала меня.

Его дыхание сбилось, движения стали резче, глубже. Он терял нить. Контроль уплывал.

— Она говорила… говорила, что я крепость. Что во мне пустота… - Он стиснул зубы, пытаясь сдержать нарастающую волну, но она была сильнее. - Она называла меня… системной ошибкой…

Он не просто кончил. Его вырвало оргазмом, мучительным и глубоким, выворачивающим наизнанку. Он издал звук, похожий на стон, смешанный с рычанием, и вжался лбом в спину Вики. Когда пульсация стихла, она выскользнула из-под него, встала, поправила волосы. Голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость от всей этой игры.

— Восемь с половиной минут. Довольно быстро, учитывая, какой был настрой. И дело даже не во времени. - Она посмотрела на него сверху вниз. - Ты вырубился. Кончил как в тумане. А ведь идея была в другом, да? Взять всё под контроль. Не вышло. Получилось всё ровно наоборот.

Она развернулась и пошла в ванную, чётко дав понять, что сеанс, каким бы странным он ни был, окончен.

***

Артем стоял на коленях на полу, опираясь лбом о сиденье стула, штаны на бёдрах. Он тяжело дышал и чувствовал не удовлетворение, а позор. Горячий, всепоглощающий стыд. Он только что публично, перед свидетелем, изнасиловал свою собственную память, и получил от этого самый мощный оргазм за последние месяцы.

Вика вернулась уже в халате. Она смотрела на него сверху вниз.

— Всё, хватит. Не срослось, - она потянула халат на плечи, голос ее был ровный и решительный. - То, что мы пытались сделать - не работает. Ты опять там, внутри себя, в своих мыслях о ней. А мне это зачем?

Она уже повернулась к двери, но на секунду остановилась, глядя куда-то мимо него.

— Ты стал непредсказуемым. Не в хорошем смысле. Мне такое не нужно - слишком сложно и слишком… грязно. Игра окончена. Дальше разбирайся сам.

Часть 12

Степан ворвался в мастерскую на следующее утро, сияя. Он нёс два стакана кофе и сияющую улыбку.

— Я вчера подписал контракт! Галерея в Берлине! Это же писец как круто!

Катя сидела на полу, собирала разобранный механизм старого проектора. Она не подняла головы.

— Поздравляю.

— Да брось ты эту хрень! - Он поставил кофе, выбил у неё из рук шестерёнку, схватил за плечи. - Это праздник! Мы должны это отпраздновать! Я хочу тебя, прямо сейчас, на этом полу, среди всего этого хлама!

Он попытался её поцеловать. Его губы были влажными, в дыхании чувствовался вчерашний алкоголь. Катя отвернулась. Его энтузиазм, его «стихийность» - всё это сейчас казалось ей таким же дешёвым и бутафорским, как пластиковый декор на детском утреннике.

— Отстань, Степан. Я занята.

— О, значит, так? - Он не отпускал её, его руки скользнули ниже, грубо обхватив её грудь через тонкую майку. - Играешь в холодную? Мне нравится. Ломаюсь я на таком…

Всё произошло за секунду. Катя не думала. Её тело среагировало само. Резкий, короткий удар - локтем в солнечное сплетение. Степан ахнул, выпустил её, согнувшись пополам. Прежде чем он успел выругаться, она схватила со стола тяжёлый металлический штангенциркуль. Просто сжала в руке, как дубинку, и шагнула к нему.

— Встань и уйди, - сказала она тихим, сиплым голосом, которого сама не узнала. - Если ты ещё раз тронешь меня без разрешения, я проткну тебя этим. И это не будет игрой. Понятно?

Степан выпрямился, лицо перекошено от боли и непонимания.

— Ты… ты совсем ипанутая? Я же…

Катя резко дернула плечом, освобождаясь от его рук.

— Отстань. Ты просто мне надоел.

Степан замер с глупой улыбкой.

— Что? Кать, да я же…

Он попытался снова её обнять, засмеяться. И тут её терпение лопнуло. Она рванулась прочь, встала за стол, будто искала в нем защиты.

— Я сказала - иди. Ты не слышишь? Ты как навязчивый щенок, которому тыкают мордой в лужу, а он опять лезет лизаться. Мне осточертело. Видеть тебя, слышать тебя, чувствовать этот твой вонючий парфюм. Вали. Сейчас.

Она говорила негромко, но так жёстко и с такой откровенной брезгливостью, что его улыбка сползла с лица. Он отступил на шаг.

— Ладно… Я понял. Ты не в настроении.

— Я не в настроении уже три недели. С того дня, как ты здесь появился. Просто сейчас дошло. Вон.

Он постоял ещё секунду, почесал затылок, развернулся и вышел, тихо притворив дверь. Катя осталась стоять, слушая, как его шаги затихают. И в ней звучало только одно - понимание, что все эти попытки забыться были просто бегством. А бежать ей больше некуда.

Катя медленно опустилась на пол, на то самое место, где когда-то лежала с Артемом. Пахло пылью, металлом, старой краской. Не его дорогим мылом, но и не дешёвым парфюмом Степана.

Она доползла до верстака, открыла нижний ящик. Среди обрезков проволоки и банок с винтами нащупала холодный металл. Ключи. Она вынула их, сжала в кулаке.

Никаких больше стратегий. Никакого анализа. Всё это привело её в тупик. Оставался только один неиспробованный вариант - чистая, беззащитная прямота. Без гарантий и протоколов.

Катя нашла клочок кальки, взяла жирный графитовый карандаш. Написала, не думая, почти печатными буквами: «Я не справляюсь. Я хочу воспользоваться ключами. Завтра в 7 вечера. Если не смогу открыть дверь —уйду навсегда и выброшу их в реку. Решай».

Она положила записку в конверт, не подписывая ее, и сунула конверт в карман куртки вместе с ключами. Завтра рано утром она поедет к его дому и опустит это в почтовый ящик. Всё. Больше никаких сложных ходов. Только ставка ва-банк на остатки чего-то, что, возможно, уже умерло. Но хоронить что-то, не убедившись в смерти, - это было уже не по ней. Она устала хоронить. Пора было либо воскрешать, либо сжигать мосты окончательно.