Ты - мой выигрыш

Глава 1

Ашер

Дым сигар висел в воздухе густым, сладковатым саваном, пропитанным запахом дорогого коньяка, пота и мужских амбиций. «Клуб Феникса» — место, где тишина была громче крика, а шелест банкнот значительнее пушечного залпа. Здесь отдыхали, заключали сделки и теряли состояния.

Я, Ашер Джеймс Астор, герцог, находился здесь против своей воли. Вернее, по воле друзей, которые уговорили меня «развеяться». Игра не была моей страстью; моя охота велась за другими зверями — на воле, с ружьем в руках, или в кабинетах министров, где ставками были земли и судьбы губерний. Но карты… Карты были скучным подсчетом вероятностей.

Мы сидели за столом у стены, наблюдая за игрой в баккара. Мой приятель, граф Селин, что-то оживленно рассказывал о новой скаковой лошади, но я лишь кивал, поглядывая на часы. Еще полчаса, и я мог бы вежливо удалиться под предлогом утреннего совета.

Именно в этот момент в зале, у центрального стола для покера, поднялся шум. Не обычный гул проигрыша, а что-то грязное, отчаянное. Голос, хриплый и надтреснутый, выл:

— Дайте же мне отыграться! Это последнее, клянусь! Я… я найду деньги!

Я повернул голову. К стене прижимали жалкую фигуру в когда-то дорогом, а теперь потертом и неопрятном фраке. Это был барон Майкл Фолк . Тень человека. Я знал о нем. Когда-то блестящий офицер, он потерял жену, а с ней — и рассудок. Поговаривали, он пропил и проиграл все, что у него было, включая фамильное имение, оставив себе лишь небольшой загородный дом. И вот он докатился до попытки играть в долг.

Охрана, два верзилы с бесстрастными лицами, уже взяли его под локти, чтобы выдворить на улицу, а возможно, и вразумить кулаками в темном переулке. В его глазах, диких и мутных, я увидел не просто отчаяние игрока. Я увидел ту самую бездну, в которую сорвался мой собственный отец перед смертью, пусть и по другой причине. Небольшая трещина в ледяной броне моего равнодушия дала слабину.

— Стоп.

Мое слово, тихое, но произнесенное тем тоном, который не терпит возражений, заставило охрану замереть. Все за столом замолчали. Даже граф Селин притих.

Я медленно поднялся и подошел к сцене. Фолк, увидев меня, замер. В его взгляде мелькнула искра надежды, жалкой и неприятной.

— Ваша Светлость… — прохрипел он.

— Барон Фолк, — холодно отрезал я. — Вы хотите отыграться?

— Да! О, да, Герцог! Дайте мне шанс! Я всё верну!

От него пахло дешевым портвейном и несбыточными мечтами. Мне стало отвратительно, но и… жаль. Жаль того человека, каким он мог бы быть. Жаль его дочь. Да, я знал, что у него есть дочь. Года три назад, на балу в честь коронации, я видел его с женой и девочкой-подростком, похожей на ангела с картины. Поговаривали, девушка росла красавицей и после смерти матери стала спасением и одновременно заложницей своего отца.

— Хорошо, — сказал я, и в зале повисла напряженная тишина. — Я дам вам этот шанс. Один. Садитесь.

Я кивком распорядился отпустить его и занял место напротив. Друзья столпились за моей спиной, шепчась от любопытства. Фолк, дрожащими руками, сглатывая, опустился на стул.

— Правила просты, — мои пальцы легли на колоду, которую подал крупье. — Одна игра. Вы ставите то, что у вас осталось. Я ставлю сумму, которая покроет ваши долги этому заведению и даст вам возможность начать сначала. Десять тысяч.

В зале послышался сдержанный свист. Для Фолка это была сумма невообразимая, спасительная.

Лицо барона осветилось лихорадочной радостью. — Да! Я согласен!

— Что вы ставите? — спросил я, методично тасуя карты. Звук был мягким, роковым.

Фолк полез во внутренний карман, вытащил пустой бумажник, потом пошарил по другим карманам. На его лице отразился ужас. Он был гол как сокол. Он огляделся, будто ища спасения в прокуренном воздухе, и его взгляд, дикий и умоляющий, упал на меня.

— Я… у меня… — он задыхался. — У меня есть дочь. Элизабет . Ей девятнадцать Она… она красавица, образованна, добра… Я ставлю свою дочь!

Я замер. В пальцах, сжимавших карты, на мгновение пропала вся сила. Я слышал о подлости, но чтобы отец… Я посмотрел на него, и в ту секунду вся жалость испарилась, оставив лишь леденящее презрение. Друзья за моей спиной ахнули, а затем раздались сдержанные, похабные смешки. Граф Селин фыркнул:

— Ашер, да ты оказывается, не только на лис охотишься! Новая дичь?

Я проигнорировал его. Мои глаза, холодные, как зимнее озеро, впились в Фолка.

— Вы понимаете вес своего слова, барон? Вы ставите честь и свободу собственного ребенка?

— Она моя дочь! Я имею право! — выкрикнул он, уже почти не осознавая, что говорит. Азарт и отчаяние полностью съели его разум.

— Очень хорошо, — голос мой был тихим и ровным, без единой эмоции. — Принимается.

Мы сыграли. Это была не игра, а казнь. Он не думал, судорожно хватал карты, делал нелепые ставки в рамках нашего страшного пари. Я же просто считал, холодно и точно. И через пятнадцать минут все было кончено. Его карты легли на сукно ничтожной мусорной стопкой против моего терпкого флеша.

Фолк побледнел как смерть. Он смотрел на карты, не веря, потом на меня.

— Нет… Нет, Ваша Светлость, дайте реванш! Я… я найду что еще! Я…

— Вам нечего больше ставить, — отрезал я, вставая. — Игра окончена. Ваша дочь отныне принадлежит мне. Ее судьба, ее будущее — в моих руках. Вы больше не имеете над ней никакой власти.

Я сделал знак управляющему, и тот молча подошел к Фолку . Барон расплакался, жалкие, пьяные слезы стекали по его осунувшимся щекам. Это зрелище вызывало тошноту.

— Завтра к полудню, — сказал я, уже надевая перчатки и не глядя на него. — Вы приведете Элизабет в мое поместье. Объясните это как сочтете нужным. Если ее там не будет, вас найдут и привезут ко мне. И вам не поздоровится. Если же она появится у моего порога… ваши долги «Фениксу» будут считаться погашенными. Это мое последнее условие.

Не дожидаясь ответа, я повернулся и направился к выходу. Друзья, хихикая и толкаясь, пошли за мной.

Глава 2

Элизабет

Запах старого дерева, воска и легкой сырости был единственным дорогим ароматом, что остался в нашем доме. Я провела пальцами по клавишам пианино — не того, рояля «Беккер» своей матери, а старенького, слегка расстроенного инструмента, взятого в долг у соседского священника для уроков. Я ударила по клавишам, и тихий, чуть дребезжащий звук «Лунной сонаты» поплыл по пустым, холодным комнатам. Музыка была моим щитом. Пока пальцы бежали по знакомым нотам, не существовало ни долгов, ни потерь, ни страха. Была только мелодия и тень матери за спиной, направляющая каждое движение.

Урок с дочерью местного торговца окончился час назад. Небольшая монетка, заработанная за него, лежала в фарфоровой шкатулке — бывшей материной, теперь служившей копилкой. На земельный налог нужно было еще две таких. Я сгребла со стола ноты и пошла на кухню готовить ужин. Отец ушел утром, сказав, что пытается уладить «деликатные вопросы». Но я знала, что это значит. Очередная попытка выпросить отсрочку у кредиторов или продать последнюю безделушку.

Сумерки сгущались, когда хлопнула калитка. Шаги в прихожей были неверными, тяжелыми, но не от пьянства — от непереносимой тяжести.

— Папа?

Отец стоял на пороге кухни, не снимая поношенного плаща. Он выглядел так, будто его выпотрошили. Глаза, когда-то ясные и смелые, теперь были двумя бездонными колодцами стыда. Он посмотрел на меня, и губы его задрожали.

— Лиззи…

— Что случилось? — я поставила тарелку, сердце сжалось холодным предчувствием. — Опять неудача?

Он покачал головой, медленно сполз по косяку двери на стул и уткнул лицо в ладони. Плечи затряслись.

— Лиззи, прости меня. Ради всего святого, прости.

— Простить за что? Папа, ты меня пугаешь. Говори.

Он заговорил. Слова лились тихо, бессвязно, полные самооправданий, которые тут же разбивались о камень собственного признания. «Клуб Феникса»... долг... отчаяние... попытка отыграться... Герцог Астор... Он не смотрел на меня, уставившись в потрескавшиеся половицы.

— ...и тогда он сказал: «Что вы ставите?»... А у меня… у меня ничего не было. Ничего, кроме… кроме…

Он поднял взгляд, полный такой животной мольбы и такого отвратительного страха, что я отшатнулась.

— ...кроме тебя.

Время остановилось. Тиканье часов на каминной полке превратилось в гулкие удары барабана. Звук «тебя» повис в воздухе, отвратительный, невозможный, чужой.

— Что? — мой собственный голос показался тонким, детским.

— Я поставил тебя. Твою свободу. Твою… судьбу. Я был безумен, Лиззи, клянусь! Он давал шанс! Шанс все вернуть! — Он пополз ко мне на коленях, схватил за подол платья. — Прости, прости меня, дочка! Я твой отец, я имел право… я…

Слово «право» ударило как пощечина. Вся моя жизнь — смерть матери, распродажа вещей, ночные кошмары отца, мои титанические усилия удержать нас на плаву — все это сжалось в один крохотный, горький комок, который теперь отец назвал своим «правом» и поставил на карту.

Холод разлился по венам, сменив первый шок. Я медленно, очень медленно высвободила ткань из его пальцев.

— Ты… проиграл?

Он кивнул, рыдая беззвучно, его тело билось в конвульсиях унижения.

— Герцогу Ашеру Астору. Он сказал… завтра к полудню… привести тебя в его поместье. Иначе… иначе меня…

Он не договорил. Мне было все равно, что «иначе». Картина сложилась с ужасающей четкостью. Холодные глаза герцога, которые я запомнила с того давнего бала. Он смотрел на меня тогда не как на девушку, а как на ошибку в уравнении, как на досадную помеху. В его взгляде была какая-то личная неприязнь, которую я не могла объяснить. Он пугал меня. И теперь я принадлежала ему. По бумаге, по слову, по этому чудовищному карточному долгу.

— Встань, папа, — мой голос звучал призрачно ровно. — Позорно.

Я вышла из кухни. Шаги отдавались эхом в пустом доме. Поднявшись в свою комнату, я заперла дверь на ключ и прислонилась к ней спиной. Только тогда дрожь накрыла с головой. Я скользнула на пол, обхватив колени руками. Страх был острым и физическим — сковывал дыхание, леденил пальцы. Что он сделает? Сделает меня служанкой? Или… Мысль была настолько чужеродной и постыдной, что я с силой тряхнула головой, словно отгоняя осу.

Перед глазами стояло лицо отца на полу. Жалкое, разбитое. И все же сквозь страх к нему пробивалась знакомая, израненная жалость. Он был сломанным человеком, и я была последней соломинкой, за которую он ухватился. Это не оправдывало его. Но объясняло. И я все еще любила его. Любила того отца, каким он был при маме. Любила память о нем.

Утром я спустилась, одетая в самое лучшее из своего скромного гардероба — темно-синее шерстяное платье, уже слегка поношенное на локтях. Отец сидел за столом, осунувшийся за ночь на десять лет. Он не спал.

— Лиззи…

— У нас есть загородный дом, — сказала я четко, без предисловий. — Мамин дом. Мы продадим его. Деньги… мы отдадим герцогу. Это должно покрыть долг. Мы попросим его аннулировать это… пари.

Отец смотрел на меня с тупым недоумением, а затем на его лице расцвел ужас.

— Нет! Лиззи, нельзя! Это последнее, что осталось от Анны! Твоя мать…

— Мама предпочла бы видеть нас свободными, а не цепляющимися за камни! — в голосе впервые прозвучала сталь. — Или ты предпочитаешь, чтобы твою дочь увели из этого дома как выигрыш в карты?!

— Ты не понимаешь! — он ударил кулаком по столу. — Это Ашер Астор! Ты думаешь, он удовлетворится деньгами? Он принял ставку! Он выиграл! Идти к нему и торговаться… это оскорбит его. Он уничтожит нас. Меня он… он прикончит как щенка.

В его глазах был животный, неконтролируемый страх перед герцогом, который пересилил даже стыд. Я смотрела на него и понимала: отец сломлен окончательно. Он не защитник. Он — причина беды, и теперь он в панике.

В груди что-то твердело, кристаллизовалось — не бесстрашие, а отчаянная решимость.

— Хорошо. Тогда я пойду сама.

Глава 3

Часть первая.

Дорога к поместью герцога Астора шла через светлую рощу, где солнечные лучи играли в листве, а воздух был наполнен запахом хвои и свежести. Когда же из-за деревьев показались кованые ворота и открылся вид на сам дом, Элизабет на мгновение забыла о страхе. Она замерла, пораженная.

Это было не мрачное каменное укрепление, а нечто изящное и светлое, словно дворец из старой сказки. Основное здание из светлого песчаника с высокими стрельчатыми окнами казалось легким и воздушным. Его окружали ухоженные зеленые лужайки, а перед парадным входом бил в небо фонтан с фигурой дельфина, в лучах солнца переливавшийся миллионами брызг. Но больше всего ее потрясла аллея, ведущая к дому. Она была усажена розами всех мыслимых оттенков — от белоснежных до темно-бордовых, почти черных. Между ними цвели лаванда, пионы и незнакомые ей голубые цветы, создавая буйную, дышащую гармонию красок и ароматов. Это был взрыв жизни, красоты и нежности, совершенно немыслимый для того холодного, циничного человека, образ которого жил в ее памяти. Какой странный контраст, — подумала она, и впервые за сегодня в душе шевельнулось не только отчаяние, но и любопытство.

Этот контраст лишь усилился внутри. Кабинет герцога был просторным, светлым, с высокими потолками, откуда лился мягкий свет из больших окон. Здесь пахло не сыростью и табаком, а старыми книгами, воском для полировки дерева и легкой, свежей нотой лимона. На стенах висели не портреты суровых предков, а несколько тонко выполненных пейзажей. И все же, несмотря на эту светлую красоту, в воздухе висело то же ощущение незыблемой, холодной власти. Сам он стоял у одного из окон, наблюдая за садом, когда ее ввели. Он медленно обернулся.

Взгляд. Он скользнул по ней, неторопливо, оценивающе, с головы до пят. Элизабет снова почувствовала себя товаром на осмотре. Его глаза, цвета зимнего неба, задержались на ее лице, на губах, опустились к открытой шее и ключицам, обрисованным скромным вырезом платья. Он глубоко, почти неслышно выдохнул. Ни слова. Но в этом молчании было больше унижения, чем в любой грубой речи.

— Ваша Светлость, — начала она, заставляя свой голос звучать твердо, хотя колени подкашивались. — Я пришла, чтобы поговорить о… об условиях нашего… соглашения.

Он не предложил ей сесть. Просто скрестил руки на груди, всем видом показывая, что слушает из вежливости.

— Говорите.

— Мой отец совершил непростительное. Но это был акт отчаяния, а не злой воли. Я предлагаю вам альтернативу. У нас есть загородный дом. Имение моей матери. Мы готовы его продать, и все вырученные средства…

— Мне не интересен ваш дом, мисс Фолк, — перебил он, и голос его был ровным, как лед на озере. — И деньги — тоже.

— Но… это все, что у нас есть! — в голосе Элизабет прозвучала отчаянная нота. — Я могу работать. Я даю уроки музыки. Я образованна. Я могла бы отработать долг моего отца службой в вашем доме. Честной службой.

Он слегка склонил голову набок, и в его взгляде промелькнуло что-то, что заставило ее внутренне сжаться. Тот же холодный, изучающий интерес, что и на балу три года назад. Будто она была не человек, а сложная, но не особо нужная головоломка.

— Вы заблуждаетесь, — сказал он. — Это не был коммерческий заем. Это был пари. Вы — не денежный долг. Вы — выигрыш. И я не собираюсь менять выигрыш на какие-то жалкие монеты или услуги горничной.

От его слов в груди у нее что-то оборвалось. Последняя надежда рассыпалась в прах.

— Вы не можете просто… владеть человеком! — вырвалось у нее, и она тут же испугалась собственной дерзости.

Но он не рассердился. Лицо его осталось невозмутимым.

— Могу. По законам этого мира и по слову, которое дал ваш отец. Вы останетесь здесь. В моем поместье.

Элизабет почувствовала, как по спине пробежал холод. Она не ожидала этого. Она готовилась к унижению, к тяжелым переговорам, но не к тому, что ее просто изымут из ее жизни.

— Здесь? Жить? Но мой отец…

— Ваш отец остается там, где он есть. Его долги «Фениксу» погашены. Это — единственное, что его касается.

Он сделал шаг к столу и нажал на скрытую кнопку звонка.

— Для вас приготовлена комната. Вы будете жить в ней.

В дверь вошел пожилой, безупречно одетый дворецкий.

— Ваша Светлость?

— Мистер Гловер, проводите мисс Фолк в ее апартаменты в восточном крыле. Позаботьтесь обо всем необходимом.

Элизабет стояла, не в силах пошевелиться. Слезы подступили к горлу, жгли глаза, но она не позволила им пролиться. Она сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сдержать дрожь. Она подняла на него взгляд — не умоляющий, а полный непролитой боли и гордого вопроса. Зачем?

Он встретил этот взгляд. И в его холодных глазах что-то едва заметно дрогнуло.

Часть вторая.

Она стояла напротив его стола, бледная как полотно на фоне яркого пейзажа за окном, только два ярких пятна румянца на щеках выдавали бурю внутри. И эти глаза. Большие, голубые, как незабудки в его саду после дождя. В них стояли слезы, но они не катились. Она сдерживала их с таким отчаянным усилием, что это было почти физически ощутимо. И странное дело — в этот момент он осознал, что ему нравится это выражение на ее лице. Эта смесь гордости, боли и непокорности, прорывающаяся сквозь ее мягкую, добрую натуру. Ему стало любопытно. Какое еще выражение может быть у этих поразительных глаз? Страх? Гнев? А может быть… радость? Он тут же отогнал последнюю мысль как абсурдную.

Мысль ударила его, как обухом по голове. Он уже видел это лицо. Три года назад, на том злополучном балу. Она была тогда почти ребенком, сияющим в белом среди этой же искусственной мишуры. И тогда, среди всеобщего веселья, он, только что надевший на себя груз титула и ледяной маски, смотрел на нее. И почувствовал острое, щемящее желание обладать чем-то столь же светлым и чистым, как этот сад, который он разбил вопреки всем ожиданиям, назло своей собственной репутации. Обладать или… осквернить? Он тогда не понял. Счел за минутную слабость, странный сон, и запер его в самом дальнем чулане памяти.

Глава 4

Элизабет

Комната, в которую меня привели, была красивой ловушкой.

Она дышала безмолвной, безупречной роскошью. Все сверкало чистотой: зеркала в золоченых рамах, полированная древесина туалетного столика, хрустальные дверцы шкафов. Кровать, огромная и пухлая под балдахином из легкой ткани, казалась облаком. Это было в тысячу раз прекраснее нашего старого дома, но в нем не было ни капли тепла. Оно было стерильным, как картинка в журнале. И совершенно чужим.

Я не плакала долго. Слезы высохли, оставив после себя пустоту и ледяное онемение. Я просто сидела на краю этой чужой кровати, глядя, как за окном гаснет последний свет, и думала, как же все это абсурдно.

Утром меня разбудила тихая горничная с завтраком на серебряном подносе. Я почти ничего не съела. Ком в горле не давал. После завтрака та же горничная молча проводила меня в кабинет герцога. Он уже был там, просматривая бумаги. Выглядел так, будто провел здесь всю ночь — безупречный, холодный и абсолютно недосягаемый.

— Ваша Светлость, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я хочу поехать домой. Если уж я должна… оставаться здесь, мне нужно собрать свои вещи. Книги, ноты… личные безделушки.

Он даже не поднял на меня взгляд, продолжая что-то подписывать.

— В этом нет необходимости.

— Но это мои вещи! — воскликнула я, и холод внутри на мгновение отступил перед вспышкой возмущения. — Мои платья, пусть и старые…

— Вы получите все необходимое здесь, — он наконец отложил перо и посмотрел на меня. Взгляд был пустым, как поверхность озера в безветренный день. — Новое платье уже шьют. Остальное будет доставлено сегодня.

— Я не понимаю, — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Что мне здесь делать? Я не служанка, не компаньонка… Что я такое?

— Вы — мой гость, — сказал он, и в его тоне не было ни капли гостеприимства. — Ваша задача — жить. Завтракать, обедать, ужинать. Гулять в саду. Носить платья, которые я сочту нужным вам предоставить.

— Зачем?! — вырвалось у меня. Страх вернулся, острый и липкий. — Зачем вам все это? Чтобы унижать меня? Чтобы показать свою власть? Сколько? Сколько времени я должна здесь провести? Когда я смогу вернуться?

Он встал из-за стола и медленно подошел ко мне. Я невольно отступила на шаг. Он остановился, и в его взгляде промелькнуло что-то неуловимое — не гнев, а скорее… любопытство. Как будто он наблюдал за редкой, пугливой птицей.

— На эти вопросы у меня пока нет ответов, мисс Фолк. Примите это как данность.

— Данность? — я заставила себя не опустить глаза. — Вы забрали у меня все. Дом. Свободу. Даже мои старые платья. И теперь говорите о «данности»? У вас нет ни капли совести?

Его губы чуть тронула тень чего-то, что можно было принять за усмешку.

— Совесть — роскошь, которую не все могут себе позволить. А у вас ее, как я вижу, в избытке. Не тратьте ее понапрасну. Адаптируйтесь.

На этом разговор был окончен. Он кивком дал понять, что я могу идти. Я вышла, чувствуя себя не человеком, а каким-то призраком, который не может найти себе места в этом прекрасном, бездушном доме.

Первая ночь прошла в оцепенении. Вторая же превратилась в сюрреалистичный кошмар.

Поздним вечером, когда я уже готовилась к беспокойному сну в предоставленной мне тонкой ночной рубашке, в дверь постучали. Вошел мистер Гловер, дворецкий, а за ним — целая процессия слуг с коробками и сундуками. Их внесли и молча начали распаковывать прямо у меня на глазах.

Это было безумие.

Из коробок извлекали шелка, бархат, кружева. Платья вечерние, цвета ночи и заката. Платья для визитов, скромные, но невероятно дорогие на вид. Шляпки с перьями и без. Перчатки. Туфли на тонких каблуках и практичные ботинки.

Я стояла посреди комнаты, превращавшейся в дорогой магазин, и не могла понять. Зачем? Куда я должна надеть все это? На прогулку по саду? Чтобы обедать в одиночестве?

Но на этом странности не закончились. Едва слуги удалились, как в дверь снова постучали. Вошли две молодые горничные с безупречно прямыми спинами.

— Его Светлость распорядился, чтобы вы приняли ванну, мисс, — сказала одна из них, и в ее тоне не было места возражениям.

— Что? Сейчас? Но я уже…

— Это приказ, мисс.

Они подошли ко мне, и их движения были быстрыми и профессиональными. Меня повели в роскошную ванную комнату с огромной мраморной купелью, уже наполненной водой. Я попыталась возмутиться, попросить их выйти, но они не слушали. Руки, мягкие, но неумолимые, развязали шнуровку ночной рубашки, сняли ее. Я закрыла глаза от жгучего стыда. Меня, совершенно голую, помогли ступить в теплую воду, пахнущую розами. Одна из девушек принялась мыть мне волосы каким-то пахучим шампунем, другая молча стояла рядом с полотенцами. Я сидела, скрестив руки на груди, стараясь стать как можно меньше, сгорая от унижения. Они обращались со мной как с дорогой куклой, которую нужно вычистить и подготовить. Безлично, эффективно, без единой эмоции.

После ванны меня обернули в огромное мягкое полотенце и отвели обратно в комнату. Моей старой ночной рубашки уже не было. На кровати лежала новая, из тончайшего шелка, вышитая у горловины. А в открытом теперь гардеробе аккуратно висели все те немыслимые наряды. Мои старые вещи, в которых я приехала, исчезли. Бесследно. Как будто меня стерли и начали рисовать заново.

Я осталась одна. Надела новую рубашку. Шелк скользил по коже, холодный и чужой. Легла в огромную кровать. Шелковые простыни были скользкими и не давали тепла.

Я ворочалась, глядя в темноту. Это было невыносимо. Эта показная забота, это обставление меня, как игрушку. Меня не били, не оскорбляли. Со мной обращались с ледяной, безупречной вежливостью. Но именно это и пугало больше всего. Я была не человеком для них. Я была… собственностью. Дорогой, хрупкой вещью, которую нужно содержать в идеальном состоянии. Но зачем?

И главное — что будет дальше? Что он задумал?

Глава 5

Элизабет

Рано утром, даже не притронувшись к завтраку, я заставила себя действовать. Нужно было увидеть отца. Убедиться, что он жив, что с ним все... настолько все, насколько может быть. В новом гардеробе я нашла самое простое, на мой взгляд, платье — темно-зеленое шерстяное, без лишних оборок. Оно все равно было невероятно дорогим на ощупь, тонкой работы. Накинула теплое пальто и прилегающую шляпку с небольшими полями. Никто не пытался меня остановить. Двери особняка были открыты, ворота тоже. Я почти бежала по знакомой дороге, ветер свистел в ушах и норовил сорвать эту новую, чужую шляпку. Каждый шаг возвращал мне крупицу ощущения реальности, пока я не увидела наш дом — маленький, поникший под серым небом.

Запах ударил в нос раньше, чем я что-то увидела. Табак, кислый алкоголь и немытая тоска. Отец сидел за кухонным столом, опустив голову на скрещенные руки. Пустая бутылка валялась рядом.

— Папа.

Он вздрогнул и поднял голову. Глаза, мутные от выпивки и бессонницы, медленно скользнули по мне. И вдруг в них вспыхнуло что-то — не радость, не облегчение. Шок. И странный, жадный блеск. Он вскочил так резко, что стул с грохотом упал на пол.

— Лиззи? Боже мой... Лиззи!

Он подошел, шатаясь, и схватил меня за плечи, разглядывая с ног до головы. Его дыхание, пропитанное портвейном, обожгло мое лицо.

— Посмотри на себя... Ты... ты выглядишь как твоя мать. Нет! Еще лучше! Как настоящая герцогиня!

Его пальцы впились в дорогую шерсть моего платья.

— Шелк? Нет, кашемир... И шляпка... Боже, Лиззи, это же удача! Видишь? Судьба дала тебе шанс! Это же благословение!

Я отшатнулась, высвобождаясь из его цепких рук.

— Какое благословение, папа? Меня продали! Как вещь!

— Но посмотри, какую вещь! — воскликнул он, и в его голосе звучала истеричная восторженность. — Ты не в лохмотьях! Не на кухне! Он же мог сделать тебя служанкой, скотницей... А он одевает тебя в шелка! Кормит! Это милость, дочка! Ты должна быть благодарна герцогу! Это лучшая участь для тебя сейчас!

Я смотрела на него, и комок в горле рос с каждой секундой. Он не видел моего страха, моего унижения. Он видел только ценник. Ценник на моем новом платье.

— Он большой человек, Астор, — продолжал отец, уже почти бормоча себе под нос, водя пальцем по моему рукаву, будто оценивая ткань. — Сильный. Богатый. Под его крылом... под его крылом тебе нечего бояться. И долги мои... долги оплачены. Ты должна понять...

— Я понимаю, что ты променял меня на спокойствие! — выкрикнула я, и голос мой задрожал. — И ты рад, что меня «купили» дорого? Ты действительно так думаешь?

Он посмотрел на меня, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то старое, стыдливое и печальное. Но тут же погасло, задавленное новой, лихорадочной мыслью.

— Эти платья... Лиззи, они ведь очень дорогие? На одно такое можно было бы год прожить... Может, он позволит... может, если ты попросишь... немного помочь старику-отцу... — Он схватил меня за руку, и его пальцы были липкими и горячими.

В этот момент в окне мелькнул отсвет лакированного кузова. По улице, бесшумно, как призрак, подкатил темный экипаж с гербом Асторов. Ледяная игла страха пронзила меня насквозь.

Из экипажа вышел не кучер, а тот самый водитель в строгой ливрее. Он направился к нашему дому. Ровные, размеренные шаги по гравию звучали как удары сердца. Постучал — негромко, но властно.

Я, словно в трансе, открыла дверь. Мужчина склонил голову.

— Мисс Фолк. Его Светлость ожидает вас.

Он не вошел, не добавил угроз. Просто развернулся и вернулся к экипажу, встав у открытой дверцы, скрестив руки за спиной. Ожидание было хуже любого приказа.

Я обернулась к отцу. Он съежился, отполз в угол кухни, глядя на экипаж с суеверным ужасом. Все его минутное благодушие испарилось.

— Иди, Лиззи, иди... Не гневи его. Видишь? Он сам приехал... Такой чести...

Я посмотрела на него — жалкого, перепуганного, снова предавшего меня, теперь уже страхом. Любовь и жалость боролись в душе с горьким разочарованием. Я ничего не сказала. Просто вышла, закрыв за собой дверь в свою прошлую жизнь.

В экипаже пахло кожей, дорогим табаком и холодом. На заднем сиденье, отодвинувшись в тень, сидел он. Герцог. Приехал лично. Он не взглянул на меня, когда я села. Смотрел в окно, профиль его был вырезан из мрамора.

Экипаж тронулся.

— Вы больше не должны приходить сюда, — произнес он тихо, почти без интонации. Слова упали, как камни в бездонный колодец моего страха.

Внутри все сжалось в ледяной ком. Нельзя приходить домой. Нельзя видеться с отцом. Меня окончательно отрезали от всего, что было моим. Я сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали, и уставилась в противоположное окно. Глаза жгло, но я не заплакала. Не перед ним.

Обратная дорога промелькнула в мертвой, давящей тишине.

В кабинете он не сел за стол. Остановился у камина, спиной к огню, и наконец-то взглянул на меня. Его холодные глаза, казалось, не ругали, а просто констатировали мое неповиновение как досадный факт.

— Зачем? — сорвалось у меня, прежде чем он успел что-то сказать. Голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Зачем все эти платья? Зачем выряжать меня, как куклу на ярмарке? Что вы со мной собираетесь делать? Объясните!

Глава 6

Ашер

Дым от камина уже рассеялся, но в кабинете по-прежнему висело напряжение — густое, осязаемое, как запах ее кожи после вчерашней ванны с розами. А теперь вот этот вопрос. Он прозвучал не как мольба, а как вызов. «Зачем?» Голос ее дрожал, но в глазах, этих несносных синих озерах, стоял упрямый огонек.

Она стояла посреди комнаты, закутанная в мое же подаяние — дорогое зеленое платье, которое лишь подчеркивало бледность ее кожи и хрупкость ключиц. Ее присутствие здесь, в моем святилище порядка и контроля, было как шип в плоти. Раздражающим. И пленяющим.

Я оторвался от камина и сделал шаг к ней. Она инстинктивно отпрянула, и в ее глазах мелькнул чистый, животный испуг. Он был сладок, как первый глоток крепкого виски — обжигающий и желанный.

Я схватил ее за локоть, почувствовав под тонкой шерстью хрупкость кости. Ее тело вздрогнуло.

— Впредь вы будете сообщать, если намерены покинуть поместье, — мой голос был ровным и низким, как лед на зимнем пруду. — Вы здесь. Это ваш дом теперь. Тот — больше не существует для вас. Понятно?

Я видел, как слова вонзаются в нее, как ножи. Видел, как гордость на ее лице борется с унижением, как губы слегка побелели от сжатия. Почти сломал. Интересно, как высоко будет держать голову эта птичка, когда я окончательно подрежу ей крылья?

Но она не сдавалась. Ее дух, черт побери, оказался крепче, чем я предполагал.

— Понятно? Нет, не понятно! Я не вещь, которую можно переставлять! Я хочу знать…

Она снова завела свою пластинку. Вопросы, претензии, этот наивный, глупый блеск в глазах. Раздражение, острое и внезапное, ударило по мне, смешавшись с чем-то более темным и плотным — с непреодолимым желанием заставить ее замолчать. Не силой, а… иначе.

Я не думал. Действовал на инстинкте, на той самой мутной волне, что поднялась в крови при виде ее слез в день ее прибытия. Резко потянул ее к себе. Она вскрикнула от неожиданности, упершись ладонями в мою грудь, но я уже накрыл ее рот своим.

Это не было поцелуем. Это была атака. Захват. Я хотел почувствовать ту сладость, что мерещилась мне с того бала, хотел раздавить ее протест. Но то, что я почувствовал, сбило меня с ног сильнее любого удара.

Ее губы были мягкими, невероятно мягкими и теплыми. Они дрожали под моими, безответные, испуганные. Она попыталась отстраниться, слабый стон застрял у нее в горле. Я лишь сильнее прижал ее к себе, ощутив всем телом хрупкий, но пышный изгиб ее груди, линию бедра. Ее тело было горячим, жар от него прожигал слои шелка и сукна, достигая моей кожи. В голове закружилось. Она пахла страхом, мылом и чем-то неуловимо-сладким, своим.

Она совсем не умела целоваться. Эта мысль пронзила меня, дикая и возбуждающая. Невинность. Та самая, что я ненавидел и жаждал одновременно. Я разорвал поцелуй, дав ей глотнуть воздуха. Ее глаза были огромными, заблудившимися, губы приоткрыты, влажные от меня. И прежде чем она смогла что-то понять, мои губы снова нашли ее, но теперь уже не так грубо — с яростной, требовательной нежностью, исследуя, пробуя, заставляя отвечать.

И она ответила. На мгновение. Неосознанно, вопреки себе. Ее губы дрогнули, приоткрылись чуть шире… а потом ее тело напряглось, как тетива. С новой силой она рванулась, вырвалась и оттолкнула меня, почти потеряв равновесие.

Она стояла, прикрыв рот дрожащей рукой, смотря на меня взглядом, в котором смешался шок, глубокая, ранящая боль и пылающий стыд. Этот взгляд, эта смесь оскверненности и непокорности, ударила меня пониже живота, разожгла похоть до белого каления. Именно в этот миг, глядя на нее — опозоренную, плачущую, невероятно прекрасную — я понял с кристальной ясностью: я хочу обладать ею. Не как вещью. Как женщиной. Довести до края, сломать эту ледяную стену ее достоинства и заставить выплакать все слезы у меня на груди.

Первая слеза скатилась по ее щеке, оставив блестящую дорожку. Потом вторая. Она, та, что сдерживала рыдания в подушку, теперь плакала при мне. И это было самой сильной властью, которую я когда-либо испытывал.

Не сказав больше ни слова, она развернулась и выбежала из кабинета. Я не стал ее останавливать. Стоял, слушая, как ее торопливые шаги и сдавленные рыбы затихают в коридоре, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. В воздухе витал ее запах, а на губах оставался ее вкус — соль слез и запретный мед.

Рассудок вернулся ко мне медленно, принося с собой недовольство. Я потерял контроль. Показал ей свою слабость, свою животную реакцию. Но вместе с недовольством пришло и жгучее, всепоглощающее любопытство. Что теперь? Испугается окончательно? Или в ее тихом сопротивлении появится новая, опасная искра?

Я подошел к боковому столику, налил бренди. Жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить жар под кожей. Я хотел ее. И эта простая, варварская истина была теперь единственным компасом в тумане моих собственных правил.