Ты моя, картинка

1

Брошь с логотипом университета холодная и невероятно тяжелая. Я чувствую ее шип на лацкане пиджака — новенького, купленного по скидке в сетевом магазине, — как рыцарь чувствует застежку плаща перед турниром. Плащ мой дешевый, а турнир — настоящий. Я сжимаю в потной ладони не меч, а смартфон с QR-кодом на заселение.

«Ты внутри. Теперь выживи».

Моя личная мантра.

Кампус встречает меня стеклом, бетоном и идеальным газоном. Архитектура здесь — не декларация, а данность. Я запрокидываю голову, глядя на главный корпус, тот самый, с которого срисована брошь. Он похож на парящий кристалл. Я поступала сюда по его фотографиям. А теперь он отбрасывает на меня холодную тень.

Общежитие номер три, «Лебедь», — табличка гласит.

Не развалюха, а пятиэтажный монолит из стекла и металла, стилизованный под что-то футуристическое. Воздух пахнет не капустой и линолеумом, а свежей краской, кофе из автомата и легкой тоской кондиционированного пространства.

Для меня это — запах свободы.

Здесь нет графика отбоя, проверок и общих на всех одеял в полоску. Здесь есть моя первая в жизни личная QR-метка на двери. Комната триста шестьдесят пять.

Лифт бесшумно поднимается на третий этаж. В коридоре — тишина, прерываемая только гудением серверных шкафов.

Мои кроссовки скрипят на глянцевом бетонном полу. Дверь приоткрыта. Из щели доносится нестройное всхлипывание и голос умной колонки, кажется:

«...Включаю расслабляющий плейлист».

Я осторожно толкаю дверь. Комната — идеальный модуль для двоих. Две кровати-чердаки, два стола, огромное окно в пол. И под этим окном, на полу, сидит девушка.

Она пытается запихнуть в узкую нишу шкафа пуховик невообразимого цвета — нечто среднее между фуксией и ядерным закатом. У нее каштановые кудряшки едва достающие до плеч, а на лице — маска полной катастрофы.

Она замечает меня, и ее большие глаза наполняются новой волной паники.

— Ой! Ты... ты моя соседка? — всхлипывает она. — Прости за вид... Мама все упаковала, но она не понимает, что здесь шкафы другие! Тебя тоже родители привезли? Они внизу?

Я ставлю на пол свою единственную, но вместительную спортивную сумку. Внутри — мой мир, аккуратно свернутый рулоном.

Обычный вопрос. Безобидный. Просто скажи "нет" и все… Но сказать просто «нет» — значит повиснуть неловкой паузой или показаться стервой.

— Нет, — говорю я, щелкая замок. Делаю усилие и добавляю, глядя на внутренний карман сумки: — Доехала сама. Автобусом. А родители… в другом измерении, можно сказать.

Сказала. Звучит с легкой самоиронией. Уже лучше.

Маша замирает, переваривая. Потом ее взгляд падает на мою сумку — одну-единственную — и на мои руки, которые автоматически проверяют, на месте ли внутренние карманы. Паника в ее глазах смывается волной любопытства.

— Я Маша. Из Череповца. Поступила на психологию, — представляется она, наконец вытащив злосчастный пуховик и с облегчением отшвырнув его на кровать.

— Марго, — отвечаю я, и имя звучит как щелчок замка. Слишком коротко, слишком сухо. Нужно что-то добавить. Связку. — Я... на архитектуре.

— Архитектура? — глаза Маши округляются. — Это ж надо чертить, кальку там... Очень сложно… У меня руки-крюки, я даже прямой линии по линейке не проведу.

В ее голосе нет зависти, только искреннее восхищение. Это неожиданно приятно. Углы моего рта сами собой слегка подрагивают, почти складываясь в подобие улыбки.

— Научу, если что, — слышу я свой голос.

И сама удивляюсь. Это же шутка? Попытка шутки? Звучит немного деревянно, но, кажется, срабатывает.

Маша фыркает, и по ее лицу наконец расплывается первая настоящая улыбка.

— Договорились. А я дам тебе пару бесплатных консультаций, если нужно.

Коротко усмехаюсь. Но лед тронулся. Не растаял, но дал трещину. Я чувствую, как каменеющие от напряжения плечи слегка опускаются. Выдыхаю.

— Где моя кровать? — спрашиваю, уже более спокойно.

— Та, у окна! — Маша оживляется. — Ой, давай я тебе помогу! У тебя ведь одна сумка? Мама мне столько всего надавала...

— Не надо, — мягко, но твердо говорю я.

Привычка. Гипернезависимость.

Вижу, как ее лицо снова меняется, и спешу исправить впечатление:

— Я... я сама быстро. А ты со своим пуховиком разберись, а то он, кажется, живой и хочет сбежать.

На этот раз улыбаюсь увереннее. Маша смотрит на свое розовое чудовище и смеется — звонко, беззаботно.

— Он и есть живой! Мама сказала, в нем «душа»! Конечно, столько лет хранить его для “особого случая”.

Я взбираюсь на пару ступенек своей кровати-чердака, оставляя Машу вести душевные беседы с пуховиком. Достаю свой сверток. Разворачиваю. Новая готовальня. Кладу ее на стол. Мой алтарь. Мой компас.

С верхней лестницы наблюдаю за Машей. Она уже не плачет, а что-то энергично раскладывает по полкам, напевая под нос. Она — как открытая книга. Простая, добрая, немного наивная. Такая, какими, наверное, должны быть девушки в восемнадцать.

С ней можно, наверное, пить чай по вечерам. Обсуждать пары. Жаловаться. Как в сериалах про нормальную жизнь.

За стеной взрывается бас — кто-то включил музыку. Начинается новая жизнь. С соседкой, которая, кажется, не станет лезть в душу, но сможет напомнить, что утро начинается не только с чертежа.

Ложусь на жесткий матрас. На потолке ровно мигает красный огонек датчика. Это не дом. Это плацдарм. И первый шаг к установлению контакта с местным населением, кажется, сделан.

2

Тишина в комнате триста шестьдесят пять длится ровно сорок семь минут. Столько, сколько мне требуется, чтобы разложить вещи по полкам с армейской точностью и загрузить расписание в календарь.

Маша, поборов пуховик, ушла звонить маме в коридор. Сижу за своим столом, вожу пальцем по глянцу готовальни. Пытаюсь представить первый эскиз. Любой эскиз. В голове — идеальная белизна нового холста.

И тут дверь содрогается от удара.

— Маргоша! Открывай! Думала, я тебя не найду?

Голос, прорезающий тишину, знаком до зубной боли. Громкий, радостный, абсолютно не считающийся с обстоятельствами.

Я не успеваю встать, как дверь распахивается, и в нее влетает Роза. Не входит, а именно влетает, как торнадо из блесток и черных локонов. На ней те же бархатные спортивные брюки, в которых она валялась на диване сегодня утром, но теперь они сочетаются с шелковым пиджаком невероятного изумрудного цвета. В руках — два бумажных стаканчика и сверкающий пакет из кондитерской.

— Далеко же тебя забросило! — Она замирает на пороге, окидывая меня взглядом, и ее карие глаза сразу же становятся мокрыми. — Господи, смотрю на эту каморку и плачу! Я же говорила, поживи у нас, пока квартиру не дадут! Кирилл не против!

— Привет, Роуз, — говорю я, и сама чувствую, как что-то тяжелое и колючее внутри разжимается. Она здесь. Все еще здесь. — Я не в каморке, я в стратегически важном пункте. Прямо напротив корпуса архитектуры.

— Стратегически важный пункт без холодильника и моей фирменной пасты! — фыркает она, ставит стаканчики на мой стол и хватает меня в объятия.

Пахнет от нее нашими общими духами. Бергамот и жасмин, мы купили их на прошлой распродаже, и свежей выпечкой.

— Я уже скучаю!

— Мы расстались пять часов назад, — напоминаю я, но обнимаю ее в ответ.

Крепко. Ее пиджак шелестит у меня под щекой.

— Для меня это вечность! — Она отстраняется, держа меня за плечи. Лицо мокрое, но уже сияет. — И не перебивай. Внимание, важнейшая новость! Мы с Кириллом подписали договор! Квартира наша! Ну, на год точно. В двух кварталах отсюда, ну ты видела фото. Там ещё балкон, представь!

Она произносит это с таким триумфом, будто купила замок. Для нее это так и есть. Первая собственная, хоть и съемная, крепость.

— Поздравляю, — говорю я искренне. — Когда заезжаете?

— Уже вчера! Вернее, сегодня днем, пока ты тут свои носки по ящикам раскладывала. Половина коробок еще не распакована, но у нас есть диван, микроволновка и мой апельсин!

Она грациозным жестом указывает на порог, где прислонилась к стене ее знаменитая сумка в виде апельсина.

— А тут, — она тычет пальцем в пакет, который все время держала в руках. — твой чизкейк от того самого узбека, который говорит, что он итальянец. И капучино с двойной порцией сиропа. Чтобы мозг после переезда заработал.

В этот момент в дверном проеме, робко придерживая телефон, появляется Маша. Ее глаза — размером с блюдца. Она смотрит на Розу, как на яркую, шумную птицу, залетевшую в стерильный бокс.

— О! — Роза тут же переключает на нее всё свое сияющее внимание. — Ты кто? Соседка? Подруга? Сообщница?

— Я... я Маша, — лепечет та. — Соседка.

— Прекрасно! Я Розалия, но все зовут Роза. Я — та самая, с которой эта отшельница, — она кивает в мою сторону, — делила одну зубную щетку в тринадцать лет, когда ее спиз…спрятали.

— Не делили, — автоматически поправляю я. — Пользовались по очереди. Это разные вещи.

— Для гигиениста — разные, для нас — нет, — Роза поворачивается к Маше. — Так вот, Маш, ты не против, если я тут немножко побуду? Надо влить в эту тумбочку немного жизненных сил. А то она тут, боюсь, к вечеру расписание на сто лет вперед распишет.

Маша, кажется, начинает оттаивать. На ее лице появляется неуверенная, но живая улыбка.

— Конечно... Мне интересно.

Роза торжествующе глядит на меня.

— Видишь! Нормальные люди за спонтанность. А ты уж, наверное, правила внутреннего распорядка наизусть выучила?

Я делаю глоток капучино. Теплый, сладкий, точь-в-точь как я люблю.

— Не все, — говорю я, и уголок рта сам собой дергается вверх.

Это и есть моя улыбка для нее. Немного кривая, немного дерзкая, но настоящая.

— Только пункт про сон час. Ты его нарушаешь уже сейчас.

Роза заливается смехом — громко, заразительно, так, что кажется, дрожат стекла в окне. Ее смех заполняет комнату до краев, вытесняя последние остатки тишины. Но она замолкает так же быстро, как и расхохоталась.

Ох, знаю я это ее выражение лица…

— Мы обязаны пойти сегодня в клуб! — твердо заявляет она.

Ну конечно…

— Маш, ты с нами? Отличный повод познакомиться ближе. Потом учеба, все дела, не до тусовок уже будет.

Соседка, кажется, остолбенела от предложения почти незнакомого человека. А для меня это уже привычная практика. Розалия всегда удивляла способностью находить общий язык даже с камнем. И заставить этот камень под ее дудку плясать.

Все же Маша, чуть помедлив, смущённо кивает.

— Можно, — говорит тихо. Затем добавляет чуть увереннее: — Почему бы и нет.

Роза, удовлетворенная ответом, кивает и переводит взгляд на меня.

Отмахиваюсь.

— Знаю, что выбора у меня нет, — фыркаю, открывая шкаф. — Но сначала ты составишь мне компанию в канцелярию.

***

Поход за канцтоварами — это разведка. Нужно изучить территорию, цены, проложить маршруты. Роза болтает без умолку о квартире, Кирилле, планах на вечер.

Ее болтовня всегда действовала на меня расслабляюще. Она всегда знала, как отвлечь меня от тяжелых мыслей или поднять настроение.

3

Решимость Маши оказалась бумажной. Она просто сбежала из комнаты, пока мы шатались с Розой по магазинам, и так и не вернулась к нашему походу в клуб.

Я ее понимаю. Для нее этот шаг в ночную жизнь слишком резок. Для меня же он становится необходимостью — доказать себе, что я могу расслабиться. Хотя бы на одну ночь.

Роза, конечно, вздыхает, но не давит.

— Ничего, — говорит она, поправляя мне юбку. — Освоится. А мы с тобой, Маргоша, обязаны выдохнуть. Я наделала столько дел за эти три дня, что мне нужно танцевать до упаду.

Мы встречаемся с Кириллом у входа в клуб «Рюмка чая». Место, судя по вывеске и приглушенному гулу из-за дверей, студенческое, не пафосное.

Кирилл, высокий блондин со спокойными голубыми глазами, кивает мне в знак приветствия. Мы знакомы. Он из тех людей, чье молчаливое присутствие само по себе успокаивает.

Охрана, бородатый детина в черном, бегло смотрит на наши паспорта и пропускает. Внутри нас ударяет волна — звуковая, тепловая, световая.

Музыка — не просто громкая, а физическая — вибрирует где-то в районе грудины. Мерцающий свет выхватывает из полумрака обрывки лиц, взмахи рук, блеск стекла. Воздух густой, пропитанный парфюмом, потом, сладким дымом и пивом.

— Бар там, — кричит мне на ухо Роза, указывая куда-то вглубь. — Сначала нужно смазать механизмы!

Мы пробиваемся к длинной дубовой стойке, за которой металлическими шейкерами ловко жонглирует худощавый паренек.

Народу не так много — вечер будний, — но достаточно, чтобы не чувствовать себя безответственными алкашами.

Я заказываю сладкое, почти девчачье пиво. Роза — какой-то коктейль радужного цвета. Кирилл ограничивается бокалом темного эля.

— За новую жизнь! — провозглашает Розалия, звонко чокаясь со мной стаканом.

Я хлебаю. Холодная горьковатая пена ударяет в нёбо.

За свободу.

Кажется, вот он — тот самый вкус взрослой, самостоятельной жизни. Без графиков, без отбоя.

Мой взгляд сам скользит по барной стойке, по полкам с бутылками, по ловким движениям бармена. И тут я вижу его — листок, приклеенный скотчем к стене за стойкой, рядом со входом в служебную зону.

«Требуется помощник бармена. Опыт не обязателен. Справка от нарколога».

Сердце странно ёкает. Не от страха, а от... вызова. Вот она, возможность. Деньги, которые так нужны. И график, в который можно вписать учебу.

— Смотри, — толкаю я Розу локтем, показывая глазами на объявление.

Она читает, и ее лицо озаряется.

— Идеально! Ты же коммуникабельная! Ну, в душе. И руки у тебя рабочие. Должны взять!

— Коммуникабельная? — скептически поднимаю бровь. — После сегодняшнего «общения» у магазина?

— Ну тот-то просто мутант! — машет рукой Роза. — Здесь народ другой. Веселый. Студенты. Попробовать стоит!

Кирилл, подслушав, кивает.

— Место нормальное. Охрана тут серьезная, — он кивает на того же бородатого гиганта, который теперь невозмутимо наблюдает за танцполом. — Никто не даст в обиду.

Я снова смотрю на объявление. Потом на свой стакан. Деньги. Независимость. Свой вклад.

— Ладно, — говорю я, делая еще глоток. — Завтра спрошу.

— Ура! — Роза чуть не расплескивает свой коктейль от восторга. — Теперь можно и оторваться!

Она хватает меня за руку и тащит на танцпол. Музыка здесь поглощает все. Нет мыслей, есть только тело и ритм.

Сначала мы дурачимся, копируя неуклюжие движения друг друга и смеясь. Потом я закрываю глаза, позволяя мелодии вести меня.

Адреналин от танца, легкое головокружение от пива — впервые за долгое время я чувствую не контроль, а свободу.

Именно в этот момент ко мне прикасаются.

Сначала я думаю, это Роза. Но прикосновение чужое, настойчивое. Я открываю глаза. Передо мной стоит тот самый парень, которого мы заметили за столиком — уже изрядно выпивший, с масляной улыбкой во все лицо.

— Эй, красотка! Одна танцуешь? Скучно же!

От него разит дешевым виски. Я резко отстраняюсь.

— Нет, не одна. И мне не скучно.

— Ну я вижу, вижу! — он делает шаг ближе, его рука тянется к моей талии. — Давай познакомимся поближе, а?

Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Резко отшатываюсь, но он успевает ухватить меня. Вскрикиваю — уже не от испуга, а от ярости и омерзения.

— Отстань! Отпусти!

— Ой, дикая какая! — Он смеется, но не отпускает, а, наоборот, тянет к себе.

Его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя жгучее чувство отвращения.

Паника и бешенство смешиваются в один клокочущий ком. Я пытаюсь вырваться, но он сильнее.

— Эй, друг, — раздается спокойный, но стальной голос прямо над ухом хама.

Кирилл встает между нами. Его движение не резкое, но неотвратимое.

Он берет парня за кисть и снимает его руку с меня, как снимают что-то гадкое с одежды.

— Девушка сказала «нет».

— Я просто... знакомлюсь! — протестует тот, но его уверенность мгновенно сдувается под холодным взглядом Кирилла.

— Знакомство окончено. Иди отсюда.

Парень что-то бурчит, сплевывает и, пошатываясь, скрывается в толпе.

Я стою, дрожа, судорожно стряхивая ощущение неприятной близости.

— Ты в порядке? — Роза уже рядом, ее лицо искажено беспокойством.

— Да, — выдавливаю я, хотя это неправда.

Я не в порядке. Я снова чувствую себя загнанной в угол. Сначала дверь. Теперь вот это. А это ещё учеба не началась.

— Эй, послушай, — говорит Роза, обнимая меня за плечи. — Кирилл справился. В баре охрана справится. Эти уроды есть везде, но и защита есть везде. Не отказывайся из-за них от возможности.

Я киваю, не в силах говорить. Мы возвращаемся к барной стойке. Я больше не танцую. Сижу и смотрю на то, как бармен ловко льет, смешивает, улыбается клиентам.

Работа. Четкие движения. Контроль над пространством за стойкой. Порядок в хаосе. В этом своя привлекательность. Своя безопасность.

Перед уходом я подхожу к бармену.

— Простите, по поводу вакансии... К кому можно обратиться?

4

Дверь открывается с тихим щелчком. Я открываю глаза и вижу входящую Машу. Она замирает на пороге, заметив, что я не сплю, и на её лице появляется виноватая гримаса.

— Прости, что разбудила, — шепотом говорит она, крадучись к своей кровати.

За окном уже светло. На экране телефона — восемь утра.

— Ты куда пропала вчера? — спрашиваю я, приподнимаясь на локте. — Мы же собирались в клуб.

Маша залазит на край своей кровати, не снимая куртку.

— Я… я ночевала у парня, — бормочет она, глядя в пол. — Он позвал меня, когда вы ушли в магазин. Прости, что так получилось. Надеюсь, вы и без меня хорошо повеселились.

Её голос звучит глухо, а плечи напряжены. Она выглядит не просто уставшей, а расстроенной.

— Ну да… типа того, — отвечаю я, откидываясь на подушку.

Маша падает на постель, не переодевшись, и через минуту её дыхание становится ровным и тяжелым. Она не просто не спала. С ней что-то случилось. Но лезть с расспросами сейчас — всё равно что пинать щенка. У каждого свои демоны.

Я валяюсь еще некоторое время, но сон не идёт. В голове — вчерашняя музыка, хамские руки и холодные серые глаза на балконе. Собираю вещи и выхожу в коридор, чтобы принять душ. На двери снаружи висит листок:

«Просьба обратиться сегодня до восьми вечера на стойку администрации на первом этаже для получения мелкой бытовой техники.»

Супер. Чайник, микроволновка… Надо будет спросить про холодильник. Хранить еду в общей кухне — последнее дело. Разберёмся с этим после собеседования, если Маша к тому времени очнется.

Тёплая вода смывает с кожи остатки вчерашнего вечера — и липкое ощущение чужих пальцев на талии. Стою под почти кипящими струями, пока кожа не краснеет. Очищение. После душа я чувствую себя немного более собранной. По крайне мере, внешне.

По пути обратно в комнату я замечаю в коридоре парня. Он настойчиво, почти яростно стучит в комнату через одну от моей. Нецензурная брань льется в такт ударам. Я прижимаю к себе полотенце и пакет с вещами и быстро проскальзываю в свою комнату, стараясь не привлекать внимания. Сердце почему-то глупо колотится.

В обед пишу Розе, и уже через час мы стоим у входа в «Рюмку чая». Днем это место неузнаваемо: тихая музыка, белые скатерти, запах кофе и выпечки. Теперь понимаю почему такое название. Днем это уютное кафе с бизнес-ланчами, ночью — шумное пристанище для студентов.

Кабинет администратора — капсула строгости. За столом сидит женщина лет тридцати пяти. Тёмные волосы собраны в безупречный пучок, строгий пиджак, квадратные очки. Она выглядит так, будто вот-вот начнёт аудит корпорации.

— Меня зовут Маргарита, — говорю я, садясь на стул напротив. — Я по поводу вакансии помощника бармена. Опыта нет, но учусь быстро. И график устраивает.

Я стараюсь, чтобы голос звучал уверенно, ровно. Не умоляю, а заявляю.

Женщина откладывает папку, снимает очки. Её взгляд изучающий, но не враждебный.

— Маргарита… Приятно. Меня зовут Наталья Ивановна. Объясню коротко: помощник работает в паре со старшим барменом. Принимает заказы, готовит простые коктейли, следит за чистотой, выносит мусор. Сидеть без дела не придётся. Работа ночная, с восьми до двух, в пятницу и субботу — до пяти утра. Испытательный срок — неделя. Зарплата стабильная, с авансом. Чаевые делятся в конце смены между персоналом. Форму выдадим. Вопросы?

Всё чётко, ясно, без слащавости. Мне это нравится.

— Нет, всё понятно. Когда можно приступить?

— Если готова — послезавтра к шести вечера. Познакомишься с ребятами и с самим барменом. Он покажет всё, что нужно. Он человек строгий, но справедливый. Если он скажет, что ты не справляешься — мы расстанемся. И возьми с собой документы.

— Хорошо, — слышу я свой голос, ровный и спокойный, будто мы обсуждаем погоду. — Буду послезавтра.

Выходя из кабинета, я чувствую смесь триумфа и лёгкой паники. Я получила работу. И теперь есть новая неизвестная величина — этот «строгий, но справедливый» бармен. От него теперь всё зависит.

Роза, ждущая в зале, бросается на меня с расспросами. Я кратко пересказываю условия. Она сияет.

— Вот видишь! Всё получилось! Ты молодец!

Мы выпиваем по кофе, и я торопливо прощаюсь, ссылаясь на дела в общежитии. Маша уже проснулась, когда я возвращаюсь. Она молча собирается, и мы идём за техникой. По дороге я осторожно спрашиваю:

— Всё в порядке? Вчера…

— Всё нормально, — быстро отвечает она, избегая моего взгляда. — Просто устала.

Я не настаиваю. Границы — святое.

Администратор, Валентина Сергеевна — жилистая пожилая женщина с взглядом полевого командира — записывает нас в блокнот и ведет в кладовку. Нам полагается чайник, микроволновка и, о чудо, мини-холодильник.

— Парни помогут с тяжелым, — говорит она, махнув рукой. — Берите чайник и ждите в комнате, а я поймаю кого-нибудь из бездельников и пошлю к вам.

Мы усмехаемся и послушавшись приказа женщины, направляемся к лифту. На этаже мы сталкиваемся в коридоре с двумя фигурами. Один — тот самый парень, который утром яростно стучал в дверь триста шестьдесят семь. Второй — он. Сероглазый хам.

Они проходят мимо, не удостоив нас взглядом. Я успеваю заметить его профиль — напряжённый, недовольный. Отличная кандидатура для принудительных работ, — думаю с ехидным удовлетворением.

Через двадцать минут в нашу дверь раздается резкий, громкий стук, затем знакомый хриплый крик:

— Че, уснули там? Сейчас все брошу, тащите сами!

Я распахиваю дверь, стараясь, чтобы на лице играла самая язвительная, сладкая улыбка. На пороге они. Вчерашний тролль держит в руках наш холодильник, и на его согнутых руках выступили вены. Выглядит это… впечатляюще. И безумно раздражает его самого.

5

Утро первого сентября встречает меня полосой холодного света на стене. Я лежу с открытыми глазами, слушая, как за стеной кто-то громко спорит. Под ложечкой — знакомое, тошнотворное чувство перед стартом. Не страх. Давление — как перед прыжком с высоты, когда шаг уже сделан и отступать нельзя.

Сегодня не просто день. Это первая черта на карте моего нового мира. Архитектура. Университет.

Сбрасываю одеяло, действуя на автомате, как солдат по утренней тревоге. Душ. Зубная паста с резким мятным вкусом, смывающим остатки сна. Я долго стою под почти горячей водой, пока кожа не покраснеет. Пытаюсь смыть вместе с водой и липкое чувство тревожности.

Вернувшись в комнату, я вижу, что Маша уже встала. Она молча сидит на кровати, укутавшись в кардиган, и смотрит в окно.

— Доброе, — говорю я, доставая из шкафа одежду.

— Доброе, — откликается она, не поворачивая головы.

Я выбираю белую хлопковую блузку с небольшим воротничком и свои самые тёмные, почти чёрные обтягивающие джинсы. Одежда — это первый слой брони. Ничего лишнего, ничего яркого. Ничто не должно отвлекать внимание или выдавать неуверенность.

Заплетаю свои прямые, ещё влажные волосы в тугой, безупречный хвост у самого затылка. Ни одной выбившейся пряди. В зеркале на меня смотрит девушка с бледным, чистым лицом и слишком серьезными для своих лет глазами. Взгляд кажется чужим, строгим, как у классной дамы из старых книг.

Исправимо. Открываю косметичку. Легкий тональный крем, чтобы скрыть следы бессонной ночи. Щеточка туши — два точных движения, и взгляд становится чётче, выразительнее. Без помады. Губы должны молчать.

В половине десятого в дверь врезается Роза. Она врывается в комнату не как человек, а как торнадо из розового бархата и черных локонов. На ней короткое платье цвета фуксии, колготки в сеточку и грубые ботинки. Её энергия с утра кажется нарочитой, почти агрессивной.

— Встаем, поднимаемся, мои прекрасные асоциальные элементы! — кричит она, размахивая руками. — День знаний, ё-моё! Надо сиять!

Она сияет. Буквально. От нее исходят лучи. Маша вздрагивает и медленно поднимается с кровати, ее лицо выражает тихое страдание. Я ловлю себя на мысли, что мне тоже хочется прищуриться.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, надевая куртку. — Выглядишь так, будто готова прямо сейчас штурмовать администрацию.

— А что? Разве нет? — Роза кружится перед нашим маленьким зеркалом, поправляя чёлку. — Это мой боевой раскрас. Чтобы никто даже вякнуть не умудрился в мою сторону. Будущие юристы они такие. Палец в рот не клади.

Мы выходим на улицу. Воздух прохладен, прозрачен и пахнет опавшей листвой. Солнце уже высоко, но его тепло ещё не успело прогреть асфальт. Я иду между ними: слева — розовая вулканическая активность, справа — тихая, серая тень. Мы — три разных способа выживать в новом мире: нападение, оборона и… маскировка. Я выбираю оборону.

По дороге Роза безостановочно тараторит о том, как представляла себе этот день, о планах на семестр, о том, что обязательно вступит в клуб дебатов. Маша молча кивает. Я изредка вставляю «угу» или «конечно», но мои мысли далеко. Они там, за поворотом, у тех самых желтых стен, которые должны стать моим храмом на ближайшие пять лет.

В животе снова неприятно сжимается. Я глубоко вдыхаю, выдыхаю. Ты внутри. Теперь выживи. Старая мантра звучит в голове как заклинание.

Поворот — и оно предстает перед нами. Здание университета, палевого, почти песочного цвета, в лучах утреннего солнца кажется не просто постройкой, а монолитом, выросшим из земли. Огромные окна-ленты отражают небо. Чёткие, строгие линии. Никаких лишних деталей.

Архитектура как манифест. Рациональность. Порядок. Знание как система. Мне это нравится. В этом есть честность.

На огромной площадке перед входом уже кипит жизнь. Грохочущая музыка из колонок, сотни голосов, смех, крики. Студенты сбиваются в стайки, как птицы перед перелетом. Я останавливаюсь на краю этого людского моря, чувствуя, как снова превращаюсь в сканер. Вот группа гламурных девушек, щёлкающих селфи. Вот серьёзные ребята в очках, уже листающие конспекты. Вот парочки, слившиеся в поцелуях, будто вокруг никого нет.

Я не просто новая. Я — ноль. Чистый, немаркированный лист в месте, где у большинства уже есть связи, воспоминания, статус. Это пугает и… дает странную, головокружительную свободу. Я могу начать с начала. С настоящего начала.

Роза хватает меня и Машу за руки.

— Ну что, хищницы? Пора искать свою стаю. Встречаемся здесь через час?

Мы киваем. Она растворяется в толпе, яркое розовое пятно, плывущее против течения. Маша тихо говорит «удачи» и медленно уходит в другую сторону, будто боится спугнуть собственное будущее.

Я стою ещё мгновение, делая последний глубокий вдох. Потом расправляю плечи и шагаю вперед, навстречу шуму, музыке и своему первому дню. Мой взгляд скользит по табличкам, которые держат в руках или прикрепили к стойкам преподаватели и студенты-старшекурсники. «Журналистика», «Инженерное дело», «Лингвистика». Они похожи на гидов в аэропорту, собирающих потерянные души перед вылетом в разные концы света.

Наконец на глаза попадает простая белая табличка с названием моего факультета. Её держит высокий, худощавый мужчина лет сорока. На нём тёмно-синий свитер с натертыми на локтях пятнами, очки в тонкой металлической оправе. Он не кричит, не заигрывает с толпой. Стоит спокойно, изредка перебрасываясь парой слов с уже подошедшими студентами. Возле него собралось человек десять. Это моя «стая».

Я подхожу, стараясь не выказывать ни робости, ни излишней уверенности. Просто шагаю, как будто всегда знала дорогу.

— Приветствую, — говорит мужчина, встретив мой взгляд. Его голос тихий, но очень четкий. Он не повышает его, чтобы перекричать шум, и от этого хочется прислушаться. — Ещё одна прекрасная душа в нашем братстве зодчих. Я Шумской Сергей Петрович. Буду вашим куратором и, надеюсь, проводником в мир архитектуры.