Ты полюбила не меня

‍❤️‍

Аннотация:

Он ненавидит меня до дрожи в пальцах.

Я вижу это по темным глазам, в которых мне суждено утонуть.

Он винит меня в смерти матери, но правда в том, что моя бабушка-знахарка боролась за ее жизнь до последнего.

И его отец, в знак благодарности за попытку ее спасти, устраивает меня в мажорский колледж.

Я обычная девушка из другого мира, серая мышь среди золотой молодежи, но я становлюсь его навязчивой идеей.

Он превращает мою жизнь в ад, и, надо признать, у него это отлично получается.

А теперь нас ждет неделя в горах Алтая. Колледж организует турпоход, и за хорошую учебу меня включают в группу, где он – главный. Я не могу отказаться.

Справлюсь ли я с его ненавистью? Останусь ли целой и невредимой среди этих людей? Наш поход на Алтай не просто награда за успехи в учебе, это ловушка, которую он расставил специально для меня.

Но самый страшный вопрос не в том, выживу ли я.

А в том, захочу ли я прекратить войну с ним, если его ад станет единственным местом, где я по-настоящему жива…

#Богатый парень и простая девушка

#Первая любовь

#Очень эмоционально

#От ненависти до любви

Книга принимает участие в литмобе «Жестокий спор» https://litnet.com/shrt/TmG4

*Ставьте звездочку/нравится, добавляйте в библиотеку!

Подписывайтесь на автора! https://litnet.com/shrt/utM7

Глава 1

Три дня назад я увидела его впервые.

У меня во рту пересохло и кислород испарился из легких, когда он – высокий, широкоплечий, со скорбью в темных в глазах, переступил порог нашего храма.

Я тогда подумала, что он совершенство. И что он по ту сторону света. И если его и создал Бог, как и все человечество, то за него была битва с тьмой, которую он не выиграл.

- На ночь, - прозвенел его твердый голос. – Моя мама здесь останется на ночь.

Прихожане обернулись и сразу же, потупив взгляд поторопились выйти из церкви.

Я ахнула, когда свеча подпалила подушечки пальцев, но взгляд отвести не смогла.

- Кто это? – спросила позже у батюшки.

- Даниил Смелов, сын…Её сын.

Все стало ясно. Сын уважаемого человека в городе. Сын той, женщины, что приходила к нам в дом.

- В часовне пройдет отпевание, а после ты будешь дежурить здесь до утра.

- Но почему я? – выдохнула я в сердцах.

- Смирись дочь моя. Так угодно Господу Богу.

Или моей мачехе, чья святость заканчивается там, где начинается ее церковная лавка. Отец, батюшка Михаил, слеп от любви, а она просто свела счеты с неугодной падчерицей, устроив мне эту ночь в аду. Иногда я думаю, что бесы водятся не только в прихожанах, но и в нашей семье…

И вот Даниил Смелов здесь, в часовне, в окружении сотен мерцающих свечей.

Сидит за моей спиной у гроба почившей матери. На его лице скорбь, щеки бледные от потрясения, а глаза влажные…Мне кажется, он плачет.

Собираю огарки свечей. Огонь обжигает пальцы, лижет кожу. Морщусь. Мне душно, я устала, а здесь мне предстоит быть до утра.

И только молитва мне поможет вынести это.

Перемещаясь к алтарю, стараюсь превратиться в тень, исчезнуть, но его тяжелый взгляд я ощущаю даже лопатками.

И я не знаю от чего мне страшней, от того, что здесь его мама, от того, что ночь за окном часовни поглощает все темнотой, или из-за того, что темнота и есть он.

Он сейчас не просто в трауре.

Он и есть эта темная ночь, что поглотила часовню.

Тьма, принявшая человеческий облик.

Оборачиваюсь. Резко, внезапно, потому что меня словно током бьет, словно за нитку дергает неведомое что-то.

И тут же сталкиваюсь с ним глазами.

Он смотрит не на иконы. Не на покойную мать, лежащую в гробу.

Он смотрит исключительно на меня.

И у меня снова пот струится по телу. Нижнее платье липнет к телу. В часовне жарко из-за сотен свечей, туманно от ладана, но меня пробирает озноб.

Сглатываю слюни, что не лезут в горло и снова тяну дрожащую руку к огаркам свечей. Отпевание закончилось, но вопреки всему, покойница будет здесь до утра. Так захотел ОН.

Его матушка скоропостижно скончалась от неведомой болезни ума, она бредила и выглядела…полоумно, но лечиться отказывалась, а его отец – уважаемый человек в городе не хотел прослыть мужем женщины, попавшей в психушку. И они уповали на травы и заговоры целительницы, которую в нашем городе знают все.

Они верили в чудо.

Но его матери становилось только хуже.

Целительница сказала, что против беса, что поселился в эту женщину, лекарства нет. Только вера и молитва помогут. И она отчитывала ее, но все безуспешно. А может, просто не успела сила молитв подействовать.

Но в любом случае виноватой в смерти осталась знахарка, моя бабушка.

И он ненавидит меня в том числе. За смерть, к которой я не имею никакого отношения.

… Я все-таки проталкиваю в себя колючий ком из слюней, замерев на месте. Не шелохнусь, словно парализованная его взглядом.

Глаза у него черные бездонные. В них тьма.

Одежда на нем черная, в честь траура.

И руки у него в черных татуировках.

Он берет свечку, что горит и сжимает в пальцах. Как заворожённая смотрю на то, как огонь облизывает его пальцы, как воск плавится в его ладони, взгляд на лицо – его глаза обещают мне муки.

1.1

Моргаю.

Хватаю ртом воздух.

Между нами, несколько метров и гроб с его покойной родительницей.

Мне велено находиться здесь до утра. Вместе с ним. Рядом с ней.

Мне хочется крикнуть ему, что ни я, ни бабушка не виноваты, но вряд ли ему интересны мои слова.

Отворачиваюсь.

Мои пальцы не слушаются, и я ставлю в угол ведерко с остатками свечей. Воск на них слился воедино, и я вижу сейчас на дне замысловатый рисунок, какую-то фигуру, словно мне нагадали на кофейной гуще.

Вглядываюсь непроизвольно – сердце стучит в висках оглушающе громко. И испуганно вздрагиваю – на дне ведерка я вижу его лицо.

- Господи помилуй! – выдыхаю чуть слышно и прохожусь по себе крестом.

На ватных ногах, чуть сгорбившись доползаю до низкой лавочки и сажусь в уголок. Взгляд не поднимаю. Я не хочу видеть его снова.

Но я слышу вдруг его хриплый голос:

- Утром ее тело предадут земле, - говорит он вдруг так громко и с такой силой в голосе, что свечи, стоящие около него, трещат и гаснут.

Его тембр чуть хрипловатый и царапающий, словно натравливающий на меня эту цепную лихорадку дрожи.

Все-таки вскидываю голову.

Он сидит на лавке, поддавшись вперед, его пальцы сжаты в замок. Взгляд исподлобья.

Мое исподнее на мне горит. Я чувствую себя обнаженной под гнетом его мыслей.

Дергаюсь непроизвольно, корю себя за неподобающие мысли. В доме господа такие сравнения! Отец бы с меня три шкуры спустил, он у меня строгий батюшка Михаил.

Мне нечего ему ответить. Да ему и не нужно это, он продолжает:

- А потом я возьмусь за тебя.

Это прямая угроза. И я верю.

Он из богатой семьи. У него есть деньги, связи, власть и статус. Он может многое, даже несмотря на то, что мы почти ровесники. Ну сколько ему? Девятнадцать -двадцать? Возраст здесь не имеет значения.

- Простите, - шепчу, обращаясь к нему на Вы.

Он встает. Медленно, очень медленно поднимается. Бросив взгляд на покойницу, идет ко мне. И я вжимаюсь в лавочку, в стену. Пытаюсь превратиться в пыль.

Я маленькая и хрупкая по комплекции, а он высокий и широкоплечий, в нем роста под метра два. Между нами еще пространство, а он уже нависает, придавливает, ломает.

- Даниил Евгеньевич, я… простите, но…Я понимаю ваше горе, и я вам очень соболезную, но я...

- Ты будешь следующей, вслед за ней.

Глава 2. За неделю ДО

*Веду руками по ее голым ногам, сжимаю бедра.

Она мычит, кусая губы…

Глава 2. За неделю ДО

- От нее толку нет, понимаешь? – мачеха тычет в мою сторону пальцем с острым ногтем. Инстинктивно сжимаюсь, пытаясь спрятаться от нее.

- Отдай ее своей матери, пусть эта полоумная бабка с ней занимается. Кобыла уже, девятнадцатый год! Долго она еще на нашей шее сидеть будет?

- Так она же в церковной лавке нам помогает. – Отец вяло пытается меня отстоять.

- Рот лишний только! А матери твоей за помощницу по дому платим. Зачем лишние деньги платить?! Скажи мне, Миша? Ну? Можно же Альку туда сплавить!

- Ну так-то можно, но она же насовсем туда уедет тогда, мать моя ее обратно не отпустит уже.

- Будете видеться в церкви. Что ты как петух-наседка? Она выросла уже, пора отпустить в жизнь взрослую, самостоятельную.

Отец вздыхает. Я закусываю губы. Кажется, моя участь предрешена.

- Нет. Наталья Ивановна, не дело это, ребенка сплавлять к бабке, которая…сама знаешь! Против Бога она, хоть и дом в иконах. Богохульство, грех все это! Она плохо будет влиять на Алевтину. – Отец замолкает.

Мачеха стоит подле него, вытянувшись стрункой он у нее под каблуком, но если что-то решит…

Украдкой выглядываю из-за колонны. Неужели, папа на моей стороне.

- Не дело ты говоришь, Наталья.

Мачеха не сдается:

- Как есть, так и говорю, - шипит точно змея. – А ты ведь знаешь, что я говорю всегда истину. Всегда!

Она бьет себя в грудь. Купюры денег, зажатые в ее руке, хрустят. Она владелица церковной лавки и земля под храмом принадлежит ей. По факту владелица здесь всего.

- Истина в последней инстанции только у Господа Бога. – Замечает папа, пытаясь свернуть этот разговор.

- А легко ли тебе мать свою чужим людям доверять? Не общаетесь вы, но ведь знаю, что молишься и переживаешь за нее. А Алька ее родная внучка, чай не обидит! Да и я выполнила уже свой долг, сколько можно мне нервы мотать?! Ты только вспомни какой переходный возраст у нее трудный был?! Сколько лет жизни она отняла у меня своим сварливым характером и упрямством!

Цокаю от возмущения. Лгунья!

- Воспитала как свою.

Закатываю глаза от такой наглости. Да как она смеет?! Дважды лгунья!

- Греха на мне больше нет! – шипит мачеха.

И у меня голова кружится от такой наглости.

- Наталья Ивановна, ты святая женщина, я знаю. Господь благословил меня, когда ты появилась в моей жизни. О твоих словах я обещаю подумать.

- Вещи ее я уже собрала! Пусть едет завтра с утра на первом же рейсовом автобусе! Час и она у нее.

- Но…

- Всё, Миша, сердце болит, пойду прилягу.

Мачеха встряхивает головой, шуршит купюрами, удаляясь.

Я прячусь за колонну, не хочу, чтобы отец подходил ко мне и не смотрел в глаза, оправдываясь. После смерти матери он никогда не смотрит в мои глаза. Ему стыдно. Он и к Господу подался только из-за вины, что до сих пор, я уверена, его гложет.

Свою бабушку я в последний раз видела в день похорон моей матери, с тех пор она и отец в контрах. Даже не созваниваются. Знают друг о друге только по сплетням, коими наш городок полон. О других не говорят, но о нем, уважаемом и любимом прихожанами сам Бог велел говорить. А о ней – знахарке, к которой со всей страны съезжаются люди, и подавно.

Вздыхаю, усаживаясь на лавочку у окна.

В храме пусто и тихо.

Когда была жива мама, мы были обычной семьей, веселой и гостеприимной – и бабушка и родственники приходили к нам по праздникам и на семейные ужины. Мама всегда улыбалась, а отец еще тогда работал директором банка. Но потом все изменилось, когда к нам приехали погостить двоюродная сестра матери и ее дочка Вика, моя ровесница.

Мама стала бледной и все время плакала.

Отец, наоборот, расцвел.

Вика выживала меня из комнаты.

Нетрудно догадаться, что случилось: папа изменил маме с ее сестрой. И теперь эта сестра моя мачеха.

Вздрагиваю, вспоминая те дни.

Потом мама заболела и умерла, а отец женился. И наша жизнь превратилась в ад. Отец беспросветно пил. Я в свои десять лет оказалась никому не нужной.

Бабушка отвернулась от него, просила меня отдать ей, но он был против, а родственников он постепенно сам отвадил.

И он бы спился от мук душевных, его разбирали на части демоны, он чувствовал вину, но внезапно нашел спасение. Сначала уехал на остров Валаам на Ладожском озере в Спасо-Преображенский монастырь, в котором хранится чудотворная икона Валаамской Божией Матери, оттуда отправился на несколько месяцев в Иерусалим, а потом ушел из банка и занялся учебой в Духовной семинарии. И теперь он тот, кого все знают и уважают.

Прошлое осталось за тяжелым замком, покрытое тьмой и тайнами. Мачеха же занялась бизнесом, с удовольствием распоряжаясь активами и его деньгами, которые ему стали неважны. Открыла церковные лавки, а на земле, что отец отписал ей, построила храм и часовню, в которой бизнес ее процветает.

Глава 3

Мотаю головой.

Наваждение!

Я просто переутомилась!

Молодому человеку протягивают листок и ручку и он, склонившись над столом пишет. О чем-то спрашивает, покупает в лавке свечи.

Я облизываю пересохшие губы. Он отдает листок, его руки заметно дрожат, и я удивленно хмурюсь. Между нами, несколько метров, но я вижу, как его пальцы подрагивают, как он тяжело вбирает в легкие воздух и как тяжко же выдыхает.

Переживает. Это видно невооруженным глазом, и мне его становится… жаль.

Понимаю, что так пялиться на незнакомого человека неприлично, особенно когда он пребывает в своих горестных переживаниях, а потому чуть отворачиваюсь и раскрываю книгу, которую читала.

Но сама прислушиваюсь – треск свечей, шепот прихожан, но в голове, слава Всевышнему, тихо. И слава ему, что тихо, ибо услышать в святых стенах такое, значит признать, что бес не только в легендах, но и во мне. Мне просто показалось…

После школы я хотела поступить на исторический факультет, обожаю историю, но пока учебу пришлось отложить, с утра до ночи я работаю при храме, помогая мачехе и семейному делу. В моих руках интересная архивная книга о легендах Алтая, где нестерпимо сильно мечтаю побывать.

… Согласно легенде, на месте озера в Тальменском районе в давние времена стоял деревянный храм. Местный батюшка, давший обет безбрачия, влюбился в одну из молодых прихожанок и нарушил обет. Наутро люди пришли к литургии, а на месте деревянной церкви плещется озеро. Якобы старики видели, как купола уходят под землю и заливаются водой. С тех пор считается, что за грех великий черти забрали душу священника. Отсюда и название озера – Чёртово озеро. Находится оно на Алтае, и до него может добраться любой желающий…

- Говорят она совсем плоха стала, со дня на день помрет.

Замираю. Тетка и моя сестрица шепчутся за колонной.

Непроизвольно бросаю взгляд на молодого человека, внутренне уверенная, что речь о нем и его матери.

Он стоит у иконы Скоропослушницы, его глаза закрыты, а губы шевелятся.

Он что-то шепчет, и я смотрю как зачарованная на трепет его ресниц, на которые свечи отбрасывают отблеск, на чувственные полноватые губы, изгиб которых так красив, словно нарисован кистью талантливого художника, на широкие плечи и сильные руки.

Сглатываю.

По стенам храма пляшут солнечные зайчики, а я вижу в них радужные полоски – розовый, желтый, зеленый.

И я даже улыбаюсь от тепла, что растворяется внутри мягким воском.

- ... а от помощи врачей она так и отказывается, хотя с их деньгами и связями! Но нет, не идет и никого к себе кроме нашей бабки не подпускает.

Удивляюсь снова.

Речь теперь о моей бабушке, к которой меня вот-вот сошлют. Она занимается его мамой?

- Его мать бабка наша отчитывает травками, да молитвами своими. – Мачеху передергивает, лицо ее кривится, превращаясь в бесовскую маску ненависти и брезгливости. – Как вспомню ее дом, жуть берет! Сын вон ее, единственный, девятнадцать лет ему, в академии Солнца учится, колледж мажоров, слышала же?

Сестра кивает, жадно рассматривая его.

- Взрослый уже, - хихикает еле слышно. – А по мамке слезы льет!

Сестра смеется, а я его прекрасно понимаю.

У меня мамы нет и это ужасно. В каком бы возрасте ты ни был, а терять маму всегда трагедия. И эта рана не заживает никогда. А его еще жива, и он за нее борется…

- Но он красивый!

Мачеха фыркает.

- Забудь! – бросает строго. – Здесь он в печали в скорби, что удивительно, а за стенами храма отбитый ублюдок, с детства привыкший к вседозволенности. У него таких дур как ты сотни, есть о кого ноги вытереть. Говорят, сам сатана в его обличии ходит!

- Мама!

Я, сестра и прихожане, что стоят рядом, как по команде вздрагиваем. Все крестятся. Мачеха извиняется, плюется, ударяет ладонью себе по губам и трет язык.

Снова украдкой смотрю на него.

Его взгляд устремлен перед собой на пляшущее пламя свечей, и лик его озарён светом. И даже черная одежда, хмурые брови и черные как паутина татуировки не портят впечатление от его образа.

Он не смотрит на меня, но я смущаюсь, словно стою перед ним...обнаженная.

Щеки опаляет краской и меня бросает в жар, но потом я ловлю взгляд тетки и торопливо прячу маленькую книжку, беру ведерко со свечками.

- Чего уставилась? – шипит она. – Работы нет? А ну пошла отсюда!

Я встаю и пячусь. Мелкими шажками бегу к двери и вдруг сталкиваюсь с ним нос к носу.

- Ой, - ахаю от неожиданности. Ноги наливаются свинцовой тяжестью.

От его близости перехватывает дыхание. Шум в ушах. Его энергетика сбивает с ног, словно ударная волна

- Прости, - произносит он шепотом и трогает меня за плечо. – Не ушиблась?

- Н…нет, - выговариваю.

Его взгляд скользит по моему лицу к косе, он чуть ухмыляется без зла.

Глава 4

Как я не надеюсь, что тот разговор в церкви, останется просто разговором, но Бог не слышит мои молитвы. У входа в дом, на дощатом крыльце стоят мои вещи – две пузатые холщовые сумки, весь мой небогатый скарб.

- Пап? – я переступаю порог дома, и мой голос предательски дрожит.

Отец выглядывает с кухни.

В доме повисает гробовая тишина, значит, речь как раз шла обо мне.

Мачеха сдувает с лица выбившуюся прядь, отец отводит взгляд, лицо у него красное, а сестра Вика так и вовсе презрительно усмехается.

Мне и без его объяснений всё ясно, но он все же делает вялую попытку всё объяснить.

- Аля, дочь моя, так будет лучше. Бабушка уже стара, ей нужна помощь…

- А мне учиться, - вздергиваю бровь, и злость с обидой поднимаются во мне горячей волной. – Но вместо этого, ты ссылаешь меня к бабке, которую я толком знать не знаю для того, чтобы за ней убирать?!

Отец в шоке от моих слов. Краснеет еще пуще.

- Ты видишь? Ты слышишь? Какая она мерзкая и злая выросла?! – Вскрикивает мачеха. – Мы столько любви, сил и труда в нее вложили! А она выросла просто неблагодарная! Настоящий аспид!

Я лишь поджимаю губы, когда отец согласно кивает. Он открывает рот, чтобы начать свою длинную нравоучительную речь, но я вдруг перебиваю.

- Пап, сколько можно? – выдыхаю, резко разворачиваясь к выходу.

Теперь, когда я здесь больше не нужна, его слова мне тоже не нужны. Как-нибудь разберусь и без этого.

- Автобус какой? – спрашиваю, не оборачиваясь.

Выхожу на крыльцо, закусив губу до боли. Смотрю на заходящее за горизонт солнце. В груди горит. Сердце ноет, глаза предательски щиплет, вот-вот хлынут слезы.

В сумки абы как сложена моя одежда, пара книг и рамка с фото. За спиной скрипит дверь.

- Алечка…

- Пап, автобус-то какой? – повторяю, не глядя на него.

- Да какой автобус? Я сам отвезу тебя. Пойдем.

Он ловко подхватывает мои сумки и семенит к старой машине. Я медленно оборачиваюсь, окидываю взглядом дом. Всю свою жизнь я прожила в этих стенах. Но возвращаться сюда сейчас нет ни малейшего желания. Да и в спальне, что я делила с сестрой, мне уже нечего брать. И всё же...

Решительно поднимаюсь обратно, прохожу по знакомому до боли коридору. Дверь в нашу общую комнату приоткрыта. Захожу. Вики нет, слава богу.

Мои полки уже пусты. Вещи, которые я так бережно хранила, теперь скомканы и брошены в углу. Но есть кое-что, что они не тронули, то, что им не нужно.

Присаживаюсь на корточки перед старой тумбочкой, осторожно выдвигаю ящик. Там, под стопкой школьных тетрадей, лежит моё настоящее богатство. Старая потрёпанная книга сказок, которую мне читала мама. Засушенный цветок ириса, тот самый, что я сорвала когда-то с её могилы. И маленькая шкатулка, сделанная своими руками ещё в детстве.

Открываю её. Там лежит мамина брошь с бирюзой. Единственное, что от неё осталось. Я помню, как она сверкала на ее платье в тот последний день рождения.

Я бережно прикасаюсь к холодному камню. Это не просто вещь, это ключ к той жизни, где меня любили. Именно ради этого я и поднялась сюда. Всё остальное можно оставить, а это нет, это частичка мамы и как будто меня. Частичка той, настоящей жизни, что была до них.

Прячу драгоценность в карман длинной юбки. Встаю. Больше здесь ничего моего нет.

Спускаюсь вниз и выхожу на улицу. Перевожу взгляд на окно кухни и вижу их. Две ехидные морды смотрят на меня через стекло. В их наглых глазах насмешка и блеск победы. Они наконец-то избавились от меня.

Сажусь в машину к отцу. Он что-то говорит, но я не слышу. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза. В кармане чувствую твёрдый контур броши и только это дарит мне каплю сил и призрачного спокойствия.

- Ну с Богом! – выдыхает отец и трогает автомобиль с места.

Он нервно постукивает пальцами по рулю и наконец начинает говорить, глядя прямо на дорогу, будто обращаясь к ней, а не ко мне.

- Слушай сюда, Алевтина. Бабка твоя, Мария Степановна женщина строгая. Особая. К ней народ со всей области идет, кто за советом, кто за помощью. – Он замолкает, подбирая слова. – Уважают ее и побаиваются. Говорят, видящая. Ворожеей, знахаркой слывет. Но да ты слышала об этом, уверен.

Я молча киваю, глядя в окно на проплывающие мимо чахлые ёлки.

- Ты там будь умницей. Не перечь, что скажет, то и делай. И… - он бросает на меня быстрый, странный взгляд, в котором читается не просто беспокойство, а почти суеверный страх, - вещи ее не трогай просто так, подарки не принимай. Дом у нее старый, там всякое бывает.

- В смысле? – хмурюсь, ловя в стекле свое отражение.

- Обереги там, травы, я про это. Ты ничего не трогай без спроса, поняла?

Его тон заставляет меня повернуть голову и наконец взглянуть на него. Он не просто отчитывает меня, он меня предостерегает, потому что сам боится свою собственную мать.

Дальше еще минут сорок мы едем в гнетущем молчании. Его слова висят в воздухе, густые и тревожные. Я сжимаю в кармане брошь. Дорога становится все уже и хуже, пока не превращается в разбитую колею.

Глава 5

Воздух на тропе и вправду другой. Густой, сладковатый от запаха хвои и в то же время горьковатый от растущей у дома полыни. Он обволакивает, как одеяло, и кажется, что каждый вдох наполняет меня не кислородом, а самой сутью этого места.

Сумки тянут руки к земле, а сердце колотится в горле, пока я иду, не оглядываясь, чувствуя на себе тяжелый взгляд этого дома.

Подхожу ближе. Стены из темных, почти черных бревен, поросшие мхом и странным лишайником, который при ближайшем рассмотрении складывается в подобие узоров. Большое крыльцо с торца, массивная дверь. На темном, почти смоляном полотне двери выжжены и выцарапаны знаки, одни похожи на древние руны, другие напоминают сплетение корней или змей. От них веет такой первобытной силой, что мне становится не по себе, и я чувствую неподдельный, животный страх. Пальцы сами тянутся сложиться в крестное знамение, но я лишь сильнее впиваюсь ногтями в лямки сумок.

Выдержку, Аля, только выдержку, твержу про себя.

У крыльца широкое окно, довольно низкое к земле, в отличие от остальных, поднятых высоко, будто для обороны. Поддавшись любопытству, подхожу и припадаю к стеклу, заслоняя ладонями свет. И замираю.

Я ожидаю увидеть паутину, горы хлама, убогий быт. Но там... свет. Теплый, желтый свет лампы падает на аккуратные белоснежные занавески. На подоконнике стоят горшки с геранью, а на столе современный электрочайник и вазочка с конфетами. И еще я успеваю заметить на стене старинный, но явно действующий барометр и маятниковые часы с тяжелым грузом.

Дверь скрипит, прежде чем я успеваю отпрянуть. Я резко поворачиваюсь к крыльцу и замираю, будто на месте вросла. В дверях, освещенная заходящим солнцем, стоит моя бабушка. Не сморщенная старушка из кошмаров, а высокая, прямая, с гордой осанкой. Серебряные волосы, без единого темного прядка, убраны в строгую, но изящную шишку, скрепленную деревянной шпилькой. Лицо с тонкими, умными чертами и гладкой кожей, на которой морщинки легли лишь легкой сеточкой у глаз, подчеркивая, а не старя их. На ней простое темное платье из плотной ткани, но сидит оно на ней так безупречно, что я невольно ловлю себя на мысли: оно сшито на заказ, и стоит, наверное, больше, чем все мои вещи в этих сумках.

- Здравствуйте, - выговариваю.

Она смотрит на меня, и ее взгляд серых, как речная галька, глаз, кажется, проникает под кожу, читая не только мои мысли, но и все обиды, весь страх, всю накопленную за годы горечь. Она уже знает про меня всё.

- Алевтина, - ее голос звучит спокойно. – Входи, внучка, не стой на пороге, простудишься.

Киваю, как заводная, переступаю порог, и у меня перехватывает дыхание.

Снаружи ветхая развалюха. Внутри уют, чистота и даже какое-то изящество. Старинные, но добротные и выскобленные до медового оттенка половицы. Стены, увешанные пучками сухих трав, от которых воздух пьянит сложным, слоистым ароматом: вот горькая полынь, вот сладкий зверобой, вот терпкий донник. В углу огромная, по-деревенски массивная печь, сверкающая чистотой, но рядом стоит современный холодильник, а на стене висит огромная плазма. И повсюду книги. Не несколько штук, а сотни. Они на полках, сложены стопками на лавках, лежат на широких подоконниках.

Я скидываю куртку, чувствуя себя не в своей тарелке, снова кошусь на бабулю. Прошло много лет, а она не изменилась. Где же беспомощная старушка, за которой нужно ухаживать?

- Чайку попьем, - говорит она, поворачиваясь к столу. – Дорога была неблизкая.

Она поворачивается, чтобы поставить на стол чайник, и я вижу, как ее взгляд на секунду задерживается на моем кармане, где лежит брошь, и мне кажется, что уголки ее губ трогает едва заметная улыбка.

- Ты не такая, как я ожидала, - шепчу, принимая от нее дымящуюся кружку с душистым травяным чаем. – Но ты такая, какой я тебя запомнила.

Чай пахнет мятой. Этот запах наполняет меня ностальгией, возвращает в детство. И я даже вот прямо сейчас слышу смех мамы и свой собственный – детский и беззаботный.

- Пей, - кивает она, пододвигая ко мне печенье. – Не переживай, привыкнешь. Все что ни делается, все как судьба велит. Значит, так суждено. Должна ты ко мне переехать.

Она смотрит на меня с прищуром. С минуту молчим. Я выпиваю пол кружки горячего напитка и когда она спрашивает про отца и про жизнь в целом, уже с легкостью ей отвечаю.

Внезапно снаружи, разрезая вечернюю тишину, слышится рык мотора. Я инстинктивно вздрагиваю, и горячий чай обжигает мне пальцы. Бабушка же глубоко, почти с обреченностью вздыхает, ее плечи на мгновение опускаются, будто под тяжестью невидимого груза.

- Работа, - произносит она без объяснений, и поднимается.

Ее спина снова прямая, взгляд собранный.

За окном, у самого забора, замирает огромная черная иномарка, вся в пыли от проселочной дороги. Двери открываются, и из нее появляются двое. Мужчина в дорогом, но помятом костюме, с искаженным лицом от беспокойства, и женщина, едва стоящая на ногах, которую он поддерживает за талию.

Незнакомка худа, как скелет, одета в дорогое шелковое платье, которое висит на ней мешком. Ее лицо дергается в гримасе, губы беззвучно шепчут что-то, а глаза, широко раскрытые, смотрят в пустоту.

Пячусь, ничего не понимая.

- Прошу в дом. – Бабушка приглашает гостей, а мне кивает на кухню. – Посиди там.

Глава 6

Ложка выпадает из моих рук, когда я вижу ЕГО напротив. Звон металла об пол кажется оглушительно громким в тишине кухни. В горле одномоментно пересыхает, словно я наглоталась песка, а глаза, наверное, округляются до невозможности.

Он стоит в дверном проеме, застывший, как скульптура, и весь воздух в комнате вдруг становится густым и тягучим.

- Добрый вечер, - выдыхаю я, скользя взглядом по его фигуре.

Мой голос как расстроенная струна гитары – хриплый и глухой режет слух, а его тяжёлый и тёмный взгляд, без слов заявляет: вечер для него как раз-таки недобрый.

Он замирает в коридоре, его плечи напряжены, широко раскрытые тёмные глаза, такие глубокие, что в них можно утонуть за секунду, прикованы ко мне. Он хмурится, его взгляд медленно, как сканер, окидывает меня с ног до головы. Кадык резко дёргается, когда он сглатывает, взгляд замирает на моих губах, и это самое гипнотическое, самое сексуальное движение, что я видела в своей жизни.

Наконец, он выдыхает, и кажется, будто стены содрогаются от его голоса:

- Куда они делись?

А голос у него... взволнованный. И до мурашек красивый. Низкий, бархатный, с роковой хрипотцой, что заставляет позвоночник содрогнуться мелкими, предательскими судорогами.

Я молча отвожу взгляд к закрытой двери в гостиную, поднимаю плечи в небрежном, чуть тревожном пожимании.

- Туда прошли.

- Ясно.

Он делает шаг вперед, и его запах доносится до меня волной. На мгновение мне кажется, что он планировал ринуться вслед, как ураган, но, увидев меня, передумал. Вместо этого он останавливается в паре шагов, и его взгляд, тяжёлый и пристальный, приковывает меня к месту, гвоздями.

- Ну а ты? Ты чего здесь забыла, а? – не вопрос, а требование, что безжалостно обжигает кожу.

Он приближается еще на шаг, сокращая дистанцию до минимума. Глаза в глаза. Его темные зрачки расширены, в них пляшут отсветы света и невысказанная тревога. И меня вновь ведет. Это магнетизм, против которого у меня нет иммунитета. И мне совсем не хочется говорить про бабушку, про мой переезд, поэтому я нагло, не краснея, вру.

- Да я так, по делам. Нужно кое-что, - я отвожу взгляд, но чувствую, как по щекам разливается предательский, жаркий румянец. Господи, он наверняка видит это свечение!

- Ясно, - снова повторяет он, насмешливо кривя губы. – На улицу со мной выйдешь? А то мне тошно здесь находиться.

В его голосе сквозит неподдельное отвращение к этому дому, к этой ситуации, и что-то во мне откликается на это.

- Да, пожалуй, выйду, - спрыгиваю со стула так резко, что теряю равновесие. Мир опрокидывается, и я уже готовлюсь к встрече с полом, но его сильная рука ловко меня перехватывает.

Его пальцы обхватывают мое предплечье, кожа под его прикосновением будто вспыхивает. Жаркая волна растекается по всему телу.

Я замираю, вцепившись в его руку, и наши взгляды снова сталкиваются. В его глазах уже нет насмешки, только темнота, от которой перехватывает дыхание. Он держит меня, кажется, дольше, чем необходимо, его большой палец непроизвольно проводит по моей коже медленной, обжигающей полосой, прежде чем он медленно, с видимым нежеланием, разжимает пальцы.

- Осторожнее, - говорит он, и его голос звучит на октаву ниже. – Не упади.

Он резко поворачивается и выходит на улицу, не оглядываясь, будто уверен, что я последую за ним.

И я следую. Мне как будто ничего не остаётся.

Мы выходим на улицу и останавливаемся у его черной машины. Неловкое молчание повисает между нами. Он нарушает тишину первый.

- Не думал, что снова тебя увижу, - произносит, прислоняясь к машине. Его поза расслаблена, но в глазах стальное напряжение.

- Мир тесен, - пожимаю плечами, стараюсь казаться непринужденной.

- Или судьба, - в его глазах мелькает искорка, и уголок губ дёргается в намёке на улыбку.

Мы молчим. Я смотрю на свои руки, что сжала в замок, он не сводит с меня взгляда.

И я снова слышу в голове этот шепот. Только теперь к этому наваждению добавляются образы. Одна картинка красочнее другой. И мелькнувшие образы в моей голове жалят меня изнутри, заставляют подушечки пальцев гореть – мне хочется перекреститься.

Он со мной. Он рядом. Он надо мной.

Я растерзана, я обезоружена, я по-женски раскрыта.

Это пошло. Это мощно. Это за гранью.

За гранью то, как он делает ЭТО и как мне нравится то, что он позволяет себе вытворять.

Моргаю. Дышу чаще. Сглатываю слюни, что вдруг наполнили рот.

Прокашливаюсь, мне кажется, он смотрит на меня и все считывает.

Его губы полураскрыты и влажные от моих слюней. А сама я распластана перед ним на влажных простынях.

Глава 7

- Спасибо, - говорю, вертя в пальцах хрупкий стебелек. – А разве я выглядела грустной?

- Нет. Но в церкви ты такой и была. – Он смотрит на меня так пристально, что я чувствую, как краснею. – Как зовут-то тебя, девочка с грустными глазами?

- Аля.

- Прикольное, красивое имя. Алевтина?

- Да…А тебя?

- Даня. – Он наконец улыбается по-настоящему, и его лицо преображается, словно из-за туч вышло солнце. Оно становится не просто красивым, а ослепительным. – Значит, Аля, которая здесь по делам, - снова хмыкает. – Каким таким делам, если не секрет?

Я прижимаю цветок к груди, чувствуя его тонкий аромат.

- Секрет. А ты что здесь делаешь, Даня? Тоже по делам?

- Можно сказать и так, – он становится серьезнее. – Моя мама... она болеет. А эта знахарка помогает ей как может.

- Мне жаль, – искренне говорю я.

- Да уж, – он проводит рукой по волосам. – Иногда кажется, что весь мир против тебя. А потом встречаешь в церкви девушку с такими глазами, что забываешь обо всем на свете.

От этих слов у меня не просто перехватывает дыхание, оно улетает куда-то в ночь, испаряясь из меня. Улыбка, широкая и глупая, сама озаряет моё лицо.

Мне ещё никто... никогда...

Я не знаю, как реагировать. Просто стою, краснею и молчу, чувствуя, как бешено колотится сердце.

- Ну а что ты, долго еще здесь будешь? – Он смотрит в мои глаза пристально-пристально. – Ты же в церкви была, а теперь тут у этой шарлатанки. Чушь это все, ее заговорчики, - он тяжело вздыхает, смотрит на черный лес, что стоит перед нами стеной. – Поехали?

Приподнимает бровь.

- Давай, увезу тебя отсюда пока не поздно, нечего тебе у этой старой карги делать. До дома далеко? Где живешь?

Я замираю, растерянно хлопая ресницами. В висках стучит: Скажи ему! Скажи сейчас же!

Мне нравится этот парень.

А мой дом теперь здесь.

И эта, как он выражается карга, моя бабушка.

Но я молчу.

- Ну? – он протягивает руку. – Чего задумалась? Испугалась что ли?

Его губы растягиваются в улыбку.

- Да я хороший, не переживай!

- А твоя мама? – спрашиваю я сипло, почти шёпотом. Мой взгляд снова прилипает к неприветливому, тёмному дому. – Она же там.

- Да уже начала шептать старуха, - он хмыкает. – Я опять опоздал.

Он тоже смотрит на дом с таким отвращением, будто видит не стены, а нечто омерзительное. А потом медленно, очень медленно переводит взгляд на меня. И в его глазах снова вспыхивает тот самый интерес, тёплый и живой, что заставляет мой разум отключаться.

- Погнали, Аля! Давай, смелей, - он настойчиво протягивает руку ещё на сантиметр. Его пальцы вот-вот коснутся моих.

И в этот миг мой мир сжимается до мизерной точки.

Нет больше отца, что так легко спровадил меня из дома. Нет мачехи, что отплясывает сейчас на моей надгробной плите уныния, нет церкви и веры, что озаряла светом мои унылые дни.

Мир сужается до блеска его глаз, до трещин во влажной земле под моими ногами, до тонкого аромата василька, зажатого в моей потной ладони.

Голова кричит о бабушке, о стенах этого ненавистного ему дома, которые стали моими. Но сердце бьется в такт его дыханию.

Инстинкт оказывается сильнее разума, а эта симпатия и вдруг свобода сильнее страха.

- Учишься где-то? – усмехается он, задавая вдруг новый вопрос.

Нет. Но я хочу поступать…

Сама же произношу:

- Да.

- Поехали, расскажешь…

И я... я делаю шаг.

Мое предплечье, всё еще хранящее память о его прикосновении, само тянется навстречу. Холодный вечерний воздух разрезает пространство между нами. И вот мои пальцы уже в сантиметре от его ладони нерешительные, дрожащие, но уже не способные остановиться.
___________

Друзья! Эта история пишется в рамках литмоба "Жестокий спор".

Представляю Вам еще одну интересную книгу из нашего моба:

"Спор не по правилам" Екатерина Васина.

Проснуться в чужой постели - неловко.
Проснуться в постели преподавателя университета - катастрофа.
Я прекрасно знаю, что Илья Романович не заводит романов со студентками. Мне же отношения в принципе не нужны - да и некогда. Учеба и две работы забирают все время и силы.
Мы с ним вообще не должны были пересечься!
Но, как оказалось, взрослые мужчины тоже способны на глупость.
На какую? Согласиться на спор.

Читаем: https://litnet.com/shrt/PvZK

Глава 8

Его пальцы смыкаются на моих, и по телу разливается жаркая волна. Кажется, будто по жилам ударила молния. Я не успеваю ничего сообразить, как он уже ведёт меня к низкому спортивному Мерседесу, блестящему чёрным лаком даже в сумерках.

- Ну что, студентка, прокатимся? – он с лёгкостью открывает пассажирскую дверь.

Юркаю в машину, пытаясь не реагировать на бешено стучащее сердце. Совесть и воспитание внутри меня кричат, что так нельзя, что это неправильно, но обида на всех и уверенность, что я никому не нужна, делают свое дело.

Даня заводит мотор, и музыка оглушительно заполняет пространство.

- Прокатимся, - говорю я, прижимая василёк к груди. – Куда глаза глядят.

Он бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах вспыхивает азарт.

- Люблю спонтанность. Пристегнись, Аля-Алевтина.

Машина срывается с места, поднимая тучи пыли.

Я смотрю в боковое зеркало, и в нём уплывает вдаль бабушкин дом, который должен стать моим пристанищем, но кажется превратится в очередную клетку. Сердце сжимается от странной смеси вины и облегчения.

- Рассказывай, - голос Дани возвращает меня в салон. – Где учишься? На кого?

Я закусываю губу, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.

- В медицинском, - произношу первое, что приходит на ум.

- Серьёзно? – Он удивленно кивает. – Уважаю. Я сам после школы хотел в мед, но не сложилось. Пришлось заниматься бизнесом с отцом и учиться в Академии солнца, на экономическом.

- У вас там закрытый городок вроде бы, простых смертных туда не пускают.

- Закрытый да, с проживанием, кстати. Это я вырываюсь, потому что мама болеет, идут навстречу, а так там постоянно какие-то лекции, семинары, активности. Тюрьма, одним словом. Для богатеньких, чтоб не шалили. На территории есть всё, что хочешь и спортзалы и рестораны и клуб даже.

- Ничего себе.

- Ага.

- И как тебе, нравится?

- Пойдет. Образование там на уровне мировых академий, наши преподы лучшие. Англичанин из Англии, француз из Парижа, и все в таком духе.

- Я видела как-то фотографию в журнале – там все так красиво, мрамор, позолота, колонны.

- В главном корпусе. А жилые отдельно, за километр через лесок, и там полно скелетов.

- В смысле?

- Да в прямом. Этим корпусам лет сто уже, там раньше закрытый санаторий был, потом школа какая-то новомодная для девчонок, в общем истории там таинственных тьма.

- Ого! – выдыхаю и чувствую, как по моей спине бегут мурашки.

- А ты в каком корпусе живёшь? – невинно уточняет он. – Говорят, у медов общежитие новое открыли с кондиционерами.

- А я на съёмной квартире, - бормочу, глотая комок в горле. – Родители помогают.

- Понятно.

Мы выезжаем на трассу, и он прибавляет скорость. Ветер врывается в открытые окна, треплет мои волосы, и я невольно закрываю глаза, подставляя лицо прохладному воздуху. Впервые за долгие месяцы я чувствую себя не в своей тарелке, и одновременно свободной, и счастливой.

- Красиво, - слышу его голос. Открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня, а не на дорогу.

- На дорогу смотри! – испуганно восклицаю, не осознав сначала что он мной как будто бы любовался.

Даня усмехается, послушно поворачивая голову, но ухмылка не сходит с его лица.

- Боишься со мной разбиться?

Главное, чтобы он не разбил тебе сердце…

Проносится в голове моим голосом, и я отвечаю:

- Жить хочу.

Мы проезжаем мимо знакомого поворота, смотрю на дорогу, что ведёт к дому отца, к моей прежней жизни. Еще этой ночью я ночевала там, а сейчас кажется, что давно и неправда.

Я невольно сжимаюсь, вспоминая отца и мачеху, и он замечает это.

- Что-то не так?

- Все нормально, - качаю головой, отворачиваясь к окну.

Он не задаёт больше вопросов, и за это я ему благодарна. Включает музыку. И под модный саундтрек мы молча мчимся вперёд. Я украдкой изучаю его профиль, его расслабленную позу. Он уверен в себе. Как человек, который знает, что мир принадлежит ему.

Через десять минут он сворачивает с трассы и вскоре останавливается на смотровой площадке с видом на озеро, гладкое как зеркало, окрашенное закатом в золотые тона.

- Нравится? – он заглушает мотор.

- Очень!

До конца своих дней я буду помнить этот вечер.

Как мы сидели на капоте его машины, и я боялась поцарапать лак. Как он рассказывал про поездку на каникулах в Сан-Тропе, а я думала, что это где-то рядом с Сочи. Как мы делились кусочками шоколада, который оказался каким-то бельгийским, и я делала вид, что не впервые его пробую. И как его рука иногда касалась моей, и от этого прикосновения по всему телу бежали мурашки.

Глава 9

Возвращаюсь к бабушкиному дому с ощущением, будто за мной тянется длинный, светящийся шлейф от только что пережитого чуда. В кармане лежит завядший василек, а на губах привкус бельгийского шоколада и запретной свободы.

Я почти бегу, переступая порог, и на мгновение забываю обо всем, об обиде, о страхе, об этой внезапной ссылке в ее чужой для меня дом.

Всё это испаряется при первом же взгляде на бабушку.

Она сидит за тем же столом, где мы пили чай, и чистит коренья. Движения её рук точные и бесшумные. Она не поднимает головы, когда я вхожу, но каждый мускул в её высокой, прямой фигуре излучает такое молчаливое неодобрение, что мой беззаботный пыл гаснет, как свеча на сквозняке.

- Добралась, - произносит она ровно, всё так же не глядя на меня. – Иди ужинай. Кастрюля на плите.

Ни вопроса: где была, ни упрёка.

Это ледяное, всевидящее молчание в тысячу раз хуже любой отповеди.

Я чувствую себя пойманной на месте преступления, хотя формально не совершила ничего дурного. Просто уехала с незнакомым парнем.

Отец бы с меня три шкуры спустил за такое, да я и сама еще вчера и не представила бы такого, но теперь. Меня выгнали. Я другая.

Молча киваю, скидываю обувь и плетусь на кухню.

На ужин густая похлёбка. Я ем под её тяжёлым, незримым взглядом. Она молчит, и я тоже молчу.

Ночью, когда она определяет меня в свободную комнату, ветер за окном воет, как голодный зверь, скрипят половицы, а из тёмного угла, где висят пучки сухих трав, доносится густой, сладковато-горький аромат, от которого кружится голова и являются странные, обрывочные сны.

Мне чудятся шёпоты в стенах, чьи-то шаги на чердаке.

Я кутаюсь в одеяло с головой, прижимая к груди мамину брошь, и шепчу молитвы, которым научил отец.

Но слова теряются, не долетая до небес, поглощаемые мраком этого старого дома.

Утром просыпаюсь разбитой, но с твёрдым намерением заслужить своё место здесь, ведь другого выбора у меня нет. Бабушка, уже собранная и невозмутимая, даёт мне тряпку и ведро.

- Протри пыль везде. Пол здесь не мой, он сам дышит. А на полках не трогай ничего руками, только пыль смахни аккуратно.

Киваю, принимаясь за работу.

Протираю тяжелые резные рамки икон, старые деревянные шкатулки, горшки на подоконнике.

Пыль здесь особенная, пахнет временем и травами. Подхожу к узкой полке в углу, заставленной фотографиями. Старые, чёрно-белые, в посеревших стеклянных рамках. Мой отец, я, моя мама, сама бабушка – молодая и красивая. И среди знакомых лиц, я вдруг вижу её.

Молодая женщина с тёмными, печальными глазами и усталой, но доброй улыбкой. Она стоит в саду на фоне этого дома, таком, каким он, наверное, был много лет назад. На обороте выцветшими чернилами выведено: Лена, 1997.

Я не знаю точно, чья это мать. Но что-то щемящее и знакомое есть в её взгляде. Я осторожно касаюсь стекла рамки, и вдруг воздух вокруг становится гуще, холоднее. Мне чудится, будто её взгляд на фотографии оживает, следует за мной. И снова этот шёпот, но теперь не в голове, а будто бы в самой комнате, тихий-тихий, женский, полный боли: Не могу найти покой… Помогите.

Я резко отдергиваю руку, роняя тряпку.

В этот момент снаружи раздаётся оглушительный рёв мотора, резкий скрип тормозов и глухой удар, будто что-то врезалось в забор. Потом хлопок двери машины и быстрые, тяжёлые шаги по гравию.

Дверь в дом с треском распахивается, ударяясь о стену.

В проёме стоит Даня.

Но это не вчерашний парень с лёгкой улыбкой, это взбешённый зверь.

Лицо искажено гримасой невыносимой боли и бешенства, глаза налиты кровью, в них дикая, животная ярость. Он тяжело дышит, его мощные плечи вздымаются.

- Ты! – его хриплый рёв сотрясает стены.

Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к бабушке, которая медленно, с достоинством поднимается из-за стола.

- Ты её сгубила! – Он делает рывок вперёд. – Шарлатанка! Ведьма! Ты убила её! Она умерла! Умерла, понимаешь?! Пока ты тут свои заговоры шептала!

Он уже в двух шагах от неё, его руки сжаты в кулаки, тело напряжено для удара. Я замираю в ужасе, не в силах пошевелиться.

И тут его безумный взгляд скользит по комнате и натыкается на меня.

На меня, стоящую с тряпкой в руке у полки с фотографиями, в фартуке.

Время останавливается.

Ярость в его глазах смешивается с диким, непроходимым изумлением.

Он замирает, будто врезался в невидимое стекло. Его взгляд мечется от моего лица к бабушке, ко мне, снова к бабушке.
______________

"Игра на двоих" Пелевина Катерина

Две жизни. Два спора. Но что, если они вдруг случайно пересекутся в одном месте в одно время?
– Пф-ф-ф… Я, если захочу, эту выскочку завалю за две недели. Плевое дело. Спорим?
– Мартынов? Спорим, что за две недели я превращу жизнь этого тупого мажора в ад?
Игра или судьба? И кто кого?

Глава 10

- Ты? – его голос срывается, становится едва слышным, хриплым от потрясения. – Ты здесь? Что ты тут забыла?

Он вдруг как слепой котенок оглядывается, а я на это хмурюсь, проваливаясь все глубже под пол. Ментально, эфемерно, по ощущениям.

- Ты что, её родственница?! – удивленный возглас переходит в шепот.

Вопрос повисает в воздухе, отравленный горечью.

- Привет, я… - я пожимаю плечами – быстро, нервно, поджимаю губы, не зная что сказать. Тряпка падает на пол, потому что мои руки безвольно повисают вдоль тела.

Облизываю пересохшие губы, отвожу взгляд.

- Да не важно, - выплевывает, желваки ходят по его скулам. Он максимально напряжен. – Ты конечно же не по делам здесь была! – он хмыкает, обнажая зубы в злорадном оскале. – Ты, Аля, часть этого дома, часть этого мрака, заодно с этой?

Он смотрит на бабушку. Его в глазах ярость.

- Зачетно обвела меня. Впрочем, обе. И ты и твоя бабка.

Молчу. Не могу вымолвить ни слова. Просто стою и смотрю на него, чувствуя, как леденящий холод разливается по телу.

Он снова переводит взгляд на бабушку, которая уже топчется за моей спиной.

Свет с окна падает на его лицо, и я вижу, что его глаза красные, влажные от недавних слез.

- Даниил, - начинает бабушка, но он взмахом руки заставляет ее замолчать.

- Заткнись, карга старая! Замолчи! – снова дергается вперед, сжимая кулаки. – Ты ее убила! Ты свела ее в могилу, понимаешь?! Это всё ты!

И он все-таки срывается с места.

Но под удар попадаю я, потому что бегу навстречу и он, затормозив в миллиметре от меня, резко хватает меня в охапку. Трясет с силой как куклу, так, что у меня зубы лязгают, а из горла вырываются хрипы.

- Вы ее убили, на тот свет отправили, слышишь?! – хрипит он, и я вижу его лицо перед глазами, искаженное злобой и ненавистью. Его глаза горят как у сумасшедшего, и отчасти я его понимаю.

Когда умерла моя мама, я вела себя точно так же.

Не кричала конечно, а просто плакала, но смотрела на мир с таким же взглядом: я в отчаянии и печали, а все вокруг враги.

Даниил стонет ругательства, резко отшвыривает меня в сторону.

Я врезаюсь в косяк, и мир на миг уплывает в белое пятно боли. А он уже рушит наш дом, наш мир, сотрясает ударами стену. И я с ужасом вижу, как алеет пятно обоев под его кулаком.

- Хватит! Перестань! Ты что делаешь?! – вновь бросаюсь к нему. Мне не жалко стен, мне жалко его сбитые костяшки пальцев.

Он снова хватает меня, сжимает, словно желая переломить. Я визжу, он хрипит что-то.

Не знаю, что бы от меня осталось, наверное, лишь мокрое место, но на мое спасение в дверь, тяжело дыша, входит его отец.

Мы как по команде оборачиваемся. Лицо его пепельно-серое, глаза запавшие. Он выглядит на десять лет старше, чем вчера.

- Даня… успокойся! – его голос надорван, лишён силы. – Отпусти ее, ну ты чего?! Это не вернет нам маму.

- Успокоиться?! – Взрывается он, оборачиваясь к отцу и наконец меня отпуская.

- Мария Степановна, - обращается мужчина к моей бабушке, игнорируя вспышку сына. – Лена ушла. Ночью. Господь прекратил ее мучения.

Он накрывает плечо сына своей ладонью, с силой тянет на себя и прижимает к себе.

Я ожидаю, что парень оттолкнёт его или даже ударит, но он послушно замирает.

- Благодарю вас за попытку, - голос его отца дрожит. – За то, что поддерживали ее, вселяли в нее веру и надежду, помогали ей чувствовать себя лучше. Вы сделали всё, что могли.

- Что ты несешь!? – хрипит Даниил, задыхаясь. Но не двигается с места, стоит как приколоченный, растирая пальцами лицо. В исступлении, в безмолвной истерике, которая его поглотила. Наверное, спустя час он и не вспомнит, что встречал меня здесь, весь мир для него сейчас превратился в бездну.

Смотрю на его широкую спину, на короткостриженый затылок и мне вдруг хочется дотронуться до него пальцами. Пожалеть, обнять, успокоить.

- Такая судьба случилась, Евгений Викторович, - произносит бабушка почти шепотом, и её взгляд, полный странной печали, на секунду останавливается на лице Дани. – Душа её была ранена слишком глубоко, но она отлично держалась. Соболезную. Отпевать будете?

- Будем. Все по церковным законам.

Отец Дани кивает, потом его взгляд падает на меня:

- Алевтина, да? – спрашивает он, сканируя меня мутным от горя взглядом. – Внучка? – переводит взгляд к бабушке.

Садится за стол, бабушка пододвигает к нему кружку с горячим травяным напитком. Даня плюхается рядом. Глаза его закрыты, губы едва заметно дрожат.

- Моя, да. Внученька.

Иду ко столу, не отлипая от него глазами.

Он красивый даже сейчас в своей скорби.

Господи, прости, почему я думаю сейчас об этом?!

Сажусь как прокажённая. Внутри болит.

Глава 11

После их ухода в доме повисает молчание. Бабушка смотрит на меня с прищуром.

- Жалко Лену, но такова ее судьба, - выдыхает она. – А мальчишка ее совсем от горя ничего не видит. Единственный сын. Она его очень любила.

Прикладываю руки к груди, усаживаясь за стол. Мне нехорошо в прямом смысле этого слова. Во рту пересохло, а руки и ноги дрожат, меня потрясывает и даже, кажется, будто бы у меня жар. Хочется выпить кипятка и залезть под одеяло, выключить свет, укрыться с головой. И с закрытыми глазами, в тишине, наедине с собой, снова перелистать в голове этот вечер. Эту встречу. Этот разговор.

Боже, как он на меня смотрел!

Как на преступницу…

- Предложение Евгения Викторовича заманчивое, не находишь?

- Не знаю даже. – Пожимаю плечами. – Даже мечтать о таком не смела. Если он не шутит…

- Да какие уж тут шутки. Он в горе, но знает, что помочь ей могла только я.

- А что с ней случилось? Чем она болела?

Бабушка как-то странно мотает головой, зыркая на меня враждебно. И тем самым дает понять, что не моего ума это дело. Я послушно прикусываю язык. Нет, так нет.

Она же снова меняет тему:

- Но решать тебе, это твой путь. Но помни: даром ничего не даётся. У каждого подарка есть цена.

- Но он же от всей души. – Пожимаю плечами.

- Время покажет. А сейчас ступай к отцу, в церкви помощь нужна. Через десять минут автобус мимо поедет.

Она уходит, оставляя меня одну. Разговор окончен, дела не ждут. О спокойном отдыхе остается только мечтать.

Делать нечего, собираюсь. Но даже спустя время, мои пальцы все еще дрожат. Я нервничаю, ведь я должна идти в церковь, должна помочь с отпеванием матери человека, который теперь меня ненавидит.

Дорога до храма кажется бесконечной. В голове каша: искажённое яростью лицо Дани, его взгляд, узнавший во мне врага, заманчивое и страшное предложение его отца. И тот шёпот у фотографии: Не могу найти покой.

В церкви отец один, готовится к завтрашней службе. Увидев меня, он вздрагивает, лицо его выражает смесь вины и раздражения.

- Аля? Что случилось?

- Бабушка сказала, что ты меня ждешь.

- Ах да, - он вздрагивает. – Завтра отпевание Елены Смеловой. Ты поможешь?

- Да, - отвечаю глухо. – Помогу. Евгений Викторович предлагает устроить меня в Академию Солнца. На полное обеспечение, представляешь?

Лицо отца светлеет.

- Вот видишь! Промысел! Господь не оставляет! Это же шанс, дочка! Престижное образование, будущее!

Его восторг обжигает. Он не видит подвоха.

- Я бы согласилась, но его сын! Он…

- Ах, Даниил! Он…непростой, но душа его светлая.

- Да, но ты же понимаешь, что он меня теперь ненавидит? Мне жизнь не будет в этом колледже!

- Да Бог с тобой, Аля! Зачем ты ему?

- Но, папа! – противоречу, и голос начинает дрожать. – Он считает, что мы с бабушкой виноваты в смерти его матери! Он меня ненавидит! Он только что ворвался в дом с криками! Он видел меня там!

Отец машет рукой, отмахиваясь.

- Что ты мелешь? Мальчик в горе, не в себе. Время всё залечит. А образование – это навсегда! Ты подумай только, какие возможности!

- Пока что я думаю только о том, что ты сдал меня, как ненужную вещь! – вырывается у меня, и слёзы, наконец, катятся по щекам. – Тебе всё равно, куда и к кому! Лишь бы с глаз долой! А теперь тебе всё равно, в какую пасть ты меня толкаешь, лишь бы престижно звучало! Так получается? Ты же хотел, чтобы я вам помогала!

- Алевтина! Как ты смеешь! – лицо отца багровеет. – Я твой отец! Я желаю тебе добра!

- Желаешь добра? – я срываю с головы платок. – Ты желаешь спокойствия своей новой семье! А я для тебя просто проблема, которую нужно решить поудобнее! Сначала к бабке, теперь в эту золотую клетку к человеку, который меня сломает!

- Вон из храма! – хрипит он, указывая на дверь дрожащим пальцем. – Вон! Не оскверняй святое место своим непочтением и бреднями!

Я смотрю на этого человека в рясе, с лицом, искажённым гневом. И понимаю, что здесь, в этих стенах, для меня больше нет ни отца, ни убежища.

- Хорошо, - выдыхаю тихо, вытирая слёзы. – Я ухожу. И знай, папа: я поеду в эту академию. Не ради твоего благословения, а потому что у меня не осталось ничего. И если там со мной что-то случится, пусть это будет на твоей совести.

Отец замирает, дергается в мою сторону, но когда за моей спиной появляется мачеха, он прирастает к полу.

- Ладно, Аля, не кипятись. Поможешь нам тут и потом решим, как быть дальше.

- О чем разговор? – поет мачеха. Зыркает на меня ненавидящим взглядом. – Как у бабки устроилась? Все хорошо?

- А вам какое дело?

- Неблагодарная! – отвечают хором. – Завтра на отпевание ты дежуришь. У гроба, как пожелал Смелов.

Глава 12

И я не мечтаю, я думаю. Всю ночь и все раннее утро, пока бегу к проходящему мимо дома автобусу, пока ковыляю по грязи после дождя до часовни, пока навожу порядок и протираю иконы. Даже во время утренней службы я думаю не о Боге, а О НЁМ.

Я хочу в академию Солнца. Я хочу учиться там, получать профессию, находить опору в этой взрослой жизни. И я хочу видеть его снова, его – Даниила Смелова.

Но! Теперь я уверена точно, что:

Он не хочет видеть меня.

Он сделает всё, чтобы мое пребывание в академии стало адом. Отчего-то я в этом уверена. Об этом кричал его взгляд, и шептали губы.

К полудню я уже плохо соображаю. Мне одновременно сильно хочется и согласиться на предложение Евгения Викторовича и притвориться немой, чтобы он с подобным от меня отстал.

И я наивно умозаключаю, что как будет, так будет. На всё воля Господа. А мне вон есть чем заняться…

В часовне уже собирается народ. Прихожане шепчутся, кто-то плачет, а священник готовится к заупокойному богослужебному чину. Как и полагается, гроб с телом заносят ногами вперед и ставят лицом к алтарю. Мой отец встречает его у входа и совершает каждение ладаном.

Я стою в углу, со свечой, как и близкие Елены Смеловой. И думаю, лишь о том, что велят мне отец и мачеха.

Думаю и не могу поверить. Почему я? Почему мне нужно остаться?

Его мама, он, и…я, как ответственное лицо от храма.

И вот все прощаются. И гуськом тянутся к выходу, остается стоять неподвижно лишь он. И я задыхаюсь от туманного ладана, от жара свечей, и мне хочется броситься прочь. Но я обещала. На меня рассчитывают и отец, и мачеха, и сам Бог.

И я каменею от этой ситуации.

Тишина в часовне становится густой, как смола, и сладковато-горькой от ладана, воска и незримого дыхания смерти. Она обволакивает, входит в лёгкие с каждым вздохом, заставляя сердце биться глухо и неровно, будто под толщей воды.

Гроб с телом Елены Смеловой стоит в самом центре, на возвышении, лицом к тёмному, мерцающему золотом иконостасу. Отпевание завершилось: отзвучали псалмы и ектении, замолкли последние песнопения, отзвучали слова разрешительной молитвы. Вокруг гроба пляшут десятки свечей, а белое покрывало и икона Богородицы на груди усопшей кажутся островками света в этой мерцающей темноте.

Мне велено бдеть до утра, собирать огарки, следить, чтобы неугасимая лампада не гасла. Наказание? Милость?

Я не знаю. Знаю лишь то, что моё тело дрожит мелкой, предательской дрожью.

Я, по воле Смеловых и своей мачехи, стала живой свечой в этом ночном аду.

И вот Даниил Смелов сидит за моей спиной у гроба почившей матери. На его лице скорбь, щеки бледные от потрясения, а глаза влажные…Мне кажется, он плачет.

Собираю огарки свечей. Огонь обжигает пальцы, лижет кожу. Морщусь. Мне душно, я устала, а здесь мне предстоит быть до утра.

И только молитва мне поможет вынести это.

Перемещаясь к алтарю, стараюсь превратиться в тень, исчезнуть, но его тяжелый взгляд я ощущаю даже лопатками.

И я не знаю от чего мне страшней, от того, что здесь его мама, от того, что ночь за окном часовни поглощает все темнотой, или из-за того, что темнота и есть он.

Он сейчас не просто в трауре.

Он и есть эта темная ночь, что поглотила часовню.

Тьма, принявшая человеческий облик.

Оборачиваюсь. Резко, внезапно, потому что меня словно током бьет, словно за нитку дергает неведомое что-то.

И тут же сталкиваюсь с ним глазами.

Он смотрит не на иконы. Не на покойную мать, лежащую в гробу.

Он смотрит исключительно на меня.

И у меня снова пот струится по телу. Нижнее платье липнет к телу. В часовне жарко из-за сотен свечей, туманно от ладана, но меня пробирает озноб.

Сглатываю слюни, что не лезут в горло и снова тяну дрожащую руку к огаркам свечей.

И он ненавидит меня. За смерть, к которой я не имею никакого отношения.

Проталкиваю в себя колючий ком из слюней, замерев на месте. Не шелохнусь, словно парализованная его взглядом.

Глаза у него черные бездонные. В них тьма.

Одежда на нем черная, в честь траура. И руки у него в черных татуировках.

Он берет свечку, что горит и сжимает в пальцах. Как заворожённая смотрю на то, как огонь облизывает его пальцы, как воск плавится в его ладони, взгляд на лицо – его глаза обещают мне муки.

- Ты думаешь, твои молитвы помогут тебе прожить эту ночь?
__________________

Еще одна замечательная стория нашего литмоба:

"По правилам сердца" от Любавы Алексеевой

Из-за глупого спора всё так закрутилось, что теперь не исправить. А я всего лишь хотела найти подруг. Популярные девчонки нашего универа согласились принять меня в свою компанию, но с условием, что я смогу влюбить в себя Красовского, — безбашенного парня, которому очень подходит его фамилия. Влюбить того, за кем бегают толпы привлекательных девчонок — задача невыполнимая. Но есть ещё одна проблема: Красовский тоже поспорил на меня.

12.1

Его голос разрезает тишину, хриплый, безжизненный. Я вздрагиваю так, что чуть не опрокидываю тяжёлое медное кадило, стоящее рядом. Шепчу:

- Я молюсь за упокой её души, - говорю тише, чем планировала. Голос звучит неубедительно даже в моих ушах. – Как и вы, наверное.

Я снова к нему на «вы».

Словно он не дарил мне цветка. Не улыбался. Не смотрел в глаза нежно и с интересом.

Его горькая, сухая усмешка катится эхом под сводами.

- Не смей говорить о ней. Ты здесь, потому что заслужила. Твоя кровь, твоя семья отняли у меня мать. Теперь я отниму у тебя все. Начиная с покоя. Кончая… всем. Да и потом, не надо лицемерить. Ты здесь не по своей воле. И молишься ты не о ней. Ты молишься, чтобы я оставил тебя в покое. Чтобы эта ночь не стала для тебя последней.

Он поднимается. Выпрямляется. Его чёрная фигура тотчас поглощает свет от целого ряда свечей.

Я сглатываю слюни.

Мне зябко. Мне немножечко страшно. Мне жаль его.

- Ваш отец… - начинаю я, задыхаясь.

Воздуха в часовне катастрофически не хватает.

- Ваш отец не винит нас. Он предложил… он хочет устроить меня в Академию. Разве так поступают с виноватыми?

Даниил делает шаг в мою сторону и замирает.

Он в общем-то так близко, что я вижу, как трепещут его ресницы.

Он делает еще один шаг.

- Мой отец – сентиментальный человек, ослепленный горем и каким-то своим долгом перед твоей бабкой, - цедит он, и каждое слово громыхает, как камень. – Он может раздавать милостыни. Он жалостливый. А я – нет.

Он делает еще шаг, сокращая, между нами, расстояние.

Я инстинктивно вжимаюсь в каменную стену и замираю как жертва перед хищником.

Еще шаг. Он, напротив.

- Я ничего не делала! – вырывается у меня и в голосе звенят слёзы. От страха. От несправедливости. От этого невыносимого напряжения. – Моя бабушка пыталась ей помочь! Она боролась до конца!

- И проиграла, - отрезает он. Его голос становится тише, но от этого лишь страшнее. – А ты унаследовала её поражение. Его цену.

Он поднимает руку.

Я замираю, ожидая удара, оскорбления.

Но он лишь медленно, почти невесомо, проводит кончиком пальца по краю моего платка, сбившегося на лоб.

Прикосновение легкое, как дуновение, но оно обжигает меня, будто раскалённым железом. По коже бегут мурашки, а в живот скручивает огнем.

Я ненавижу себя в этот миг.

Ненавижу за эту физиологическую реакцию на того, кто меня презирает.

Но мое тело мне вновь неподвластно. Он трогает меня, а я трепещу.

- Прости…Но я не виновата.

- Если ты переступишь порог Академии Солнца, - произносит он, не отводя пальца.

Превращаюсь в слух.

Но он тянет. Молчит.

А его тяжелый темный взгляд скользит по моим губам.

- То, что? – выдыхаю нетерпеливо.

- Ты станешь моей личной игрушкой. И твои молитвы, - он презрительно кивает в сторону иконостаса, - не спасут тебя, когда мое внимание станет твоим адом.

- Это ненависть? – выдыхаю я, и голос снова срывается на шепот.

- Нет, - он ухмыляется, а я не могу отвести взгляд от его красивых губ.

Не могу напиться его голосом и тембром, от которого по телу залпы огня.

Бесстыдница!

- Что тогда? Месть? Или все же ненависть?

Он наклоняется. Его губы почти касаются моего виска. Голос звучит тихо, интимно-ужасно:

- Нет. Ненависть – это слишком просто. Это слишком человечно. А то, что я к тебе чувствую, глубже. И страшнее. Ты уже в клетке, Аля. Даже если еще не знаешь. И я твой единственный надзиратель.

___________

Еще одна история!

"Поспорим на кофе... и тебя?" от Сильвия Лайм

Он – Рафаэль Азарский, создавший уникальное кафе, где кофе варят под заказ нейросети, а улыбчивый голограммный кот Котофеич знает о клиентах всё. А я – Лина, студентка с клубком проблем. Он уверен, что я его обманула — а я не могу доказать обратное. Теперь Котофеич придумывает
напитки, от которых я не в силах отказаться. Как и от их создателя, что даже не смотрит в мою сторону. Но если он так меня ненавидит... почему варит кофе только для меня одной?

ЧИТАТЬ: https://litnet.com/shrt/oywK

Глава 13

Он порывисто отворачивается, и его взгляд падает на гроб. Внезапно вся жестокость с него слетает, обнажая такую бездонную, мальчишескую боль, что у меня колит под сердцем. Нелепая, чудовищная вина, навешанная на меня, на мгновение кажется реальной. Может, если бы бабушка смогла больше…

- Простите, - снова выдыхаю, уже сама не понимая, за что прошу прощения.

За его боль? За свое невольное любопытство к нему? За то, что дышу, а его мать нет?

Он резко оборачивается, и маска презрения снова прилипает к его лицу.

- Молчи. Не произноси больше ничего. Просто стой. И помни этот момент. Помни, с кем ты имеешь дело.

Он отворачивается и отступает к своей лавке. Я, прилипшая к стене, смотрю на его сгорбленную спину, на затылок, на каплю застывшего воска на плече, похожую на серебряную слезу.

Ложную. Как и все в нем.

Ночь тянется, она бесконечная и мучительная. Я пытаюсь молиться, но в голове звучат только его слова: станешь моей личной игрушкой.

И чем больше я смотрю на него, тем вина сильнее давит на меня удушающим грузом. Вина за его боль, которая так очевидна, несмотря на все его маски. Вина за то, что в тот первый день в церкви я посмотрела на него не как на страдающего сына, а как на красивого парня. Вина за то, что сейчас, среди свечей и запаха тления, моё тело отзывается на его близость, а разум уже рисует картины того самого уничтожения, которое он обещает, и в этих картинах есть странная, извращённая красота.

Личной игрушкой…

Звучит ужасно!

Под утро, когда воск окончательно оплывает, а пламя свечей становится бледным и прозрачным перед наступающим рассветом, он подходит ко мне, сидящей в углу в последний раз. Он выглядит измождённым, но его глаза горят огнём.

- Скоро её отсюда вынесут, и наша маленькая идиллия закончится. Решай, Аля. Дорога в Академию – это дорога ко мне. Ты готова заплатить такую цену за лучшее будущее? Или ты, как и все, любишь играть с огнём?

Моргаю часто-часто, не зная, что отвечать. Он усмехается.

Я в ловушке?

Но я ведь еще не дала согласие на обучение, да и не факт, что все сложится. А значит, он зря меня тут пугает.

Выдыхаю измученно, поднимаюсь с лавки. Мои ноги дрожат, они затекли от долгого сидения.

Смотрю на то, как в часовню заходит отец и его помощники. Здороваюсь, отворачиваясь, потому что мне кажется, что мои глаза меня выдают. А этот не шелохнётся, все также стоит напротив. В метре от меня. Даже меньше. И я чувствую затылком его взгляд. Кожей. Каждым миллиметром своего тела!

И я дрожу. И явственно понимаю, что внутри меня живет постыдное чувство, что я хочу в колледж, нисколько учиться, а сколько увидеть, что там за гранью его ненависти…

Даже если это будет концом меня.

- Можешь не волноваться, даже если меня примут на обучение, тебе на глаза я постараюсь не попадаться.

- Ты не поймешь никак? – его шепот внезапно обдает мою шею.

Резко оборачиваюсь.

За его спиной отец, мачеха, другие люди.

А он…

А он так близко. Слишком! Ни о каком метре и речи нет, между нами, лишь жалкие сантиметры!

- Отойди!

Но он вдруг сжимает пальцами мои плечи.

Не слишком ли много на эту ночь прикосновений?! Я что ему, как магнит?

Я протестую бессвязно шепча. Бью его по руке.

Упираюсь лбом в его грудь, отталкивая, но его ладони вдруг обжигают мое лицо, поднимает за подбородок, заставляя посмотреть в его глаза. И я тону в этом сумраке.

Сердце стучит оглушительно.

Мне от этого стука больно физически и я, вскрикнув, обмякаю в его руках.

Оседаю.

Он подхватывает.

Что-то шепчет снова, но я уже не разбираю слов.

Лечу в темноту. В пропасть. Во мрак, где он настоящий хозяин.

От нервов и усталости теряю сознание.

____

Еще одна история нашего моба:

"Пари на Снежинку" Марина Индиви, Ксения Лита

Лиза: Я не ищу любви.
Дан: Она влюбится в меня до Нового года.
Для него это был простой способ доказать друзьям, что он круче всех. Для нее — еще один удар, который может разрушить и без того хрупкое доверие к людям. Но когда правда о споре всплывает, школа превращается в арену, где каждый делает свои ставки.
Чем закончится пари на Снежинку?

ЧИТАТЬ: https://litnet.com/shrt/KhZr

Глава 14

Я прихожу в себя, когда от часовни отправляется похоронная процессия, а возле меня стоит врач скорой помощи.

Убираю руку с нашатырем от своего лица и устало вздыхаю.

Утренний свет слепит глаза, и я щурюсь как крот, смотрю перед собой, но из всего происходящего, из всех мелькающих лиц вижу только его.

Его силуэт удаляется от меня по мощёной брусчатой дорожке.

- Переутомилась, - произносит отец. – Бывает.

Не успеваю и слова вымолвить, как он приколачивает меня к месту своим вердиктом:

- Столько сил вложено в твое воспитание, Алевтина, столько силы в моих словах было обращено, а ты все слабая. Даже это испытание не выдержала. Как жить ты будешь в этой мирской жизни, где миром правит не слабость?

Что я опять виновата?

Моргаю. Сажусь на лавочку у часовни. Врачи уходят.

- Я переговорил с Евгением Викторовичем, сегодня же вечером ты уезжаешь в колледж, потому что утром уже пары.

- Но как?!

- В учебный городок, для тебя уже есть место. На исторический факультет тебя определили, ты же любишь такое.

- Но, папа!

- И не смей смотреть на меня так, не смей перечить. Иди домой, отсыпайся и собирай чемодан. Бабушка твоя уже в курсе.

- Но…

- Никаких «но»! Побойся Бога, Алевтина! Негоже так безответственно подходить к дарам, которые посылает тебе мироздание. Твоя судьба с этого часа предрешена.

***

Уснуть, как бы я ни старалась у меня не получается. Меня вновь колотит от предвкушения и одновременного страха неизвестности. Как все пройдет? Как я устроюсь? Найду ли там друзей и единомышленников? Не стану ли изгоем среди мажоров?

Все-таки эта академия не для простых смертных.

Помучившись в постели, я все-таки встаю и подхожу к зеркалу.

Смотрю на себя придирчиво. Кручусь.

Я тоненькая и худенькая. Но грудь, кажется, подросла, я провожу по округлым полушариям рукой и мои соски твердеют.

Смотрю на эти горошины и кошусь на дверь. Еще не хватало, чтобы меня бабушка сейчас увидела.

Снова смотрю на себя.

Соски торчат, грудь как будто бы наливается и слегка ноет. И мне хочется ее смять, но я даже прикасаться к груди не хочу, потому что, это волнение, что потоком идет по телу, кажется мне самым постыдным в мире.

Я знаю, что это возбуждение, но не хочу ассоциировать его со своим телом.

Мое тело невинно и чисто и пусть как можно дольше остаётся таким.

Скольжу ладонями по тонкой талии и линии бедер.

Трогаю золотистые волосы. Трогаю губы.

Я симпатичная, наверное, но главное ведь ум?

Выдохнув, начинаю собирать вещи. Три комплекта белья, два трикотажных платья, гольфы, что остались еще со школы, расческа и косметичка с природным уходом. Мой ежедневник, блокнот и с десяток книг. Но самой любимой, которую читаю – не нахожу.

Перерываю сумку, в которую мачеха накидала ненужного, но книги там нет. Я изучала Алтай и горы. Наверное, она осталась в церкви, ведь именно там я в последний раз ее видела.

К вечеру мы с бабушкой ужинаем на кухне.

В доме такая тишина, что слышно, как отсчитывает секунды огромный маятник в гостиной. Звук идет сквозь стены, ровный и гипнотический.

Бабушка молча ест щи, я ковыряю вилкой в тарелке – картофельное пюре. За ее спиной на стене висит большая икона. Лик святого темный, глаза будто следят за мной с любого угла. Я отворачиваюсь, но чувствую этот взгляд на затылке. Толком ничего не поев, встаю, чтобы унести тарелки, но под столом бабушкина рука, сухая и шершавая, вдруг хватает меня за запястье. Быстро, сильно и тут же отпускает.

Я вздрагиваю, но она даже не смотрит в мою сторону, просто продолжает есть. Как будто этого не было. Но на моей коже осталось жгучее пятно.

Иду наверх, облачаюсь в тонкий трикотажный костюм и накидываю поверх плащ. За окном дождь и ветер, и уже стоит машина Евгения Викторовича.

- В добрый путь, Алевтина! – говорит бабушка и смотрит на меня с прищуром. – Как привыкнешь к тому распорядку, да успокоишься внутренне, приезжай погостить на выходные. Мне будет что тебе рассказать.

- О чем рассказать? – я хмурюсь, протягиваю ЕГО отцу свои вещи.

- Узнаешь. Пора узнать семейные тайны, ты уже большая, все понимаешь.

В ужасе от услышанного иду к машине.

Ну кто так делает? – психую внутри.

________

"Кукла. Я не заплачу" от Катя Хеппи

Для него она лишь красивая кукла, на чувства которой он поспорил.
Выиграл?
Конечно, ведь он Барс - известный барабанщик и по совместительству залюбленный мажорчик.
Думаете, она будет плакать, а он радоваться победе.
Нет!
Она обернёт проигрыш в свою пользу, потому что бесчувственные куклы не плачут, они играют до конца.
- Счёт 2:1 в мою пользу, Барс. Я проиграла девичью честь, ты спор и корону благородного принца. Хотя нет! Счёт 3:1! Потому что ты потерял ещё и меня, а я и так не верила людям.

Глава 15

Мы едем до академии неприлично долго. Неприлично долго молчим. И эта гнетущая тишина меня сковывает, сминает, не дает спокойно дышать.

Сначала я хотела еще раз принести свои соболезнования, но решила лучше не напоминать.

Затем черт меня дергал спросить, как Даня? Но я перекрестилась и отогнала от себя подобные мысли прочь.

Что это еще за наваждение?

К чему мне это знание?

Лучше забыть и как говорится не поминать лихо, пока тихо.

И вот, Евгений Викторович прокашливается и нарушает вибрирующую мыслями, между нами, тишину:

- Алевтина, мы подъезжаем? Уснула? – он бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида, и я подбираюсь, мотая головой.

- Нет, не сплю, - отвечаю, потирая глаза, я лишь немного дремала и то удивительно, вторые сутки без сна! – Жду, когда приедем.

- Скоро уже, осталось не больше километра. Надеюсь, тебе понравится, и ты быстро освоишься. Главное помнить, что все это для твоего будущего. Во благо.

- Да, спасибо вам еще раз. Неудобно так, но я с благодарностью принимаю вашу помощь.

Я поджимаю губы, отворачиваясь к окну, вглядываюсь с любопытством во мглу, которую уже разрезают десятки фонарей.

Когда владения учебного заведения, появляются на горизонте, я, задержав дыхание, замираю. Перед глазами мелькают огромный черный кованый забор со шпилями и невероятно больших размеров вывеска с золотыми буквами: «Академия Солнца».

Но солнца здесь нет. Только мокрая ночь, которая впитывает свет фонарей, не отражая его. Воздух становится другим, гуще, холоднее, пахнет хвоей и влажными камнями.

И вот, ворота перед нами разъезжаются – нас определенно ждут. И мы медленно едем по широкой гравийной дороге, с двух сторон которую продолжает обступать хвойный лес. Ни учебных корпусов, ни каких-либо зданий пока не вижу, но знаю, что вот-вот, за поворотом, скоро…

Спустя минуту я зачарованно выдыхаю.

Перед нами появляется трехэтажное здание, оно все ближе и ближе. Бесконечно длинное, с вытянутыми остроконечными окнами.

- Главный корпус, - деловито произносит Евгений Викторович. – Основные занятия проходят здесь. За ним еще три корпуса поменьше, там факультативы. А за ними уже жилые корпуса.

Я судорожно сглатываю, во рту сохнет. Волнение берет меня в плен.

Здание все растет и растет перед нами, пока мы не останавливаемся у его главного входа.

- Пройдем, нас ждут на оформление. Формальность, потому как ты зачислена еще днем. Но как минимум тебе расскажут, как добраться до твоей комнаты. На территорию дальше для меня проход запрещен, но, думаю, тебя проводят.

- Хорошо, - послушно киваю и выхожу из машины. Евгений Викторович подхватывает мои вещи, и мы поднимаемся по широкой лестнице, венчают которую головы золотых львов.

Огромный холл с канделябрами, на мгновение застываю, пораженная роскошью.

Парадная лестница, стены и потолки с лепниной. Гобелены, статуи, картины. Как Эрмитаж, ни больше ни меньше. Я в нем, конечно, еще не бывала, но историю изучала и смотрела иллюстрации и фотографии и с уверенностью могу сказать – очень похоже!

На втором этаже коридоры и кабинеты. Мы идем во флигель по левую сторону и вскоре попадаем в приемную.

И я удивляюсь снова.

В этом помещении могла расположиться сама королева. Или как минимум…

Оформить мелькающую мысль мой мозг не успевает, потому что нас окликают, и я слышу высокий хорошо поставленный голос. Звонкий и строгий, от которого дрожь по телу. Слышится власть и сила.

- Евгений Викторович! Алевтина? Добро пожаловать, в Академию!

Оборачиваюсь.

В приемную из кабинета выходит высокая женщина в ярко-красном брючном костюме. Она обнимает Евгения Викторовича как родного, переводит любопытный взгляд на меня.

- Здравствуйте, - улыбаюсь я.

- Мое имя Марго Альбертовна, рада познакомиться. Завтра тебе все объяснят твои одногруппники, как тут устроен учебный процесс, а сейчас тебе пора спать, ведь подъем здесь не позднее шести утра, а уже время близится к полуночи! Вот ключи от твоей комнаты. Ты проживаешь в восьмом корпусе, это прямо по дорожке за главным корпусом, в котором мы находимся, затем через пролесок и озеро, там везде указатели, не заблудишься. И ты на месте!

Она произносит это так, словно хочет побыстрей от меня избавиться. Потому что ее рука скользит по плечу Евгения Викторовича, но он аккуратно ее сбрасывает.

Беру ключи, улыбка спадает с моего лица. И мне снова страшно. И неуютно. И отчего-то хочется плакать…

- А почему восьмой корпус? – удивляется искренне Евгений Викторович. – Как восьмой? – он не на шутку взволнован, и я напрягаюсь – Он же вроде бы под снос? Вы отреставрировали его? Неужели там живут?

Прирастаю к полу.

Как под снос?

Как старый корпус?

Я думала, что здесь все только новое и шикарное.