Ты - моя тишина!

ГЛАВА 1: Аномалия по имени Анна

Анна Соколова выросла в доме, где пахло яблочным пирогом и старой бумагой. Дом был отцовским — тихим, основательным, с массивным письменным столом, за которым Владимир Петрович, учитель истории в пединституте, правил бесконечные курсовые работы студентов.

Он говорил мало, но когда Анна в четырнадцать лет заявила, что хочет быть моделью или стюардессой, он не стал спорить. Просто положил перед ней на стол фотографию из своей молодости: полевая палатка, улыбчивые молодые люди в халатах и он, с бинтом в руках, рядом с грузовиком «Красного Креста».

— Это 1974 год, Анюта. Мы, студенты-историки, поехали «на картошку» в деревню, которую только что опустошил паводок. Там была холера. Мы не были врачами. Мы просто делали то, что могли: развозили воду, дезинфицировали, держали за руки стариков, которые потеряли всё. Дело не в профессии. Дело в решении — быть щитом или наблюдать со стороны.

Он не давил. Он просто положил фото в ящик её стола. Через год Анна, без лишних слов, сменила химический кружок на занятия в медклассе. Щитом. Это слово отпечаталось где-то глубоко.

Мама, Ирина Леонидовна, библиотекарь в областной библиотеке, была её антиподом — тёплой, суетливой, живущей в мире классических романов и тревог за близких. Она мечтала для дочки о тихом кабинете в хорошей поликлинике, о стабильности, о семье рядом. И об Андрее.

Андрей был… правильным. Молодой, перспективный хирург из той же больницы, что и Анна. У него были красивые, спокойные руки и план на жизнь, расписанный на пять лет вперёд: защита диссертации, должность заведующего отделением, квартира в новом районе, свадьба, ребёнок. Он любил Анну удобной, предсказуемой, частью этого плана. Её мягкость он принимал за покладистость, а её упрямую решимость — за милую принципиальность, которую со временем можно будет мягко скорректировать.

Звонок раздался поздно вечером, когда Анна уже раскладывала стерильные лотки для завтрашнего приёма. На экране вспыхнуло имя: «Лиза Камышева. Сумасшедшая». Так она её и подписала ещё в институте. Анна улыбнулась, смахнула прядь с лица и приняла вызов.

— Алло? — её голос прозвучал устало, но тепло.

— Ань! Ты где? Не дома? — В трубке звучал тот самый сгусток энергии, который всегда предвещал либо гениальную, либо катастрофически безумную идею.

— На кухне. Готовлюсь к завтрашнему дню. Что случилось?

— Случилось то, ради чего мы семь лет учили латынь и анатомию! — Лиза почти выкрикнула эти слова. — Нужна срочная мозговая атака. Встречаемся завтра утром. Не смей отказываться.

— Лиза, завтра у меня с девяти поток. И чем таким экстренным? — Анна прислонилась к столешнице, предчувствуя знакомое беспокойство.

— Экстреннее не бывает. Речь о жизни. Не о нашей — это как раз скучно. О чужой. О многих. Я ничего по телефону не скажу, испорчу эффект. Завтра, в десять, «Кофейня на Дворцовой». Я уже столик бронирую у окна.

— «На Дворцовой»? — Анна поморщилась. — Давай где попроще. В столовой «У Галины».

— В столовой «У Галины» пахнет щами и безысходностью, а нам нужен правильный настрой! — отрезала Лиза. — Там есть вай-фай и розетки, я тебе кое-что покажу. Это важно, Аня. По-настоящему. Обещаю, не буду уговаривать тебя прыговать с парашютом или срочно выйти замуж.

Анна засмеялась. Последняя «важная» идея Лизы касалась покупки билетов в Минск на уик-энд, потому что там, по её словам, «была лучшая в мире картошка».

— Ладно, уговорила. Десять, «На Дворцовой». Но если это опять про картошку…

— Клянусь дипломом, нет! — Лиза засмеялась, и этот смех был таким же заразительным, как в далёкие студенческие годы, когда они вместе зубрили фармакологию, заедая её дешёвыми сухариками. — До завтра, моя благоразумная! Готовься. Это будет взрыв.

И она положила трубку, оставив в воздухе лёгкое, тревожное эхо обещания чего-то большого. Анна посмотрела на разложенные инструменты, на свой аккуратный блокнот с расписанием. Мир её тихой, упорядоченной ответственности вдруг показался хрупким, как стекло. А голос подруги звал куда-то за его пределы. Туда, где пахло не антисептиком, а, как она впоследствии узнает, пылью горных троп, дымом костров и опасностью. Она ещё не знала, что этот звонок был не началом авантюры, а первым тихим щелчком взведённого курка.

Встретились она с подругой Лизой в «Кофейне на Дворцовой». Лиза уже сидела за столиком у окна, разглядывая что-то в телефоне. Увидев Анну, она взмахнула рукой, и её серебряные браслеты зазвенели.

— Ну, наша совесть, пришла! Заказывай, сегодня я угощаю перед нашим великим походом!

Анна улыбнулась, сняла пальто. На ней была простая серая водолазка — подарок Андрея, он говорил, что этот цвет ей к лицу.

— Какой ещё поход? Я думала, просто поболтать.

— А вот посмотри! — Лиза с триумфом протянула ей телефон.

На экране — сайт международной гуманитарной миссии. Фотографии: выжженная солнцем земля, палатки с красным крестом, и глаза. Детские глаза. Огромные, тёмные, с таким взрослым, настороженным пониманием чего-то, чего ребёнок понимать не должен.

— «Карандар», — с важностью произнесла Лиза, отхлебнув капучино. — Горный регион. Медицинская помощь на нуле. Детская смертность от предотвратимых болезней зашкаливает. Они набирают волонтёров-медиков на трёхмесячную программу вакцинации и базовой помощи.

ГЛАВА 2 СОБРАНИЕ «ГРОМА»

База «Восход», неделю назад.

Вызов пришёл не через штаб, а через зашифрованный канал на личный планшет. Три слова: «КБ «Вулкан» Срочно. Волкову»

МАЙОР АРТЁМ ВОЛКОВ, позывной «БАТЯ»

40 лет. Невысокий, коренастый, сложен как бульдозер. Стрижка «ёжиком» с проседью. Лицо – карта боёв: шрам от осколка через бровь, сломанный и криво сросшийся нос. Карие глаза, которые в спокойствии похожи на глаза уставшего медведя, а в деле – на раскалённую сталь. Руки, покрытые татуировками и старыми ожогами.

Командир. Не кричит, говорит тихо, и от этого его слова весомее. Прошёл Чечню, Сирию, Африку. Живая легенда. Его уважают и немного побаиваются. Не строит из себя отца-командира («Батя» – ирония, которую он сам культивирует), но для своих – непреклонная стена.

Майор Артём Волков, дремавший в кресле после изнурительных учений, открыл один глаз, прочёл и тут же стряхнул с себя усталость. «Вулкан» – позывной генерала Дорофеева, начальника Управления специальных операций. «Срочно» от Дорофеева означало «вчера».

Через сорок минут он уже сидел в кабинете с бронированными стёклами, заваленном картами. Генерал, сухопарый мужчина с лицом из гранита, не стал тратить время на преамбулы.

– Артём, нужен «скальпель», а не «кувалда». В «Карандаре» заварилась каша. – Он ткнул пальцем в точку на карте. – «Мулла». Слышал?

– Слышал, – кивнул Волков. – Идеолог. Собирает под свои знамёна всех недовольных. Проблема.

– Проблема, которую нужно решить точечно. Шумная операция – и весь регион взорвётся. Нужна группа. Малая, тихая, самодостаточная. Заслать, идентифицировать, ликвидировать или изъять. Всё в режиме глубокого камуфляжа. Срок – не более семи суток. Кандидатуры?

Волков не задумывался ни секунды. Для такой работы нужны не просто лучшие, нужны те, кто дышит в унисон.

– Семёнов. Снайпер-наблюдатель.

ЕФРЕЙТОР КИРИЛЛ СЕМЁНОВ, позывной «КРОТ»

32 года. Высокий (под 190), но не грузный – жилистый и поджарый, как борзая. Движения экономичные, точные, без лишней траты энергии. Волосы темно-русые, коротко стрижены. Лицо – острые скулы, прямой нос, тонкие губы, всегда сжатые. Но главное – глаза. Светло-серые, почти прозрачные. Взгляд – фотографирующий, сканирующий, лишённый эмоций. Кажется, он видит не предметы, а траектории, углы, точки входа и выхода. Руки длинные, с тонкими, но железными пальцами снайпера.

Снайпер-наблюдатель, тактик-одиночка. Молчалив до крайности. Говорит только по делу, короткими, отточенными фразами. Внутри – железная дисциплина и ледяной расчёт. Не любит суеты и непредсказуемости. Его стихия – одиночество, терпение, контроль. В группе его ценят за сверхъестественную наблюдательность и абсолютную надёжность. Если Крот сказал «вижу» – значит, видит. Если сказал «цель уничтожена» – можно не проверять. Его юмор, если он есть, сух и незаметен.

– «Крот». Одиночка. Не любит работать в группе, – парировал генерал.

– Со мной – будет. Ему нужен только один человек, которому можно доверять – командир.

– Алиев. Силовик, подрывник.

РЯДОВОЙ ИГОРЬ АЛИЕВ, позывной «ШЕРХАН»

28 лет. Мощный, широкоплечий, с шеей быка. Густая чёрная шевелюра, карие глаза с постоянной искоркой азарта. Улыбка – белая и хищная, особенно когда чистит свой любимый подствольный гранатомёт. На левом предплечье – татуировка в виде оскалившейся пантеры.

Силовик, подрывник, «душа» (и иногда «горячая голова») группы. Если Батя – мозг, Крот – глаза, то Шерхан – кулак.

Энергичный, иногда несдержанный, но до фанатизма преданный своим. Обожает взрывчатку и ближний бой. В обычной жизни – балагур и любитель острых шуток, способный разрядить любую напряжённость. Но в бою превращается в сосредоточенную машину разрушения. Его слабость – иногда рвётся вперёд, не дожидаясь приказа, полагаясь на ярость и силу.

– Горячая голова. Взорвёт всё раньше времени.

– Со мной – остынет. А в нужный момент даст тот самый «гром», если тишина кончится. Они с Семёновым – лёд и пламя, но на деле – братья. Проверено в Сирии. Я их вязал.

Генерал, молча смотрел на него, оценивая.

– Трое? Мало.

– Для слежки и одного выстрела – много. Для боя – нам хватит. Знаем слабые места друг друга и прикрываем их. Это не группа. Это инструмент.

Дорофеев медленно кивнул.

– Убедил. «Гром» – ваш позывной. Полное оснащение, карт-бланш по выбору тактики. Но помните: никакого шума. Вы – призраки. Не существует.

Вечер, та же база, ангар.

Вечерние сумерки заливали ангар сизым, усталым светом, смешиваясь с жёлтым отблеском ламп над головой. Кирилл Семёнов уже ждал, прислонившись к холодной броне «Тигра». Он казался не человеком, а продолжением машины – таким же статичным, расчётливым, собранным из углов и твёрдых плоскостей. Высокий, жилистый, в чёрной тактичке и камуфляжных штанах. Его поза была обманчиво расслабленной; опытный глаз заметил бы готовность в сгибе коленей – он мог рвануться в любую сторону за долю секунды.