Ты принадлежишь мне

1

— Врача!!! Срочно! — крик из толпы ударил в спину, заставив вздрогнуть.

— Я! Я врач! Дорогу! — выкрикнула я, на ходу сбрасывая сумку. — Кому нужна помощь?!

Толпа расступилась неохотно, обнажая жуткую картину. Мужчина на асфальте, под ним — быстро растущая багровая лужа. Запах железа и пыли заполнил легкие.

— Мой муж! Пуля! Он… он не дышит! — женщина вцепилась в мою руку так, что хрустнули пальцы.

— Я… я проверю.

Я упала на колени, пачкая джинсы в липкой крови. Пальцы к сонной артерии. Пусто. Тишина. Холод. «Нет, только не под моим присмотром, не сейчас», — пронеслось в голове, но зрачки мужчины уже застыли.

— К сожалению, ничем помочь не могу… — выдохнула я, и этот шепот показался мне предательством. — Вызывайте полицию.

Толпа рассеялась, оставив меня наедине с этой глухой тишиной и грязным рынком. Я взглянула на часы.

— Смена… я опаздываю, — пробормотала я, вытирая руки антисептиком. Ладони все равно продолжали дрожать.

В дверях больницы меня перехватила Лейла. Она выглядела ужасно: бледная, губы синие, голос дрожит.

— Офелия… сообщили об аварии. Крупный замес на трассе. Нужен хирург… а я… кажется, я сейчас упаду.

Я приложила ладонь к её лбу — кожа была обжигающей.

— У тебя жар, Лейла! Ты едва на ногах стоишь.

— Вот и я о том… — она сжала губы, виновато глядя на меня. — Займись этим за меня, пожалуйста. Спаси их.

Я кивнула, чувствуя, как на плечи ложится тяжелая плита ответственности.

Я выбежала к машине скорой. За рулем сидел незнакомец. Кепка низко надвинута, руки в перчатках впились в руль.

— Вы новый? — спросила я, запрыгивая в салон.

— Первый день, — пробурчал он, не оборачиваясь. Двигатель взревел слишком громко для обычной скорой.

Прошло пятнадцать минут. Городские огни исчезли, сменившись бесконечной стеной леса.

— Стоп… — я напряглась, вглядываясь в навигатор на приборной панели, который был выключен. — Говорили, авария недалеко. Мы уже за чертой города!

— Скоро прибудем, — спокойно, чересчур спокойно ответил он.

— Нет! — сердце забилось в горле. — Разворачивайтесь! Мы едем не туда! Где сирены? Где встречные машины?!

Он молчал.

— Как это понимать?! — я сжала зубы, чувствуя, как по спине ползет холод. — Здесь лес! Ни одной души!

— Объезд, — коротко бросил он.

— Какой к черту объезд в лесу?! Жизни людей зависят от каждой секунды! Остановитесь!

— Еще немного, — пробормотал он, и в его голосе проскользнула издевка.

— Я хочу выйти! Сейчас же! — я потянулась к ручке двери, но щелкнул центральный замок.

Вдруг дорога резко вильнула, вокруг только мертвая тишина.

— Прибыли. Выметайтесь, — пробурчал водитель.

— Где пострадавшие?! — я почти кричала, вжимаясь в сиденье. — Что это за место?!

— Это оно, — он повернулся ко мне, и я увидела его пустые, холодные глаза. — Твой новый операционный зал.

Дверь машины рванули снаружи с такой силой, что она чуть не слетела с петель. В салон ворвался мужчина — огромный, с лицом, которое не знало жалости.

— Тогда придется вытащить тебя самому! — прохрипел он. Его рука, как стальные тиски, сомкнулась на моем предплечье.

— Отпусти! — я ударила его свободной рукой, пытаясь вырваться. — Помогите! Полиция!

Он ухмыльнулся, приблизив свое лицо к моему так близко, что я почувствовала запах табака и пороха.

— Слушай сюда, девчонка… Если не пойдешь добровольно, пойдешь под дулом пистолета. Выбирай: идти на своих ногах или чтобы я прострелил тебе колено и тащил волоком.

— Больной! Ублюдок! — выкрикнула я, задыхаясь от ярости и ужаса.

— О, ты еще не видела больных, — прорычал он. — Давай, вызывай свою полицию. Пока они доедут, я успею тебя трижды закопать в этом лесу.

Одним резким движением он поднял меня в охапку, словно я весила не больше кошки.

— Меня это заебало!

Он вышвырнул меня из салона. Я полетела спиной на острый щебень. Боль пронзила все тело, из глаз брызнули слезы.

— Свободен! — крикнул он водителю. Тот кивнул и рванул с места, обдав меня пылью.

Великан шагнул ко мне. Его тень накрыла меня, как могильная плита.

— Ну же, вставай, милая. Работа ждет.

Он рывком поднял меня на ноги, выкручивая руку.

— Куда ты меня ведешь?! — мой голос сорвался на хрип. — Что вам нужно от меня?

— Видишь лес? — он указал подбородком в сторону темных зарослей.

— Вижу…

— Сейчас мы идем туда.

— Зачем?! Зачем в лес?! — я упиралась ногами, но он тащил меня за собой с пугающей легкостью.

Он расхохотался. Грубый, низкий смех отразился от стен старой усадьбы.

— Ха-ха-ха… Милая, фантазию включи… Нам нужны твои золотые ручки. Но не для всех операций нужен стерильный зал.

Вдруг он остановился и медленно вынул из-за пояса тяжелый черный пистолет. Он провернул его в ладони, демонстрируя мне каждый дюйм холодного металла.

— Видишь это? Один лишний звук, один неверный шаг — и твой диплом тебе больше не пригодится. Никогда.

Я смотрела на него, и слезы жгли щеки.

— Ну что… — продолжал он, наклоняясь к моему уху и сжимая мою ладонь так, что хрустнули суставы. — Догадалась теперь, зачем мы идем в чащу? Там лежит кое-кто, чье сердце должно биться. И если оно остановится — твое остановится следом. Ну? Есть идеи, как нам весело провести время по дороге, или ты сама предложишь что-то… интригующее?

2

Он хрипло рассмеялся, ещё сильнее сжав мою руку.

— Ах вот как? — его пальцы резко стиснули моё запястье, и резкая боль пронзила руку. — Смелая врачиха нашлась! Думаешь, твоя дерзость что-то изменит?

Я дёрнулась изо всех сил, но его хватка была словно железный капкан. Боль жгла кожу, но сильнее было чувство — я попала в ловушку, и выхода нет.

— Куда ж ты рвёшься, птичка? — его горячее дыхание скользнуло по моей щеке, от чего по коже пробежала дрожь.

Он прищурился, уголок губ пополз вверх в кривой, опасной усмешке.

— Ха… значит, придётся показать тебе, кто здесь хозяин.

Я застыла. Его ладонь с силой прижала меня к ближайшему дереву, грудь сдавило, дыхание стало рваным. Но во взгляде промелькнуло что-то другое — не только ярость, но и странное, мучительное влечение.

— Упрямая, — глухо выдохнул он, наклоняясь ближе. — Даже когда я держу тебя вот так, ты не сдаёшься.

— Я не привыкла подчиняться, — прошептала я, горло пересохло, но голос звучал твёрдо. Я попыталась отвести глаза, но он перехватил мой взгляд и удержал, будто загнал в капкан не только тело, но и душу.

Его пальцы чуть ослабли, хватка стала не такой жестокой. Боль сменилась другим ощущением — жаром его кожи, крепкой и властной.

— Ты должна бояться, — сказал он тихо, его губы почти коснулись моего уха.

— Может, и боюсь, — выдохнула я, сердце билось так, что казалось, вырвется, — но не тебя.

На мгновение повисла густая тишина. Его глаза потемнели, дыхание стало тяжелым.

Он снова рассмеялся — низко, с хрипотцой, в этом смехе было желание, а не злость.

Его руки соскользнули с запястья, обвили мою талию, притянули ближе.

— Чёрт… — прошептал он, прижимая меня к себе так крепко, что я почувствовала, как бешено стучит его сердце. — Ты уже сводишь меня с ума.

— Но сейчас не об етом, ты должна мне помочь.

Я прижалась к нему, не в силах сдвинуться с места. Его сильные руки обвивали мою талию, и я чувствовала жар его тела.

— Кто ты? — прошептала я, пытаясь отстраниться, но он не отпускал.

— Зачем я должна тебе помогать?

Он вздрогнул, и я почувствовала, как его сердцебиение усиливается.

— Не пытайся сбежать, — тихо прошептал он, его голос стал хриплым. — Я Демид.

— Но сейчас не об етом,ты должна мне помочь.

Он отстранился, но не выпустил меня. Вместо этого он схватил меня за руку и повёл за собой. Его движения были властными и быстрыми, словно он не сомневался, что я пойду за ним. Я споткнулась, но он не дал мне упасть, поддерживая сильной рукой.

Шли в полной тишине, нарушаемой лишь шорохом листьев под ногами. Я не знала, куда он меня ведёт, но что-то внутри меня говорило, что я должна идти за ним.

***

Мы вышли из леса, и перед нами оказался большой, двухэтажный деревянный дом. Он выглядел старым и заброшенным, но внутри горел свет. Демид отворил дверь, и мы вошли.

Внутри было темно, но я увидела несколько мужчин, их фигуры были едва различимы в тусклом свете. Они молча встали, когда мы вошли, и их взгляды, словно тени, скользнули по мне.

Демид, не обращая на них внимания, повёл меня в большую комнату, где на кушетке лежал без сознания молодой человек. Рядом с ним стоял столик с хирургическими инструментами, стерильными салфетками и бутылочками с лекарствами. Я сразу поняла, что это был импровизированный операционный стол.

— Вот, — сказал Демид, его голос не терпел возражений. Его ранили. Ты — хирург. Ты обязана его спасти.

Я подошла к кушетке. У парня в плече торчала пуля. Он был бледный, как мел, а дыхание — едва слышным. Мои руки затряслись, несмотря на то, что это была моя работа. Здесь не было анестезии, нормального освещения, никого, кто мог бы мне помочь.

Я видела пули, раны, кровь раньше… но сейчас — не в операционной, не в больнице, а здесь, в логове незнакомцев, под их тяжёлыми взглядами.

— Ты с ума сошёл? — крикнула я, и мой голос эхом разнёсся по комнате. — Я не буду этого делать! Здесь нет условий! Никаких!

Его глаза потемнели, челюсть напряглась. Он сделал шаг ко мне, его взгляд был ледяным.

— Я не спрашивал тебя, что ты будешь делать, — прорычал он, и в его голосе прозвучало столько властности, что меня бросило в дрожь. — Ты сделаешь это, потому что я так сказал.

3

— Ты не понимаешь, — я покачала головой, — это не просто операция. Без анестезии он умрёт от болевого шока. Я не могу взять на себя такую ответственность.

Демид схватил меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Я почувствовала холод его ладони через кожу — только сейчас заметила, что от неё пахнет табаком и железом.

— Ты справишься, — его голос был твёрдым, как сталь, и не оставлял места для сомнений.

— Потому что, если он не выживет... ты пойдёшь следом за ним.

Сердце подскочило, горло сжалось. Я почувствовала, как слёзы навернулись на глаза; ресницы слипались от внезапной сухости. На миг губы задрожали — но я пожал их так, что зубы впились в внутреннюю сторону щеки, чтобы не выдать слабость. Взгляд сосредоточился на раненом: на бледной шее, на неровном дыхании, на трясущемся пальце. Я сняла пиджак, закатала рукава, и в этом движении было всё — профессиональная усталость, и старая, выученная привычка не показывать страх.

— приступай к работе.

Я сжала скальпель сильнее, чувствуя, как пульс раненого снова падает. Его дыхание становилось всё более прерывистым, и я знала: если не действовать быстро и правильно, он может умереть прямо у меня на руках.

— Не так! — прорезал воздух голос Демида, когда я собиралась сделать разрез. — Держи скальпель прямее!

— Я врач! — резко ответила я, держа его взгляд. — Я знаю, что делаю!

Он шагнул ближе, сжимая мои плечи. Его лицо было в сантиметре от моего, а глаза сверлили меня холодом.

— Ты не понимаешь, — сказал он, почти шепотом, но с угрозой, — здесь нет времени на «я знаю лучше». Действуй, как я сказал!

Я вдохнула рвано, считая секунды: вдох — два — три — выдох. В правой руке скальпель дрожал; мышцы предплечья тянуло, как струну.

— Как ты сказал?! — почти закричала я. — Ты вообще не понимаешь, что делаешь! Этот парень может умереть, если я буду слушать тебя!

— Он должен выжить! — его голос стал резким. — Я сказал, как делать!

— Нет! — я шагнула назад, отбиваясь руками. — Без анестезии ты рискуешь его жизнью! Если я сделаю так, как ты говоришь, он умрёт от болевого шока!

— Тогда быстро! Или умрёт и он, и ты.

Я глубоко вздохнула, пытаясь подавить дрожь. Моё профессиональное чутьё кричало, что мы не можем делать то, что он предлагает. Но страх и его присутствие давили на меня так, что сердце стучало в висках.

— Я здесь, чтобы спасать жизнь, а не выполнять твои прихоти! —Резко сказала я. — Я знаю, что делаю, а ты понятия не имеешь!

Он шагнул ещё ближе; ладони сжали мои запястья так, что мелкие кости вдруг заболели. Я почувствовала запах его пота, и на губах отозвался горький вкус паники. Но в моих глазах уже не было слёз — осталась холодная решимость. Я тихо сказала себе: «Сделай своё дело». Мышцы рук работали автоматически, как отрепетированная симфония — разрез, зажим, тампонирование; каждое движение — выверенное, чёткое.

— Ты не слышишь меня!— его ладони сжали мои запястья. — Я вижу результат! Быстрее!

— Результат? — фыркнула я. — Если ты будешь командовать, как идиот, то результата не будет! Он умрёт!

Моё дыхание стало рваным, а злость смешалась с страхом. Я сделала шаг назад и посмотрела прямо в его глаза:

— Я ехала на место настоящей аварии, чтобы спасти людей! — выкрикнула я, сердце колотилось. — А вместо этого вы затянули меня в этот дом под угрозой, как будто я ваша пленница!

Демид хмыкнул, его взгляд оставался ледяным, но на мгновение в нём мелькнула искра интереса. — И что ты предлагаешь, врачиха? — хрипло спросил он. — Ты хочешь сбежать?

— Нет! — выкрикнула я, подбирая слова между паникой и решимостью. — Но я не буду делать то, что ты говоришь, если это убьёт человека! Я здесь, чтобы спасать жизнь, а не подчиняться твоей прихоти!

Мы стояли друг против друга, напряжение висело в воздухе, как густой дым. Его руки ослабли, но взгляд остался властным, требовательным, почти невыносимым. Я глубоко вдохнула и взяла на себя контроль, делая точные движения, которые стабилизировали раненого.

Демид хмыкнул, ледяной взгляд не отводя от меня. — Ведь аварии и не было. Тебя изначально должны были привести сюда. — Его голос был тихим, но в нем сквозила сталь.

— Ты здесь, чтобы сделать то, что должна. И ты сделаешь.

— Как это «аварии не было»? — я выдохнула, стараясь не дать голосу дрогнуть. — Вы меня просто заманили сюда?

Демид не отвечал сразу. Он сделал шаг в сторону, а тень от его фигуры растянулась по комнате, словно ложась на раненого.

4

Я замерла с зажатым инструментом в руке. Тишина была такой, что я слышала собственный пульс в висках.

– Ты меня похитил… чтобы я спасла его? – голос мой дрожал, но внутри всё клокотало. – Вы специально всё подстроили?

Демид посмотрел прямо в глаза – хищно, пристально, будто хотел вывернуть меня наизнанку.

– Не "вы", – сказал он тихо. – Я.

Я резко вскинула голову.

– Значит, ты меня сюда заманил?! Скорая, водитель, эта дурацкая «авария»… всё – ложь?!

– Ложь, которая спасёт ему жизнь, – он кивнул на раненого.

– Без тебя он не протянет и часа.

Я обернулась на парня. Кожа у него была пепельной, губы посинели. Пот стекал по вискам, и он уже стонал в полузабытьи, тело вздрагивало в судорогах.

Я вцепилась в скальпель сильнее.

– А если я откажусь?

Демид медленно достал пистолет и положил его на стол рядом, у самого края, так что металл блеснул в тусклом свете лампы.

– Тогда последствие очевидно.

Я почувствовала, как в груди будто сжалась пустота. Но потом, против воли, во мне заговорил врач: холодный, собранный, привыкший к невозможному.

– Хорошо, – сказала я ровно, без истерики.

– Но если хочешь, чтобы он выжил, ты будешь слушать меня. Я здесь главная.

На лице Демида что-то дрогнуло. Его губы растянулись в полуухмылке.

– Смелая… – он качнул головой. – Ладно, врачиха. Твои правила. Но помни: одно неверное движение – и я забуду, что мне ты нужна.

Я выдохнула, будто сбросив с плеч невидимый груз, и склонилась над раненым.

– Марлю. Чистые руки. Свет сюда! – скомандовала я резко, как на операции.

Мужчины, что стояли в углу, переглянулись, но подчинились. Один достал из ящика бинты и спирт, другой направил фонарь. Я ощутила их взгляды –настороженные, тяжёлые.

Демид молчал, но не отходил ни на шаг, нависая за моей спиной. Я слышала его дыхание, чувствовала его напряжение. И, странно, где-то глубоко внутри щемило – непонятное чувство доверия, смешанное с опасностью.

Скальпель разрезал кожу, кровь пошла сильнее, но мои руки были твёрды. Я действовала на автомате: зажим, салфетка, отвод.

– Ты справишься? – его голос прозвучал прямо у моего уха, тихий, низкий, срывающийся.

Я не оторвала взгляда от раны.

– Я всегда справляюсь.

Он усмехнулся, и в этом смехе я уловила не только угрозу, но и уважение, почти восхищение. Его пальцы случайно коснулись моей руки, когда он поправлял фонарь, и от этого лёгкого прикосновения по коже пробежала дрожь.

Пуля блеснула в свете фонаря. Она сидела глубоко, рядом с артерией. Ошибка стоила бы жизни.

Я задержала дыхание и прошептала почти себе:

– Только не дёргайся…

Раненый застонал громче, тело его выгнулось от боли. Я крепче прижала его к столу локтем, вытаскивая пулю.

Кровь брызнула на перчатки. В комнате повисла мёртвая тишина.

В этот момент Демид схватил меня за плечо – крепко, как клещами.

– Ну?!

Я вырвала пулю и резко кинула её в металлический поддон. Звук металла о металл разнёсся эхом по комнате.

– Жив, – выдохнула я, зажимая рану и накладывая повязку.

– Но если ему не дать антибиотики и нормальный уход, он умрёт через два дня от заражения.

Демид отпустил моё плечо. Его пальцы оставили горячие следы на коже. Он смотрел на меня долго и пристально.

– Значит, тебе придётся остаться, – тихо сказал он.

Я вскинула голову.

– Что?!

Он усмехнулся, глаза сверкнули в полумраке.

– Ты думала, я отпущу тебя после этого?

5

Я застыла, слова Демида эхом отозвались в голове.

Остаться.

Значит, быть его пленницей.

Я заставила себя не выдать ни страха, ни ярости. Только сухо кивнула, будто приняла.

– Тогда дай мне хотя бы воду и стерильные простыни. Он не выдержит на этом столе.

Он махнул мужчинам в углу. Те зашевелились, отвлеклись.

Я почувствовала, как сердце бешено колотится: «момент настал».

Скальпель всё ещё был у меня в руке.

Когда один из громил вышел за водой, а другой полез в шкаф за простынями, за тонкой перегородкой послышались голоса.

– Я же говорил целиться именно в него! – голос резал пространство, дрожь от ярости буквально висела в воздухе. – А вы промахнулись… и убили другого мужика!

Слова ударили по комнате, будто холодный нож. Каждое сердце замерло, воздух сжался, а по моей коже побежали мурашки.

– Сорри…– выдавил второй, голос трясся, будто он сам ощущал ледяной холод смерти. – Не заметили, кто там рядом стоял…

Демид услышал, плечи дернулись, глаза сузились до узкой линии, а губы сжались в тонкую линию. Его гнев ощущался физически, как удар по груди, и по моей коже снова побежали дрожащие мурашки.

– Вы убили не того! – прогремел он, голос разрывал тишину. – Вы убили чужого!

Первый из них побледнел, глаза расширились, как у пойманной дичи. Второй опустил голову, пытаясь спрятаться от холодного взгляда босса.

Я похолодела. Перед глазами вспыхнула картина: утро, я иду на работу, мимо рынка. Там толпа, шум, крики. На асфальте лежит неподвижный мужчина. Его убили по ошибке, вместо настоящей цели.

Каждое слово, каждое движение Демида будто обжигало меня изнутри. Я понимала: эта ошибка сделала нас всех опасными — и меня тоже.

Я почувствовала, как будто земля уходит из-под ног. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно в ушах. Я была в полном шоке.

И именно в этот момент я заметила, как Демид напрягся. Он услышал всё. Его взгляд стал холодным, губы сжались. Он понимал масштаб промаха — убили чужого, а не того, кого планировали. Я же ощутила: я вижу его реакцию. Он злой, но в этот момент отвлечён на разбор ситуации.

Я поймала момент. В груди будто вспыхнуло ледяное решение. Сейчас или никогда.

Я шагнула назад, сделав вид, что хочу проверить фонарь. Демид взглянул на меня, его глаза вспыхнули:

– Ты что… – начал он, но я уже рванула в коридор.

Шаги за спиной, крики подчинённых. Он вскинул пистолет, но я была быстрее. Каждое движение точное, каждое дыхание – адреналин.

– Держи её! – раздался крик Демида, но я уже мчалась сквозь темноту.

Я спотыкалась, ударялась о стены, сердце выскакивало из груди, но инстинкт выживания взял верх. Каждое дыхание было острым, как лезвие, каждый шаг отдавался в висках гулким ударом.

Шаги за спиной усилились. Он догонял.

Я влетела в лес, ветки хлестали по лицу, корни прятались в тени, готовые споткнуть. Дождь лил как из ведра, превращая лес в скользкий, грязный лабиринт. Вода стекала по лицу, смешиваясь с слезами, волосы прилипали к коже. Я мчалась, ноги срывались на мокрых корнях, сердце колотилось бешено, дыхание срывалось.

Но шаги за спиной не замедлялись. Он догонял.

– Не уходи, врачиха! – раздался хриплый крик Демида, и его голос прорезал бурю. Я слышала его решимость, холод и… странное напряжение, которое одновременно пугало и манило.

Я перепрыгнула через поваленный ствол, но он оказался передо мной. Без предупреждения, без шанса, его руки обхватили меня полностью, как тисками. Меня невозможно было вырвать, и каждая попытка биться только крепче показывала его силу.

– Отпусти меня! – кричала я, кулаки бились о его грудь, слёзы смешивались с дождём.

– Ты должен меня отпустить!

Он не отступил, держал меня целиком, каждое движение ограничено его хваткой. Его взгляд был ледяным, но сквозь холод я уловила странное… восхищение. Сердце бешено стучало, страх переплетался с неясным притяжением.

– Ты слишком далеко зашла, чтобы просто уйти, – сказал он тихо, и голос его сквозил опасностью и тревожным уважением одновременно.

Я ударила кулаком по его груди ещё раз, но это лишь заставило его сжать меня крепче. Я чувствовала его силу, каждый мускул под руками, тепло его тела сквозь промокшую одежду, дыхание смешивалось с дождём.

– Я не твоя игрушка! – плакала я, ярость и отчаяние переполняли меня.

– Отпусти меня, Демид!

Он наклонил лицо так близко, что я ощущала его дыхание на своих губах. Держал меня целиком, неподвижно, почти собственным весом, и мир вокруг словно растворился: только дождь, крик, удары сердца… и он.

– Ты станешь тем, кто выживет, но не уйдёт без меня, – произнёс он, и в голосе звучала угроза, опасность… и непостижимое притяжение.

6

– Ты станешь тем, кто выживет, но не уйдёт без меня, – произнёс он, и в голосе звучала угроза, опасность… и непостижимое притяжение, от которого невозможно было отвести взгляд.

Я смотрела в его глаза, словно утонула в их глубине, захлёбываясь от дождя и собственных эмоций. В груди всё рвалось на части: желание убежать, крикнуть, сопротивляться… и вместе с этим непреодолимо тянуло к нему, к этой дикости, к этой силе, что держала меня, как якорь.

Сердце забилось в висках, дыхание сбилось, и мир вокруг стал приглушённым шумом дождя и ритмом собственных ощущений.

— Что ты имеешь в виду под «не уйдёшь без меня»? — голос дрожал, хотя я старалась скрыть это. — Ты говоришь это как угрозу… или уже приговор?

Он наклонился ближе, и его взгляд был пронзительным, словно пытался разложить меня на части и собрать заново.

— Я имею в виду ровно то, что сказал. Мы будем женаты — это и защита для тебя, и обязательство одновременно.

От этих слов по позвоночнику пробежал ледяной холод, а сердце ударило с новой силой.

— Жена? Ты действительно хочешь сказать, что оформил бы это всё… ради того, чтобы держать меня рядом?

— Не ради того, чтобы «держать». — Его шаг был твёрдым, дыхание тяжёлым, голос ровным и строгим. — Я предлагаю обмен: твоя безопасность — моя гарантия, твоя свобода — цену определю я. Бумага и печать — это не ритуал, это инструмент. Они защитят тебя и одновременно привяжут.

— А если я откажусь? — выдохнула я, пальцы сжимали скальпель, ладони потели, сердце бешено колотилось.

– Ты будешь моим мужем только на бумаге? – сорвалось с губ почти шёпотом, и я сама еле верила, что произнесла это.

Демид ухмыльнулся, наклоняясь так близко, что дыхание его касалось моей щеки, горячее и манящее.

– Нет, – низко, почти шёпотом ответил он. – Ты будешь выполнять все обязанности как моя жена.

Я вздрогнула. Его ладонь легла на мою шею, не больно, но властно, словно он уже обладал мной. Пальцы были горячими, и от прикосновения пробежала дрожь по всему телу.

— Значит, это… не просто бумага? – выдавила я, разглядывая его глаза в поисках хоть капли правды.

Он почти улыбнулся, и в этом взгляде проскользнула игра, опасная и сладкая одновременно.

– Ну что… боишься? Или тебе нравится, когда мы так близко?

Его взгляд скользил по моему лицу, задерживаясь на губах. Я едва дышала, ощущая, как во мне смешались ненависть, страх и что-то ещё – запретное, горько-сладкое, возбуждающее и опасное одновременно.

– Нет… отпусти меня… — выдохнула я, голос дрожал, ладони сжимали скальпель, но я не могла причинить ему боль. Совесть не позволяла использовать оружие даже ради самозащиты.

Он наклонился ещё ближе, дыхание жгло сильнее любой угрозы, слова растворялись в шуме дождя.

– У тебя есть выбор, – прошептал он, дыхание касалось моих губ, шепот приковывал меня к нему. – Останешься со мной… или лишишься всего, что тебе дорого.

Каждое движение его пальцев было одновременно опасным и манящим. Ветер рвал волосы, дождь стекал по лицу, а я ощущала, как каждая клетка тела дрожит от смеси страха и запретной тяги.

Контроль скользил сквозь пальцы, тело всё равно тянуло к нему, будто магнитом, притягивала сила, которую невозможно было отвергнуть.

– Я… – начала я, но слова застряли в горле, а сердце колотилось в унисон с его дыханием.

Демид наклонился ещё ближе, словно почувствовал колебание, рука мягко, но решительно скользнула по моему плечу.

– Я не спрашиваю, – сказал он тихо, голос был стальным и уверенным. – Я предлагаю. Ты можешь сопротивляться, но знаешь, что цена будет слишком высока.

Я замерла, мир сузился до его взгляда, его прикосновения и этого огня между нами. Дыхание сбилось, сердце стучало в висках, и я понимала: граница, которую я переступлю сейчас, уже не позволит вернуться назад.

7

Он стоял слишком близко. Слишком сильный. Слишком опасный. Его тело будто нависало надо мной, заслоняя собой весь мир. Его глаза прожигали меня насквозь, и я не могла отвести взгляд, словно попала в капкан, ловушку, в которую он заманил меня ещё тогда, когда сел за руль той проклятой скорой.

Его ладонь на моей шее не причиняла боли, но лишала дыхания свободы. Я ощущала тепло его кожи, и от этого предательская дрожь пробежала по телу.

– Ты понимаешь, врачиха, – его голос прозвучал низко, почти шёпотом, но каждая нота в нём была властной. – Теперь ты моя.

Я дёрнулась, но его хватка только усилилась.

– Нет! – мой голос сорвался, дрогнул, предал меня, но я не остановилась. – Я никогда не стану твоей женой! Ни на бумаге, ни… никак!

Он ухмыльнулся. Холодная, опасная усмешка исказила его губы, но в ней было что-то слишком уверенное, будто он уже знал, чем всё закончится.

– Громкие слова, – прошептал он, его дыхание обожгло мою щёку.

– Но ты уже сделала шаг туда, откуда нет пути назад. Ты спасла моего брата. Значит, связала свою жизнь с моей.

Я замерла. Слова ударили, как плеть. Его брат?.. Внутри всё сжалось в ледяной комок.

– Твой брат?.. – голос мой едва прорезал воздух.

– Да. – Его подбородок едва заметно качнулся в сторону дома, туда, где лежал раненый. – Ты думаешь, я позволю тебе уйти, когда твои руки – единственное, что держит его между жизнью и смертью?

Я сглотнула, пытаясь проглотить подступивший ком. Паника душила, но я не могла отвести взгляда от его глаз. Он снова придвинулся ближе, так что наши губы разделяло всего дыхание.

– Ты спрашивала про бумагу, – его голос был низким и жёстким, каждое слово будто прибивало меня к месту. – Так вот. Документы будут. Но это не формальность. Ты будешь женой не только на бумаге. Ты будешь моей – везде. Всегда.

Меня бросало то в жар, то в холод. Я чувствовала, как моё тело дрожит, и ненавидела себя за то, что эта дрожь была вызвана не только страхом.

– Это… это насилие, – выдохнула я, стиснув зубы.

Он усмехнулся. В его глазах вспыхнул хищный огонь, звериный, почти дикий.

– Нет. Это судьба.

Я задыхалась, как птица в клетке, бьющаяся о прутья, но где-то глубоко внутри зародилось другое чувство – страшное, непостижимое, болезненное притяжение.

– Ты… – слова застревали в горле, но я всё же нашла силы сказать: – Ты даже не знаешь моего имени.

На секунду его взгляд стал острее, лицо напряглось, словно он ждал этого. И тут он усмехнулся, но уже иначе — почти довольный собой.

– Знаю, – произнёс он низко.

– Офелия.

Я похолодела. Сердце замерло.

– Откуда?.. – голос дрогнул, как будто земля ушла из-под ног.

– Лейла, – он произнёс это имя спокойно, но в его тоне чувствовалась сталь. – Она рассказала мне всё, что нужно.

Я отпрянула, но он держал меня крепко. Лейла… моя коллега… та, что утром осталась в больнице. Предательство кольнуло сердце острее ножа.

– Значит, это всё… с самого начала?.. – шёпот сорвался сам, и слёзы жгли глаза, смешиваясь с дождём.

Он наклонился ближе, губы почти коснулись моих. Его шёпот пронзил меня сильнее грома:

– Ошибаешься, Офелия. Теперь всё решаю только я.

И в тот миг весь мир исчез – ни леса, ни дождя. Только он, его рука на моей шее, его дыхание и моё сердце, которое готово было вырваться из груди.

Я заставила себя выдавить слова, хотя голос предательски дрожал:

– Откуда ты знаешь о Лейле? Как ты с ней связан?

Мой вопрос прозвучал скорее как мольба, чем как вызов. Его глаза блеснули, и на миг мне показалось, что уголок его губ снова дрогнул в той самой холодной усмешке.

8

– Хватит, – его пальцы сжали мою шею чуть сильнее, но боли не было, только ощущение полной власти. – Ты суёшь нос туда, куда не надо. Всё узнаешь тогда, когда я решу. Не раньше.

– Нет! – я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он прижал меня ближе, и моё дыхание сбилось. – Я имею право знать!

– Ты имеешь право только на то, что я решу дать, – произнёс он глухо, каждое слово будто вбивалось в меня, как гвоздь. – И сейчас твоё право – молчать и идти со мной.

Его ладонь резко соскользнула вниз, и он схватил меня за руку так, что суставы хрустнули. Я дёрнулась, но хватка была железной, без единого шанса на сопротивление.

– Пусти… – прошептала я, но он словно и не услышал.

– Нам нужно вернуться в дом, – сказал Демид спокойно, так, будто только что не держал меня за горло. – Там идёт время. И если ты действительно врач, ты не станешь его тратить на глупые вопросы.

Моё сердце гулко билось в груди, в висках стучала кровь. Я понимала: если сейчас не пойду – он потащит меня силой.

Я смотрела на него снизу вверх, пытаясь найти хоть малейшую трещину в его уверенности. Но он был камнем. Монолитом. И всё, что я видела в его взгляде, – это хищная решимость.

– Лейла… – выдохнула я, не в силах остановиться. – Она подставила меня,да?

Он на секунду задержал взгляд на моих глазах, и в них промелькнуло что-то странное – не насмешка и не гнев, а скорее тень воспоминания.

– Я сказал: позже, – его голос стал низким, почти хриплым.

И он дёрнул меня за руку, направляя обратно к дому.

Я споткнулась на скользкой земле, но он не дал мне упасть – удержал, резко притянув к себе. На миг я оказалась прижата к его груди, почувствовала биение его сердца – сильное, ровное, уверенное.

– Слушай внимательно, Офелия, – прошипел он у самого уха. – Чем больше ты хочешь знать, тем сильнее затягиваешь петлю на собственной шее.

Я вырвала руку из его пальцев и резко выдохнула, словно только что всплыла из-под воды.

– Отпусти меня, я пойду сама, – повторила я, заставляя голос звучать твёрже, чем чувствовала себя на самом деле.

Он окинул меня взглядом – медленным, тяжёлым, от которого мурашки побежали по коже.

– Иди, – процедил он сквозь зубы. – Но не обольщайся, Офелия. Куда ты пойдёшь – решаю только я.

Слова вонзились в меня, как иглы, но я молча двинулась в дом.

Там пахло кровью, потом и железом. Раненый парень на столе уже дышал ровнее. Его лицо было бледным, но не таким смертельно белым, как раньше. Я проверила пульс — стабильный. Чуть дрожащие пальцы наконец расслабились.

– Он держится, – выдохнула я. – Если не будет осложнений, выживет.

– Отлично, – рядом раздался низкий голос Демида. Он шагнул ближе, и я ощутила, как будто стена сомкнулась за моей спиной. – Значит, здесь нам больше делать нечего. Собирайся. Мы едем.

– Куда? – я обернулась к нему, стараясь не отступить.

– Ко мне домой, – жёстко отрезал он. – Там ты будешь под присмотром. Сюда вернёмся, когда будет нужно.

– Я… – я хотела возразить, но его глаза сверкнули так холодно, что слова застряли в горле.

– Хватит, врачиха, – рявкнул он, и мне показалось, что стены задрожали от его голоса. – Ты здесь не командуешь.

Через несколько минут мы уже сидели в машине. Дождь барабанил по крыше, дворники скрипели, стирая с лобового стекла потоки воды. Салон был пропитан запахом мокрой земли и чего-то резкого – пороха, наверное.

Демид вёл машину так, будто бросал ей вызов. Его руки сжимали руль сильно, костяшки пальцев побелели. Фары выхватывали из темноты куски дороги, чёрные силуэты деревьев и блеск луж.

Я украдкой посмотрела на него. Каменное лицо, напряжённая линия челюсти. Этот человек будто создан из железа и ярости.

– Как он получил ранение? – тихо спросила я, не выдержав тишины.

– Пуля, – бросил Демид коротко, не повернув головы.

– Но как?.. – я на секунду колебалась, но всё же договорила: – Перестрелка?

Он усмехнулся – резко, хищно, так что внутри похолодело.

– Тебе отчёт, что ли, нужен? Вышли – нас встретили. Началась стрельба. Его задело. Всё.

Я сжала руки на коленях, ногти впились в кожу.

– Для вас это «всё», а для меня – нет. Я должна знать, в каком мире оказалась.

Он резко повернул голову ко мне, и его взгляд в темноте был как выстрел.

– Ты уже в нём, Офелия. – Его голос был низким, хриплым, с металлом. – И если не заткнёшься, пожалеешь, что вообще рот открыла.

9

Машина резко свернула с трассы, колёса взревели по гравию. Дождь сыпал, как из ведра, сквозь мутное стекло впереди вырастал силуэт огромного дома.

Когда мы въехали во двор, сердце заколотилось сильнее.

– Вылезай, – коротко бросил Демид, заглушив мотор. Его голос был таким же тяжёлым, как ночь вокруг.

Я открыла дверь – и дождь тут же ударил в лицо ледяными плетьми. Дом нависал надо мной, как приговор. Только на втором этаже горела тусклая лампа, будто кто-то ждал нас.

Демид обошёл машину, резко распахнул мою дверь и схватил за руку. Его пальцы были как стальные кандалы.

– Сама могу идти! – рванулась я, но он даже не удостоил взглядом.

– Тебя никто не спрашивает, – отрезал он.

Мы вошли внутрь. Коридоры тонули в полумраке. Где-то внизу гулко перекликались мужские голоса, пахло табаком, железом и чем-то пряным, чужим. Я спотыкалась на лестнице, но Демид тащил меня уверенно, не замедляя шага.

На втором этаже было тихо, почти гробово. Он толкнул одну из дверей, и она ударилась о стену. Комната встретила нас холодом: широкая кровать с тёмным покрывалом, массивный шкаф, высокое окно, по которому стекали капли дождя.

– Здесь ты будешь, – бросил он, втолкнув меня внутрь.

Я повернулась к нему, стиснув кулаки.

– И что теперь? Запрёшь меня, как пленницу?

Он шагнул ближе, и его тень накрыла меня с головой.

– Ты и есть пленница, врачиха, – его голос прозвучал хрипло, без капли сомнения.

Он вытянул руку и медленно, нарочито нежно провёл ладонью по моей щеке. Его пальцы были тёплыми, движение – мягким, почти ласковым, но в этой «ласке» не было ни капли тепла. Это было насмешкой. Игрой. Демид смотрел в глаза и усмехался уголком губ, словно проверяя, как глубоко я позволю ему вторгнуться.

У меня внутри всё сжалось. Хотелось ударить, закричать, но тело словно окаменело. Я чувствовала его прикосновение до дрожи – чужое, тягостное, холодное в своей притворной заботе.

– Только не решётки держат тебя здесь, – продолжил он, убирая руку, будто отпустив меня из этой «игры». – А я.

Я почувствовала, как дыхание сбилось.

Он уже собирался выйти, но вдруг остановился, словно что-то вспомнил. Повернулся – и в его взгляде промелькнула хищная усмешка.

– Завтра утром познакомлю тебя со своей семьёй. – Его голос был ледяным, но каждое слово скользнуло по коже, как нож. – И запомни: рот держи на замке. Если хоть намекнёшь матери или остальным, что ты здесь не по своей воле, пожалеешь.

Я взвела голову, злость перебила страх.

– Я должна сообщить всё своему отцу! – выдохнула я, и голос дрогнул, но я не опустила глаз.

Он сунул руку в карман и достал мой телефон. Сердце ухнуло вниз.

– Думаешь, я дам тебе возможность настучать? – его усмешка была острой, как лезвие. – Нет, Офелия. Я сам напишу твоему отцу.

Он разблокировал экран уверенными движениями, будто делал это сотни раз. В два касания открыл мессенджер, нашёл чат и повернул экран ко мне.

– Ну? Что написать? Чтобы папочка спал спокойно? – голос его был низкий, давящий, и в нём сквозила опасная насмешка.

Я сглотнула, губы пересохли.

– Напиши… что я уехала к матери, – выдохнула я, едва держась.

Тишина в комнате звенела. Демид замер, прищурился. Его взгляд стал ледяным, челюсть напряглась.

– К матери? – он произнёс это так тихо, что по коже пробежали мурашки. Потом хрипло рассмеялся и шагнул ко мне ближе, так близко, что я почувствовала жар его дыхания. – Ты решила меня за идиота держать?

Я отшатнулась, спина уткнулась в холодную стену.

– Я просто… – слова застряли в горле.

Он резко склонился ко мне, глаза сверкнули хищным блеском.

– Я знаю, что твоей матери нет в живых. – Каждое слово резануло, как удар. – Так что хватит играть со мной.

Воздух в лёгких обжёг, я задыхалась.

– Откуда ты… знаешь?..

– Я знаю о тебе больше, чем тебе хочется, врачиха, – прошипел он, и в голосе был металл. – И если хочешь, чтобы твоему отцу не пришлось узнать обо мне то, что убьёт его покой, – будешь слушаться.

Он быстро набрал сообщение: «Папа, всё хорошо. Я уехала по работе, скоро выйду на связь». И нажал «отправить».

– Вот так, – бросил он и швырнул телефон на кровать. – Без твоего дешёвого вранья.

Демид задержал на мне взгляд ещё несколько секунд – тяжёлый, прожигающий. Потом резко развернулся и вышел, дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. Я вздрогнула от этого звука – он прозвучал как приговор.

Но тишины не наступило. Почти сразу в коридоре послышались шаги – тяжёлые, уверенные. Скрипнула половица. Затем другая. И в следующее мгновение перед дверью моей комнаты остановились двое мужчин.

Я сжалась, прижимая руки к груди. Слышно было, как они переговариваются между собой – негромко, но достаточно ясно, чтобы каждое слово вонзалось мне в сознание.

– Демид сказал – глаз с неё не спускать, – голос тянулся лениво, но в нём сквозила насмешка. – А то ещё вздумает сбежать.

– Да куда она денется? – отозвался грубый, низкий голос – Завтра всё равно свадьба. Хоть в окно сиганёт – всё одно в подвенечное платье попадёт.

10

Я похолодела. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что боль отозвалась в висках.

Свадьба. Завтра.

Слово эхом пронеслось в голове, вытеснив всё остальное. Завтра – значит, у меня не будет ни времени, ни шанса.

Я шагнула к двери, почти не осознавая, что делаю.

– Что вы сказали? – сорвалось с моих губ, голос дрогнул, но я всё же заговорила.

За дверью раздался тихий смешок.

– То, что слышала, – ответил первый. – Завтра ты уже будешь женой. Хочешь ты того или нет.

Я отступила назад, словно меня ударили. Воздух в лёгкие не шёл, горло сжало. И вдруг что-то внутри сорвалось.

– Нет! – закричала я, ударяя ладонью по двери так, что костяшки обожгло болью. – Немедленно позовите его! Пусть сам придёт и скажет это мне в лицо!

Мой голос сорвался на крик, истеричный, надтреснутый, но я не могла остановиться.

– Слышите?! Пусть Демид придёт! Пусть скажет сам! Я не вещь, не кукла! Я не выйду за него! Никогда!

Тишина за дверью была короткой, но гнетущей. Затем один из охранников усмехнулся:

– Орать можешь сколько угодно, красавица.

– Демид всё знает, – добавил второй холодно. – И придёт только тогда, когда сам захочет.

Я забилась в дверь, стуча кулаками, ногами, голос надрывался, превращался в крик отчаяния:

– Пусть придёт! Немедленно! Я требую! Слышите?!

Слёзы обжигали глаза, дыхание рвалось, в груди всё сжималось в судороге. Я понимала, что кричу в пустоту, что для них мои слова – ничто. Но остановиться не могла.

Дверь с тихим щелчком распахнулась – и на пороге появилась женщина. Высокая, с прямой спиной, волосы собраны в тугой узел, ни одной выбившейся пряди. В ней было что-то незыблемое, словно сама эта громада дома держалась на её плечах. Её глаза – серые, холодные – скользнули по комнате, зацепились за меня.

– Что здесь за шум? – её голос звучал мягко, почти певуче, но в этой мягкости слышался металл, угроза, от которой мороз пробежал по коже.

Мужчины у двери вытянулись, будто струны. Один торопливо пробормотал:

– Всё в порядке, Маргарита Сергеевна…

Она лениво подняла руку, и этого было достаточно, чтобы они тут же замолкли. В её жесте чувствовалась привычка к власти: слово здесь принадлежало только ей.

Её взгляд вернулся ко мне – медленный, пронзающий. Она разглядывала, словно вещь, выставленную на торг, и решала, стоит ли она её внимания.

– Позовите Демида, – вырвалось у меня, и голос предательски дрогнул, но я сделала шаг вперёд, стараясь не опустить глаз. – Мне нужно, чтобы он пришёл. Сейчас.

Женщина чуть склонила голову набок. Лёгкая усмешка коснулась её губ –тонкая, холодная, без тени доброты.

– Ты, значит, зовёшь моего сына? – протянула она.

– Сама. Среди ночи.

Она сделала шаг в комнату, и воздух будто стал тяжелее.

– Ты даже не представляешь, девочка, что значат такие слова в этом доме. – В её голосе впервые прозвучала грубая нота.

– Но раз уж ты решилась.

Я прижала ладони к груди, чувствуя, как сердце колотится.

– Пусть он придёт. Я не уйду отсюда, пока он не появится.

Она засмеялась коротко и сухо, как хлыстом ударила воздух.

– Вот как? Сидишь в моей комнате, топаешь ножкой и требуешь моего сына? – Её усмешка стала жёстче.

– Смелая. Или глупая.

Она резко обернулась к охранникам.

– Немедленно приведите Демида. – И добавила, почти рыча: – Скажите, что его требуют.

Один из них скривился, но кивнул и вышел.

А женщина осталась. Она подошла ближе, так близко, что я почувствовала запах её духов – резкий, терпкий, душный. Она чуть склонилась ко мне, и её глаза блеснули, как у хищника.

Она наклонилась так близко, что я почувствовала её дыхание на щеке – сухое, резкое, словно ледяной ветер из подвала.

– Вот что мне интересно, девочка… – голос был мягким, почти певучим, но каждая нота звенела угрозой. – Что ты здесь делаешь? Зачем забрела в мой дом?

Её глаза, холодные, как сталь, пронзали меня насквозь. Она изучала каждое движение, каждый вздох, словно хотела вытащить суть прямо из моей кожи.

11

– Мой сын не приводит людей просто так, – добавила она, шаг за шагом приближаясь. – Значит, есть причина. Он что-то видит в тебе. Но что именно?

Я сглотнула, но не опустила взгляд. Сердце бешено стучало, в груди словно застрял комок, дыхание учащалось.

– Пусть придёт Демид, – выдохнула я, стараясь держать голос ровным. – Я отвечу только ему.

Маргарита Сергеевна усмехнулась – холодной улыбкой, ледяной, как лезвие ножа.

– Только ему? – протянула она, растягивая слова, словно смакуя каждую. – А ты смелая, раз решила выбирать, кому отвечать.

Она медленно прошлась по комнате, шагая как тень. Останавливалась у кровати, у стола, поглаживая взглядом вещи, будто хотела понять, кто я и зачем мне вообще сюда забрести.

Её взгляд снова упал на меня. Он был пронзительным, безжалостным – я почувствовала, как кровь стыла в жилах.

В этот момент раздались шаги в коридоре. Дверь приоткрылась, и в проёме появился Демид. Его глаза сразу нашли мои.

Женщина, не оборачиваясь, тихо произнесла, почти шёпотом, но так, что слова ударили по мне, как сталь:

– Вот и узнаем у него, зачем ты здесь.

Демид вошёл в комнату, шаги его были тяжёлыми, но уверенными, как удары сердца в груди. Его взгляд сразу нашёл мой – тёмный, пронизывающий, как ночь за окном. Он остановился в дверях, на мгновение задержал глаза на матери, и в воздухе словно запахло грозой.

– Оставь нас, – его голос прозвучал глухо, но в нём было что-то такое, что даже его мать чуть приподняла бровь.

Она медленно повернулась к нему, и их взгляды столкнулись, будто два клинка. Несколько секунд тянулись, как вечность. Потом она усмехнулась, хищно и холодно, бросив в мою сторону короткий, оценивающий взгляд.

– Как скажешь, сын, – протянула она, и её тон был одновременно уступчивым и предупреждающим.

Она вышла, оставив после себя резкий запах духов и ощущение, будто комната стала теснее. Дверь захлопнулась, и мы остались вдвоём.

Я вцепилась ногтями в ладонь так сильно, что кожа вспоролася, и осталась красная полоса.

Внутри всё бурлило: страх, злость, отчаяние. Но сильнее всего было чувство, что меня загоняют в угол, не оставляя воздуха.

– Завтра свадьба, – тихо сказал Демид, шагнув ближе. Его голос был низким, почти ласковым, но в этой «ласке» звенела угроза. – Ты готова?

Я резко подняла голову, встретила его взгляд. Горло сжало, но слова сами вырвались:

– Нет! Я не готова! Завтра?! Почему так? Зачем спешить?

Он нахмурился, уголок губ дёрнулся в злой усмешке.

– Потому что так надо.

– Нет! – перебила я, голос сорвался, стал звонким, отчаянным. – Ты понимаешь, что это для меня не просто свадьба?! Ты хочешь превратить мою жизнь в клетку, надеть на меня цепь, и назвать это браком?!

Демид шагнул ближе, настолько, что я почувствовала жар его тела, запах кожи и чего-то резкого, металлического. Он наклонился, почти касаясь губами моего уха.

– Ты думаешь, это клетка? – прошептал он. – А я думаю, что это твоё спасение.

Я сжала кулаки, силясь не отшатнуться, но внутри всё тряслось.

– Спасение? – горько усмехнулась я. – От чего? От самой себя? Или от тебя?

Наши взгляды столкнулись, и между нами повисло напряжение, такое густое, что воздух будто можно было резать ножом.

– Завтра ты будешь моей женой, – сказал он тихо, но так, что в голосе звучал приговор. – Хочешь ты того или нет.

Я почувствовала, как сердце сорвалось в бешеный ритм. Бить его женой – для меня было не просто страшно. Это было унизительно, обидно до боли, как будто меня ломали, стирали моё «я».

– Это самое страшное, – выдохнула я, и голос дрогнул. – Быть твоей женой для меня не спасение.

Я резко подняла руку, намереваясь ударить его по лицу, вложив в этот жест всю боль и отчаяние. Но Демид оказался быстрее: его пальцы жёстко перехватили моё запястье, сжали так, что кожа побелела. В следующее мгновение он толкнул меня на кровать – не сильно, но достаточно, чтобы лишить равновесия и показать, кто здесь сильнее.

Демид навис надо мной, его взгляд стал ещё более пронизывающим, изучающим, как будто хотел прочитать все мои мысли, все страхи. Я зажмурилась, ощущая, как дыхание его пахнет чем-то холодным, металлическим, смешанным с запахом кожи. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах от моего.

– Ты совсем не умеешь слушаться, – тихо произнёс он, голос низкий, насыщенный и опасный. – Всё время истерики…

Он медленно наклонился ближе, губы словно хотели коснуться моих, но внезапно остановились в считанных миллиметрах. Я почувствовала жар от его тела, давление его силы.

12

– Но знаешь что? – прошептал он почти шёпотом, и в этом шёпоте звучала угроза, смешанная с холодной решимостью. – Это был последний твой выкидон.

Он отступил, оставив после себя напряжённый воздух и дрожь в груди. Я открыла глаза, сердце бешено колотилось, внутри всё дрожало от смеси страха и злости. Демид сделал шаг назад, но взгляд его оставался пронзительным, словно пытался сломать меня одним лишь взглядом.

Он стоял надо мной, будто хищник, загнавший добычу в угол, и просто смотрел. Его взгляд прожигал, вытягивал силы, лишал воздуха. Казалось, даже стены сдвинулись ближе, давя на меня его тенью.

– Думаешь, криками и истериками ты что-то изменишь? – его голос был низким, глухим, и в этой тишине звучал особенно угрожающе. – Завтра… всё это закончится.

Я резко поднялась на локтях, едва не сорвав дыхание. В груди всё кипело — ярость, отчаяние, страх, но я уцепилась за слова, как за оружие.

– Ты можешь заставить меня надеть кольцо, – хрипло бросила я, глядя ему прямо в глаза, – но ты никогда не сделаешь меня своей женой по-настоящему. Никогда.

Его лицо на секунду будто окаменело. Потом уголок губ дёрнулся, выдав злую усмешку. Он провёл ладонью по щеке, словно проверяя, не сорвётся ли сейчас.

– Ошибаешься, Офелия, –прошипел он, наклоняясь так близко, что горячее дыхание обожгло мою кожу. – Ты принадлежишь мне, даже если сама упорно в это не веришь.

Сердце заколотилось так яростно, что я боялась – он услышит. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, и прошептала сквозь зубы:

– Ты чудовище.

Его глаза вспыхнули. На мгновение мне показалось, что он ударит – но вместо этого Демид резко схватил меня за подбородок, сжал так, что стало больно, и заставил поднять голову.

– Может быть, – тихо, почти ласково сказал он, и в этой «ласке» было больше угрозы, чем в крике. – Но это чудовище спасёт тебя от всего. Даже от тебя самой.

Он медленно отпустил моё лицо, но прикосновение ещё горело на коже, как клеймо.

– Завтра всё решится, – его голос стал глухим, будто приговор. – И пути назад у тебя больше нет.

Я резко оттолкнулась, отступая к изголовью кровати. Слёзы резали глаза, но я не позволила им упасть.

– Запомни, – прошептала я, и голос дрожал, но в нём был вызов. – Я никогда не буду твоей добровольно.

Между нами повисла тишина, такая тяжёлая, что слышно было, как стучит кровь в висках. Его взгляд стал ещё мрачнее, ещё опаснее. Но в глубине этих тёмных глаз мелькнуло что-то другое – будто мои слова не только разозлили, но и разожгли в нём какую-то жадную страсть.

Он резко выпрямился, шагнул к двери. На секунду задержался, не оборачиваясь.

– Посмотрим, – бросил он хрипло и вышел, захлопнув дверь так, что стёкла в раме дрогнули.

Демид уже держал руку на дверной ручке, но словно передумал уходить. Медленно повернулся ко мне. Его взгляд – тёмный, тяжёлый, как свинец – прожигал насквозь.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал он тихо, но так, что в его голосе не оставалось ни намёка на заботу. Это был приказ, холодный и окончательный.

– Завтра будет длинный день.

Я вскинула на него глаза, сердце сбилось с ритма.

Его губы тронула едва заметная усмешка.

– Утром поедешь выбирать платье. – Он произнёс это спокойно, почти лениво, будто обсуждал деловую встречу, а не моё будущее. – Хочу, чтобы всё выглядело безупречно.

Слово «платье» ударило по мне, как пощёчина. Я резко шагнула вперёд, голос сорвался:

– Я не собираюсь ничего выбирать! Слышишь?!

Демид нахмурился, но не вспыхнул, как я ожидала. Напротив – его спокойствие оказалось страшнее ярости.

– Ты сделаешь то, что нужно, – произнёс он глухо. – У тебя нет выбора.

Я уже хотела броситься к нему, когда заметила в его руках мой паспорт. Сердце ухнуло в пятки.

– Что это?.. – голос дрогнул, сорвался на шёпот.

Он чуть приподнял документ, словно демонстрируя добычу.

– Документы. Без них брак не заключить. С ними – всё по закону.

13

– Ты… ты забрал их?! – я рванулась вперёд, грудь сжала острая боль – сердце билось так яростно, что готово было вырваться наружу. Но он даже не двинулся. Его взгляд – холодный, тяжёлый, как лёд – врезался прямо в меня. Один шаг навстречу, и воздух будто отпрянул, оставив меня дрожать на месте.

– Я взял своё, – слова сорвались с его губ сухо, будто приговор. – Всё должно быть официально.

– Ты не имеешь права! – выдохнула я, и пальцы предательски сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, но это не давало опоры.

Его усмешка скользнула по лицу – резкая, обжигающая. Уголок губ чуть дёрнулся, и в глазах мелькнула опасная искра.

– У меня есть все права, Офелия, – голос стал ниже, глухим, почти рычащим.

Он медленно спрятал документы во внутренний карман пиджака. Движение было неторопливым, демонстративным, будто он не бумаги прячет – меня саму. Кожаная обложка глухо хрустнула, и этот звук прозвенел, как замок на клетке.

Я шагнула к нему, но ноги подкосились, и я вцепилась в край кровати, чтобы не упасть.

– Спи, – сказал он. Его глаза задержались на мне чуть дольше, чем нужно. Взгляд прошёлся по лицу, по плечам, будто ощупывал. – Утром познакомлю тебя с отцом и тётей. С матерью ты уже встретилась. Этого пока достаточно.

Слова резанули сильнее, чем удар. Я сжала зубы так, что скулы заныли.

– Ты сводишь меня с ума… – губы сами шепнули это, почти беззвучно.

Он застыл в дверях. Усмешка скользнула по его лицу – едва заметная, но я почувствовала её кожей.

– Нет, Офелия, – его голос прозвучал жёстко, будто лезвие. – Я превращаю тебя в мою жену.

Дверь захлопнулась. В комнате дрогнули стёкла, и тишина повалилась тяжёлым грузом. Я сидела, прижимая ладони к коленям, чувствуя, как тело бьёт мелкая дрожь. Сердце колотилось так сильно, что кровь шумела в ушах.

***

Утро пахло не свежестью, а холодным приговором. Лучи солнца резали глаза сквозь шторы, и я зажмурилась, уткнувшись в подушку. Тело всё ещё было напряжено, будто я и не спала.

Дверь тихо скрипнула, и я почувствовала, как холодок пробежал по коже.

Демид вошёл так, будто ночь ему и не понадобилась. Рубашка чуть расстёгнута, волосы растрёпаны, но шаги его – тяжёлые, уверенные.

– Вставай, – сказал он коротко, и голос звучал как приказ.

Я села, прикрываясь одеялом, и только потом заметила, что руки дрожат.

Мы спускались по лестнице. Под ногами мягко пружинил ковёр, но я чувствовала каждый шаг, будто ступала по камню. Рука Демида легла мне на локоть – лёгкое движение, но хватка его была крепкой, как сталь. От прикосновения кожа вспыхнула, и я невольно попробовала вырваться, но он только сильнее сжал.

Внизу, за длинным столом, уже сидели.

Маргарита Сергеевна встретила меня холодным взглядом – её пальцы неторопливо постукивали по фарфоровой чашке. Рядом мужчина с седеющими волосами держал руку на подлокотнике кресла. Его взгляд сразу придавил меня к месту.

Чуть дальше сидела женщина постарше – её тонкие пальцы перебирали цепочку на шее, а глаза внимательно следили за мной.

– Доброе утро, – произнесла Маргарита. Голос её был ровный, ледяной. – Садись.

Демид подтолкнул меня чуть сильнее, и я едва не потеряла равновесие. Села на самый край стула, пальцы тут же вцепились в ткань платья, как в спасение.

– Это она? – голос мужчины был глухим, вибрирующим, словно камень обрушился на пол.

– Она, – спокойно сказал Демид, положив ладонь на спинку моего стула. Его пальцы скользнули чуть ниже, едва касаясь моего плеча.

Жест выглядел, как поддержка. Но я чувствовала в нём другое – печать.

Незнакомка медленно повернула голову набок, и её пальцы, перебиравшие цепочку, остановились, будто в этом движении застыла вся её внимательность.

– Как тебя зовут, девочка?

Я сглотнула, пересохшее горло не хотело выдавать ни звука.

– Офелия, – наконец выдохнула.

– Хм… – отец Демида медленно кивнул, его тяжёлый взгляд будто вдавливал меня в спинку стула.

– Ты уверен в своём решении, Демид?

Я почувствовала, как дыхание перехватило. Ладонь Демида осталась на спинке стула, горячая, тяжёлая. Она будто придавливала меня к месту.

И от этого воздуха стало ещё меньше.

– Уверен.

Его отец нахмурился, пальцы его медленно сжались на подлокотнике кресла, и тишина в столовой натянулась, как струна.

– Для меня это странно… и неправильно, – наконец произнёс он, глухо.

Маргарита Сергеевна чуть приподняла подбородок, её взгляд метнулся к нему – резкий, колючий.

– Почему? – спросила она холодно, но в голосе прозвучала тень любопытства.

Я почувствовала, как все взгляды собрались во мне узлом. Сердце забилось так громко, что я едва слышала его ответ.

– Потому что Демид только недавно расстался с Лейлой, – отец произнёс это спокойно, но слова его врезались в воздух, будто лезвие. – И теперь он уже привёл сюда другую девушку.

14

Воцарилась гробовая тишина. Маргарита прищурилась, губы её дрогнули в почти невидимой усмешке.

А я… я похолодела, словно ведро ледяной воды вылили на голову.

Демид не дрогнул. Он спокойно встретил взгляд отца, его ладонь всё ещё лежала на спинке моего стула, удерживая меня, словно нежно, но властно.

– Моё прошлое больше не имеет значения, – сказал он твёрдо. – Важно только настоящее.

Он наклонился ко мне, и тепло его дыхания застряло в горле. Его пальцы соскользнули со спинки стула и легли на моё плечо — теперь не с силой, а с удивительной лёгкой нежностью, которая заставила сердце дрогнуть.

– Потому что я люблю её, – его голос стал мягче, но в нём была железная уверенность. – С первого взгляда. С того самого дня, когда увидел её.

Я вздрогнула. Сердце словно рванулось в груди, глаза сами метнулись на него. Любовь? В этой холодной тишине слова звучали слишком громко, слишком настоящими. И Демид смотрел на меня так, будто между нами была невидимая нить, тонкая, но прочная, связывающая наши сердца.

– Любовь? – отец нахмурился, пальцы медленно сжались на подлокотнике. – Ты серьёзен?

– Более чем, – сказал Демид, не отводя взгляда. Его рука скользнула с моего плеча на мою кисть, и я ощутила, как его пальцы переплетаются с моими. – Я встретил женщину, с которой хочу прожить жизнь.

Маргарита изогнула губы в холодной усмешке, Лидия слегка приподняла бровь. Но меня уже ничего не волновало — лишь тепло, что исходило от его руки, тихий огонь, разгорающийся в груди.

– Быстро же вспыхнуло это чувство… – протянула Маргарита, лениво бросая яд. – Столь поспешная замена.

– Это не замена, – резко сказал Демид, глядя прямо в мои глаза. – Это судьба.

Я почувствовала, как все взгляды вонзаются в меня, требуя подтверждения. Горло сжалось, но я подняла глаза и кивнула, позволяя ему держать меня за руку.

– Да… – голос дрожал, но я старалась улыбнуться. – У нас всё началось именно так. С первого взгляда.

Демид слегка сжал мою кисть и склонился ближе, и в этот миг весь мир исчез: лишь мы вдвоём. Его глаза заглянули мне в душу, а губы дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке.

– Никто не сможет разделить нас, – прошептал он, и я почувствовала, как в этом шепоте звучит обещание, тепло и сила одновременно.

***

После ужина воздух в доме стал ещё тяжелее. Казалось, стены сами впитывали в себя каждое слово, каждое движение. Маргарита поднялась первой, её стул тихо заскрипел по паркету. Она бросила на меня взгляд — быстрый, оценивающий, словно я была невестой на витрине.

– Пора, – сказала она холодно, не задавая вопросов. – У нас мало времени.

Рядом поднялась женщина, что всё это время молча наблюдала за мной. Теперь я услышала её имя: Лидия. Её движения были плавные, отточенные, а глаза – внимательные, слишком проницательные.

– Едем, – произнесла она тихо, но так, что возражать было бессмысленно.

Через полчаса я уже сидела в машине между ними двумя. Шум города за окнами звучал далёкой музыкой, а внутри меня всё дрожало. Я не понимала, как оказалась здесь, как всё так быстро завертелось. Вчера я ещё верила, что могу сопротивляться… а сегодня меня везли покупать платье для свадьбы, которую назначили без моего согласия.

Салон был роскошным, пах парфюмом и дорогой тканью. Манекены в белых нарядах стояли вдоль стен, и каждый из них казался насмешкой надо мной. Маргарита с холодной практичностью указывала на модели, Лидия касалась тканей, проверяя их пальцами, словно от её выбора зависело будущее.

Я стояла перед зеркалом, в белом платье, и не узнавала себя. Тонкая ткань обнимала тело, кружево холодило кожу. Я хотела сорвать его, убежать, но ноги не слушались.

– Подойдёт, – произнесла Маргарита. – Смотрится… достаточно достойно.

***

Мы вернулись, когда солнце клонилось к закату. Дом окутала тишина, но в ней чувствовалась скрытая суета. Я узнала, что роспись назначена здесь, в доме, словно в клетке, где даже праздник превращался в приговор.

Меня отвели в комнату, и я осталась одна. Сидела у окна, в белом платье, и слёзы катились по щекам. Пальцы сжимали подол, сердце колотилось так, что я боялась — оно разорвёт ткань.

Я не хотела этого. Не хотела быть игрушкой в чужих руках. Но выбора не оставили.

Дверь тихо скрипнула. Я вздрогнула.

Вошёл Демид. На нём был тёмный костюм, и он выглядел слишком спокойно для того, что должно было произойти. В руках он держал маленькую коробочку.

Я вскочила, вытирая слёзы, но они тут же вновь выступили.

– Что тебе нужно? – мой голос дрожал, но в нём была злость.

Он закрыл за собой дверь и подошёл ближе.

– Это тебе, – произнёс он низко и открыл коробочку.

На бархатной подушечке лежало кольцо. Холодное золото и камень, который вспыхнул при свете лампы.

Я смотрела на него, и внутри всё сжималось.

– Зачем? – прошептала я.

Он поднял глаза. В них было то же самое, что всегда – сталь, уверенность, тьма. Но на миг в этой тьме мелькнула искра.

– Потому что ты моя жена, – тихо сказал он.

Он взял мою руку и, не спрашивая, надел кольцо на палец. Металл холодом врезался в кожу, словно клеймо.

Я закрыла глаза, и слёзы потекли ещё сильнее.

А он только крепче сжал мою руку.

15

Я всхлипнула, поднимаясь с кровати. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас вырвется наружу. Слёзы жгли щеки, руки дрожали, подол платья сжимался в ладонях. Кажется, весь мир сузился до одного дыхания – его.

– Давай я помогу застегнуть платье, – произнёс Демид тихо, но с непреклонной властью.

Я кивнула, не смея сопротивляться. Он подошёл сзади. Его руки скользнули по моей спине, застёгивая платье. Я почувствовала, как дрожь пробежала по позвоночнику, и слёзы вновь нахлынули.

– Демид…

– Что? – его голос был тихим, ровным, но каждый звук словно отрезал воздух вокруг.

– Ты ведь понимаешь… что я тебя никогда не полюблю… – слова сорвались с моих губ едва слышно.

Он замер, и на мгновение комната будто замерла вместе с ним. Его пальцы продолжали застёгивать платье, не отвечая, а молчание стало громче любых слов.

– Ты же понимаешь, что женишься на женщине, которую не любишь, – прошептала я, сжимая подол платья, пытаясь заглушить дрожь в теле. – Как ты можешь так поступать? Сегодня вечером рушатся не только наши судьбы… а целые миры – твой и мой.

Демид не сказал ни слова. Его взгляд был чёрным, холодным, словно игрался с моим страхом. Я пыталась говорить, но слова, вылетающие изо рта, будто разбивались о стену – он не слышал, не реагировал.

Когда платье было застёгнуто, он медленно повернул меня к себе. Его глаза прожигали меня насквозь, а дыхание касалось лица. Он склонился чуть ближе, и в этом взгляде было и властвование, и странная забота.

– Пошли, – сказал он тихо, низко, словно шёпот был чем-то запретным. – Время пришло.

Его рука мягко, но твёрдо обхватила мою, переплетая пальцы с моими. Этот жест был одновременно властью и требованием, не оставляя выбора, но в то же время заставляя сердце биться быстрее. Мы стояли так несколько секунд, ощущая друг друга через переплетённые руки, и только потом он сделал шаг к двери, ведя меня за собой.

Я шла рядом с ним, ощущая, как его ладонь держит мою, переплетая пальцы крепко, почти болезненно. Кажется, каждая клетка моего тела отзывалась на его прикосновение – страх, раздражение, желание сопротивляться и одновременно странное, странное тепло, которое разливалось по груди.

Внизу уже всё было готово, роспись ждала нас.

Он не отпускал меня. Его взгляд был тяжёлым и пронзительным, а ладонь – крепкой и требовательной. Внутри всё сжималось, ломалось, но я шла с ним.

– Не забывай, – тихо произнёс он, склонившись ближе, – на людях мы должны выглядеть так, будто любим друг друга.

Голос был мягким, почти шёпотом.

Внизу уже собрались гости. Свет мягко падал на роскошные люстры, отражаясь в хрустальных бокалах, но атмосфера была натянута, как струна. Я замерла, глядя на людей – не знакомых мне, на их улыбки, разговоры, на наряды, словно это был спектакль, а я – вынужденная актриса в чужой пьесе.

– Для чего здесь столько гостей? – выдохнула я, глядя на Демида с недоумением.

Он скользнул взглядом по комнате, улыбка его была почти невидимой, но ледяной:

– Для реалистичности, – сказал он спокойно. – Чтобы всё выглядело как настоящая свадьба.

Его голос был ровным, без эмоций. Я почувствовала, как давление от его присутствия снова сжимает грудь.

В этот момент в комнату вошла женщина с подносом. На нём покачивались бокалы с алкоголем, блестя на свету. Демид указал на неё и медленно произнёс:

– Тебе бы не помешало расслабиться.

Он взял два бокала, один протянул мне.

– Я не пью, – тихо сказала я, но в голосе уже ощущалась злость, дрожь – смесь страха и вызова.

Бокал скользнул у меня из рук и с глухим звоном разбился о пол. Демид улыбнулся, лёгкая искра веселья мелькнула в его глазах, словно я только что развлекла его. Сердце подскочило, но вместе с тем внутри зажглось раздражение, словно огонь, готовый разгореться.

– Ну вот, – пробормотал он, улыбка играла на губах. – Уже интереснее.

– Интереснее? – переспросила я, сжав кулаки, глаза сверкая от злости. – Чего тебе ещё не хватает, чтобы эта «реалистичность» стала полной?

Демид тихо рассмеялся.

– Этого, – сказал Демид, его взгляд опустился на меня, холодный и одновременно тёплый.

Он просто притянул меня за талию к себе. Сердце бешено колотилось. Я понимала, что он играет, испытывает меня, но от этого дыхание становилось прерывистым, а тело непроизвольно дрожало под его хваткой.

– Ты… – начала я, но слова застряли в горле.

Он наклонился медленно, и его губы коснулись моих.

16

Он поцеловал меня – не нежно, не с трепетом влюблённого, а с ледяным напором. В этом поцелуе не было ни страсти, ни тепла – лишь хищное утверждение власти, словно сам воздух между нами принадлежал ему.

Я застыла – сердце взорвалось гулом в груди, кровь загудела в висках, смывая мысли. Его ладонь всё ещё удерживала мою талию, не давая отступить, но я всё же осторожно высвободилась, отодвигаясь на хрупкую, спасительную дистанцию.

– Не смей! – выдохнула я сквозь сжатые зубы, чувствуя, как в голосе дрожат злость и унижение. – Не смей больше прикасаться ко мне.

– Как это – не прикасаться к тебе? – он усмехнулся. Его голос звучал мягко, почти ласково. – Ты же почти моя жена.

Я встретила его взгляд. Сердце сжалось, но я не отвела глаз.

– Я никогда не стану твоей женой, – произнесла я тихо, но каждое слово звенело, как удар. – И ты никогда не станешь моим мужем.

Демид чуть отпрянул, уголок его губ дёрнулся – не то в усмешке, не то в раздражении.

– Сцена сыграна. Ты справилась, – произнёс он тихо, почти насмешливо, словно ничего не произошло.

Я стиснула зубы, чтобы не закричать. Глаза жгло – от слёз, от ярости, от бессилия. Всё внутри меня будто разрывалось, но он стоял спокойно, как будто не чувствовал ничего.

– Пора, – произнёс он холодно, словно ничего не случилось, и взял меня за руку.

– Отпусти… – прошептала я, но он только сильнее сжал пальцы, ведя меня вперёд.

В зале повисла тишина. Гости замерли, повернув головы. Свет люстр бил в глаза, превращая лица в маски. Улыбки были слишком ровными, слишком блестящими. Всё плыло – звуки, лица, дыхание. Казалось, время остановилось.

Он остановился перед столом, где ждала женщина с бумагами и ручкой. Всё происходило слишком быстро, слишком неправдоподобно.

– Подпишите здесь, – сказал кто-то.

Я дрожащей рукой взяла ручку, глядя на бумагу, в которой решалась моя судьба. Подпись казалась приговором.

Когда я поставила росчерк, Демид не отвёл взгляда – холодного, тяжёлого, властного. Он подписал следом, и звук пера по бумаге словно перечеркнул всё, что во мне ещё оставалось от прежней жизни.

Аплодисменты раздались в зале – фальшивые, вежливые.

Кто-то поднёс кольца. Его рука коснулась моей, холодная, как металл, и кольцо легло на мой палец словно клеймо.

– Поздравляю, – кто-то произнёс, но слова утонули в гуле крови в моих ушах.

Я стояла рядом с ним, и всё внутри кричало.

Он тихо наклонился к моему уху, его дыхание коснулось кожи:

– Теперь улыбайся, Офелия. Мы же любим друг друга, помнишь?

Я подняла голову. Улыбнулась. Сквозь слёзы.

Всё вокруг было как в замедленном сне – музыка, фальшивые поздравления, звон бокалов.

Люди подходили, улыбались, протягивали подарки, а я чувствовала, как каждый их взгляд прожигает кожу.

Люди подходили один за другим, улыбались, поздравляли, протягивали подарки. Их слова звучали глухо, как сквозь воду.

И вдруг я заметила знакомые лица – коллег из больницы.

Мир на мгновение покачнулся.

Они стояли у стола, нарядные, немного растерянные. Взгляды – настороженные, любопытные, где-то даже осуждающие.

Я заставила себя улыбнуться, хотя губы не слушались.

– Офелия! – первой подошла медсестра. – Поздравляем! Мы даже не знали, что ты… – она осеклась, бросив взгляд на Демида, – …что ты в отношениях с кем-то.

– Да, – я ответила с той самой натянутой улыбкой, что уже болела на лице. – Всё вышло… неожиданно.

Рядом появился главврач – высокий, с седыми висками, в строгом костюме. Он улыбался, но в глазах сквозило то же удивление, что и у остальных.

– Ну надо же, Офелия, – сказал он с лёгкой улыбкой, протягивая руку. – Не ожидал получить приглашение от твоего молодого человека. Очень… впечатляющий жест.

Я едва не выронила подарочную коробочку, которую держала в руках.

Приглашение от Демида. Значит, он позвал их. Сам. Хорошо подготовил всё за такое время.

– Да, – ответила я тихо, чувствуя, как внутри что-то ломается, – он умеет… удивлять.

Главврач кивнул, обменялся рукопожатием с Демидом и отошёл к другим гостям, оставив после себя ощущение ледяной неловкости.

И именно в этот момент в зал вошла она.

Высокая, статная, уверенная.

Чёрные как ночь волосы струились по плечам, а красное платье, обтягивающее фигуру, притягивало взгляды так, будто само было пламенем.

Лейла.

Вот к кому у меня было много вопросов.

Она шла легко, грациозно, улыбаясь – в руках у неё был изящный свёрток, перевязанный чёрной лентой.

– Ну надо же, – произнесла она с тёплым, почти дружелюбным тоном, подходя ближе. – Неужели это правда? Демид наконец-то женился… и на тебе, Офелия?

Я почувствовала, как кровь отлила от лица, оставив холодок на коже. Её голос был мягким, почти ласковым, но в каждом слове прятался тихий, едва уловимый вызов. А во мне всё сильнее разгоралась злость.

– Лейла, – спокойно произнёс Демид, не отпуская моей руки. Его голос стал ниже, холоднее. – Рад, что ты смогла прийти.

– Конечно, – её взгляд скользнул по нему, потом по мне. – Такое событие нельзя пропустить.

Она подала подарок – маленькую коробку. Я машинально взяла её, чувствуя, как пальцы дрожат.

Лейла чуть наклонилась, её губы почти коснулись моего уха:

– Осторожнее, милая, – прошептала она тихо, чтобы никто не услышал. – Его любовь – ядом кончается.

Я не выдержала.

Когда Лейла уже собиралась отойти, я резко схватила её за руку.

– Пойдём, – сказала я тихо, но в голосе прозвучала сталь, холодная и уверенная.

Обернувшись к Демиду, я передала подарочную коробку, и выдохнула:

– Минут пять… и я вернусь.

17

Она моргнула, словно не веря своим глазам, но не сказала ни слова. Я почти тащила её через зал, мимо гостей и их любопытных, осуждающих взглядов. За спиной ещё звучала музыка, смех — чужой, ненужный.

Дверь уборной захлопнулась за нами, и гул праздника остался по ту сторону.

– Что ты себе позволяешь?! – холодно, с ледяным оттенком, произнесла Лейла, поправляя волосы.

Я сделала шаг к ней, дыхание рвалось на части, и воздух между нами стал густым, почти осязаемым.

– Ты ведь знала, куда меня везут? – выдохнула я, едва узнавая свой голос. – Это твоя была обязанность тогда, а не моя!

Лейла лишь усмехнулась, лениво, с опасной самоуверенностью.

– А ты не догадывалась? – её губы изогнулись в лёгкой, едва заметной улыбке. – Ты оказалась… удобной.

Мир вокруг меня сжался. В груди что-то оборвалось. Слова Лейлы ударили, как холодное лезвие. Она стояла спокойно, словно наслаждаясь каждой моей раной.

– Удобной?! – прошипела я, чувствуя, как голос дрожит от ярости. – Так ты называешь удобством – предать того, кто стоял рядом с тобой на работе?!

Лейла слегка склонила голову, в её глазах мелькнуло что-то… смесь жалости и превосходства.

– Не строй из себя жертву, Офелия.

– Жертву?! – мой голос прорвался сквозь зубы, на грани крика. – Ты понимаешь, что из-за тебя у меня всё рухнуло?!

Она тихо рассмеялась, почти по-насмешливому:

– Милая, я была первой фигурой на его шахматной доске. А теперь – твоя очередь.

Что-то щёлкнуло внутри. Всё, что копилось – страх, унижение, боль – взорвалось. Внутри меня вспыхнул огонь, не знавший границ.

Я шагнула вперёд. Лейла не отступила. Наоборот – подняла подбородок, как будто приглашая к битве.

– Не смотри на меня так, – её голос стал тихим, но колючим. – Пройдёт время, и ты сама станешь на него похожей. Шаг за шагом. Незаметно. Как тень.

Что-то внутри рвануло окончательно. Рука сама потянулась – я схватила её за волосы и резко дёрнула на себя.

Лейла вскрикнула, потеряла равновесие, её ладони ухватились за моё запястье, но я не отпускала.

– Замолчи! – прошипела я, ощущая, как адреналин сжигает остатки рассудка. – Замолчи, пока я не…

Она пыталась вырваться, но я только сильнее сжала пальцы, чувствуя, как дрожит её тело.

Гнев, боль, унижение — всё слилось в единую бурю, и я больше не понимала, кто передо мной – друг, жертва или отражение самой себя.

В зеркале за её спиной мы обе – две женщины в одинаковых платьях боли.

Я резко перехватила её запястье другой рукой и, почти не осознавая своих движений, схватила Лейлу за подбородок. Её кожа была холодной, словно мрамор, но биение сердца под пальцами напоминало – она жива.

– Смотри! – выдохнула я, поворачивая её лицо к зеркалу. – Смотри на себя!

Она сопротивлялась, но я не отпускала, заставила встретиться взглядом с отражением. В стекле – две женщины, переплетённые в уродливом танце боли. Мое дыхание слилось с её, наши взгляды – чужие, но до боли похожие.

– Видишь? – шепнула я, сжимая её подбородок сильнее, почти вдавливая в лицо зеркальное отражение. – Ты стала первой. Я – последней.

Лейла резко дернула головой и с силой толкнула меня, я потеряла равновесие и с глухим ударом рухнула на пол. Её губы скривились в лёгкой ухмылке, дыхание учащалось, но я не растерялась. Резко схватила её за ногу и дернула на себя – и вот уже я нависла над ней.

Лейла усмехнулась.

– Доктор, что давала надежду и спасала жизни… сама превращается в источник боли, – её голос дрожал, перерождаясь в истерический, почти безумный смех. – И как странно… я рада, что именно ты оказалась в руках этого зверя.

Мгновение – и мои руки обвили её шею.

Лейла закашлялась, её руки хватались за мои запястья, пытаясь вырваться, но я не отпускала. Сердце стучало в висках, дыхание стало прерывистым.

– Ещё одно такое слово – и я добью тебя прямо здесь. И знай: мне за это ничего не будет.

18

Звук шагов в коридоре – лёгкий, колеблющийся – прорезал тишину комнаты. Человек у двери не шелохнулся; музыка из зала доносилась будто сквозь толщу воды, из иного мира. Щёлкнул замок. Короткий, уверенный стук.

Она закашлялась, и мокрый звук её сопения заполнил тишину. На лице её не было поражения – была нервная, горькая улыбка. Она подтянулась к зеркалу, поправила прядь волос, как будто ничего и не было.

– Интересно будет посмотреть на реакцию твоего жениха, когда он узнает, что здесь произошло, – сказала она, и голос её стал ровным, почти хищным. – Как ты думаешь, что он сделает с тобой после этого?

Я поднялась рывком, ладони дрожали. Противно сладкий вкус адреналина горчил во рту. Рука сама метнулась – почти бессмысленный, отчаянный удар по лицу. Лейла застонала, прикрыла глаз – не от боли только, но от неожиданности того, что я всё ещё человек, что могу ударить, могу злиться, могу быть разбитой и всё равно отвечать ударом.

Она упала на край раковины, её дыхание было частым и колючим. Мы смотрели друг на друга – две женщины, покрытые шрамами не от ножа, а от чужих решений.

– Уйди, – сказала я тихо. Слово было ровным, ледяным. – Я не хочу тебя видеть больше сегодня.

Лейла вскинула глаза, в них мелькнула не то угроза, не то сожаление, но не жалость.

– Ни к чему думать, что ты выйдешь из этого невредимой, – ответила она, медленно поднимаясь. – Удачи.

Она вышла, дверь щёлкнула. В коридоре за её спиной послышался приглушённый хлопок – чья-то шутливая реплика из зала, как напоминание: спектакль не перестал действовать.

Я осталась одна. Пусть физическая боль от ударов убаюкивала, но глубже было другое – ощущение, что ты перестаёшь быть собой, что тебя снимают с пьесы и вешают новую роль, и ты вынуждена играть до конца.

Я подошла к раковине. Пальцы дрожали, когда включала воду – холодная струя ударила в ладони, обожгла кожу. Пятна на руках – не кровь, просто следы тонального крема, пудры, чужого прикосновения – но мне хотелось смыть их все до последнего. Я тёрла ладони, запястья, словно отчищая не кожу, а память.

В отражении на зеркале лицо казалось чужим – бледным, осунувшимся, но каким-то ясным. Впервые за весь вечер я чувствовала себя не куклой, не ролью, а собой – усталой, испуганной, но живой.

Стук. Тихий, но уверенный. Я вздрогнула – сердце снова сжалось, будто готовясь к новой волне.

– Можно? – голос Демида звучал приглушённо, но в нём не было ни угрозы, ни подозрения. Только осторожность.

Я не ответила. Он сам открыл дверь – медленно, почти неслышно. Вошёл, и запах вечернего холода, смешанный с его парфюмом, заполнил комнату.

Он оглядел меня – взгляд задержался на моих руках, ещё мокрых.

– Ты в порядке? – тихо спросил он.

Я выдохнула, не зная, что сказать. «Да» – звучало бы фальшиво. «Нет» – слишком обнажённо. Поэтому я просто кивнула.

Он подошёл ближе, и я почувствовала, как его рука касается моего плеча – осторожно, будто он боялся причинить боль.

– Я искал тебя. Лейла сказала, что ты ушла, – продолжил он, и в его голосе сквозила тревога.

Я вскинула взгляд.

– Нашёл, – сказала я тихо. – Поздравляю.

Он нахмурился, словно пытаясь понять, что скрыто за словами.

– Что случилось?

Я отвернулась к зеркалу, провела пальцами по стеклу, стирая тонкий след влаги.

– Ничего.

Демид сделал шаг ближе, его отражение оказалось рядом с моим. Два лица – усталых, настороженных, будто из разных историй, случайно встретившихся в одной жизни.

19

Мы вышли из уборной. Свет зала ударил в глаза, словно прожектор. Музыка, смех, голоса – всё звучало приглушённо, как сквозь воду. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Воздух дрожал от напряжения.

Демид шёл рядом – безупречный, собранный, опасно молчаливый. Его рука вдруг коснулась моей – холодная, тяжёлая, властная. Я вздрогнула и выдернула руку.

Он не сказал ни слова. Только коротко взглянул – этим взглядом, от которого вены будто обмерзают.

Мы сели за стол. Гости продолжали праздновать, не замечая, как с каждой секундой я всё глубже погружаюсь в собственную тьму. Воздух в груди застрял, сердце колотилось так, что перед глазами расплывались лица. Всё внутри кричало: беги.

Но я не могла.

– Офелия, – тихо, почти шепотом, произнёс Демид, склонившись ближе. – Возьми себя в руки. Сейчас же.

Я покачала головой. Горло сжалось. Мир плыл.

– Я… не могу… – выдохнула я.

– Тише, – его голос стал холодным, как лезвие. – Все смотрят.

Я почувствовала, как он сжал моё запястье под столом – не сильно, но так, чтобы я поняла: это приказ.

– Улыбнись, – прошептал он. – Улыбнись, Офелия.

Я попыталась, но губы дрожали. Всё тело трясло.

Он резко отстранился, отбросил салфетку, поднялся из-за стола.

– Мы уходим, – сказал он громко, почти официально, и все взгляды обратились к нам.

Я пошла за ним. Потому что иначе – нельзя.

В комнате было тихо. Слишком тихо. Только звук собственного дыхания и далёкая музыка снизу.

Демид стоял у окна. Его тень падала на стену, длинная, резкая. Он обернулся.

– Что это было? – голос его был глухим, опасно спокойным. – Ты решила выставить нас посмешищем?

Я закрылась руками, словно он мог меня ударить, чувствуя, как внутри всё дрожит.

– Я не могла там дышать…

– Не могла, да? – его шаг оказался слишком близко, дыхание ударило в лицо. – Ты знала, что должна терпеть, подчиняться… делать так, как нужно.

– Почему я должна тебе что-то? – голос сорвался, дрожащий, но полный вызова. – Мы друг для друга никто. Ты мне – никто. Почему я должна тебе хоть что-то?

Он отступил на шаг, глубоко вдохнул, словно собирая себя в кулак. Но потом – вдруг резко, будто что-то оборвалось, – с силой ударил ладонью по краю стола.

Стол перевернулся, с грохотом врезался в стену, стекло звякнуло, бокалы разлетелись вдребезги.

Я вскрикнула и инстинктивно отшатнулась к стене.

Он стоял, тяжело дыша, пальцы дрожали.

– Ты моя жена! – голос его сорвался на хрип, низкий, гулкий, будто удар. – И теперь ты связана со мной. Поняла? Не сбежишь, не отвернёшься. Отныне ты будешь жить по моим правилам – нравится тебе это или нет.

Сердце заколотилось ещё сильнее. В ушах звенело.

Я рванулась к двери. Но Демид оказался быстрее.

Он перехватил меня, прижал к стене – не силой, а давлением, от которого хотелось исчезнуть.

– Тише, – прошипел он. – Не заставляй меня сделать то, о чём пожалеешь.

Он посмотрел в сторону двери – проверил, не видит ли нас кто-то. Я ощутила, как его дыхание холодом коснулось щеки.

– Снова бежать? – тихо, глухо. – Ты ведь уже пробовала. И что? Далеко ушла?

Я смотрела прямо ему в глаза.

– какой раз ты уже меня так прижимаешь?, – прошептала я. – пугаешь меня так?

Тишина. Тяжёлая, густая, как перед грозой.

Он стоял так ещё секунду, потом резко отстранился и указал на дверь.

– В комнату. Сейчас же.

Я шагнула назад, дрожа, но не от страха – от злости, от бессилия, от боли, которая сжигала изнутри.

Он резко толкнул меня в комнату. Я потеряла равновесие, споткнулась, и падение закончилось болью – осколок вонзился глубоко в плечо. Резкая, пронзительная боль заставила меня выдохнуть срывающимся вздохом, ладонь инстинктивно прижалась к ране, пытаясь остановить кровь.

Демид замер. На лице его мелькнула тень раздражения.

– Встань, – сказал он, и в словах не осталось ни тени сострадания. – Не будь умирающей лебедицей – это смешно.

20

Я стояла перед зеркалом, прижимая к плечу мокрое полотенце. Кровь всё ещё проступала, но я уже не чувствовала боли – только пульс.

В отражении – не я. Женщина с пустыми глазами.

За спиной стоял Демид у двери, опершись рукой о косяк. Тишина между нами звенела, как натянутая струна.

Сквозь приоткрытое окно доносился приглушённый шум – последние аккорды вечера тонули где-то внизу, под тяжестью ночи.

Демид чуть приподнял уголок губ – почти улыбка, но не добрая.

– Хочу тебя обрадовать, – произнёс он спокойно, даже мягко. – Гости ушли.

Слова повисли в воздухе, как дым.
Он сделал шаг внутрь, и теперь комната будто сузилась, воздух стал плотным, слишком живым.

– Ах, вот ты какая… – сказал он с ленивым интересом. – Кровь, слёзы, дрожь – всё по канону. Даже я бы не поставил сцену лучше.

– Замолчи, – выдохнула я. Голос дрожал, но в нём появилась сила – хрупкая, но настоящая.

Он приподнял бровь, будто удивился моей дерзости.
– Что ты сказала?

– Помолчи… прошу тебя.

Слова сорвались почти шёпотом.
Тишина между нами стала плотной, как дым. Я чувствовала, как сердце бьётся неровно, будто пытается вырваться наружу.
Боль в плече снова ожила – тонкая, жгучая. Кровь, смешавшаяся с блестками на коже, тянулась вниз тонкой алой линией.

– Хватит, Демид, – я посмотрела прямо в его глаза. – Хватит.

Он приподнял бровь, чуть усмехнулся, но в этой усмешке сквозило не высокомерие – усталость.
– Хватит чего? – спросил он тихо.

– Хватит повышать голос… хватит доказывать, кто сильнее. Я не предмет, Демид. Я – человек.

Я вдохнула – медленно, глубоко, будто пытаясь вдохнуть новую жизнь. Воздух обжигал лёгкие.
Плечо горело, и каждое движение отзывалось тупой болью, но я не отвела взгляда.

– Ты думаешь, что это сила, – сказала я, – а я вижу лишь страх. Страх потерять контроль.

Он подошёл вплотную, но не коснулся.
От его тени по полу протянулась тонкая линия, разделившая нас – как граница, которую никто не решался перейти.

– А если всё, на что я способен – вот это? – произнёс он глухо, не поднимая взгляда.

Я молчала. Воздух между нами дрожал – будто сам не знал, чем всё закончится: криком или поцелуем.

Он стоял близко. Слишком близко.
Запах его одеколона смешивался с запахом крови. Всё вокруг будто исчезло, остались только боль и его глаза.

– Тогда, значит, это всё, что от тебя осталось? – тихо спросила я. – Холод, правила и страх сорваться?

Он сжал челюсть, будто хотел что-то сказать, но промолчал.
Только взгляд – тяжёлый, растерянный – метнулся ко мне и замер.

Он вдохнул коротко, почти беззвучно:
– Наверное… да.

И отошёл.

На полу оставались следы моих шагов – тёмные пятна крови, будто сама боль оставляла за мной след.
Я стояла, чувствуя, как плечо пульсирует с каждым вдохом, будто под кожей бьётся вторая, раненая жизнь.

Полотенце, которым я пыталась остановить кровь, уже было тёмным от влаги.
Я подняла взгляд, стараясь говорить спокойно:

– Демид… принеси, пожалуйста, чистое полотенце.

Он не шелохнулся. Смотрел куда-то мимо, будто моё присутствие – просто шум за спиной.
Секунды тянулись вязко. Я уже собиралась повторить, когда он наконец заговорил, не оборачиваясь:

– Офелия, о чём вы так долго говорили с Лейлой?

Его голос звучал спокойно – слишком спокойно. В этом спокойствии была сталь.

– Ты мне показалась… встревоженной, – добавил он, медленно повернув голову. – Что-то тебя напрягло?

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

Я отвела взгляд, сжимая окровавленное полотенце.
Боль в плече пульсировала всё сильнее, но сильнее – только желание не показать, как мне тяжело.

– Ты не слышишь, да? – я подняла глаза. – Принеси мне полотенце… пожалуйста.

Он молчал всего несколько секунд – потом тяжело выдохнул и отошёл к шкафу.
Шорох ткани, звук открывающейся дверцы – и через мгновение он протянул мне чистое полотенце.

– Вот, – сказал коротко. – Иди. Смой это.

Я взяла полотенце, не глядя. Ткань была свежая, пахла лавандой и чем-то острым – его запахом.

В ванной стояла полутьма. Белый кафель отражал тусклый свет лампы. Я опёрлась о край раковины, пытаясь дышать ровно. Размазанная тушь, кровь на коже, упрямо сжатые губы.

Я сняла платье, и ткань соскользнула с плеч, оставив на коже алые следы.
Холодная вода зашумела в ванне – ровно, монотонно, как дыхание, которое пытается унять боль.
Я опустила руку в поток, чувствуя, как вода постепенно розовеет.

Боль усилилась. Слёзы сами покатились по щекам, и я не пыталась их остановить.
Это был не плач – просто тишина внутри наконец нашла выход.

Дверь чуть скрипнула.
Я вздрогнула, но не обернулась.

– Я ведь закрывала дверь на замок.

– Значит, просто не до конца, – произнёс он глухо.

– Не пугайся, – сказал Демид тихо. – Я только хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.

В отражении мелькнула его фигура – уже без костюма, босиком, с полотенцем в руках.
Он стоял у двери, не приближаясь.

– Я… могу помочь, если нужно, – произнёс он после паузы, глухо, будто стыдясь самого себя.

21

Я закрыла глаза и покачала головой.

– Нет, Демид.Выйди.

Прошла пара секунд. В тишине прозвучало короткое, будто вырванное изнутри:

– Прости. Это я виноват, что ты поранилась.

Я открыла глаза, и его образ исчез из зеркала. Я слышала только тихий, сдавленный щелчок замка. Он вышел.

Остались я, боль и горячий пар, обжигавший кожу.

Я чувствовала, как под тёплой водой боль из жгучей превращается в ноющую, тупую. Слёзы высохли, оставив на лице лишь солёный след. Я набрала в лёгкие воздуха, пытаясь отогнать душную мысль: он вошёл без стука. Нарушил границы, прикрываясь заботой, а на деле — демонстрируя свой контроль.

“Прости. Это я виноват, что ты поранилась.”

Его слова эхом отдавались в голове. Не за то, что поднял голос или довёл до такого состояния. А за то, что поранилась. Будто я — хрупкая фарфоровая кукла, которую он не уберёг. Это был не акт раскаяния, а лишь признание небрежности.

Я быстро, почти зло, смыла с себя остатки крови, блесток и напускной невозмутимости. Завернувшись в чистое полотенце, я вышла из ванной.

Комната была пуста, но тишина в ней была иной — настороженной. На столике, где раньше лежали мои украшения, теперь лежала аптечка: стерильные бинты, антисептик и маленькая стеклянная баночка с обезболивающей мазью. Всё аккуратно, по-военному точно.

Он сидел в кресле, спиной ко мне, у окна. Ночь уже полностью вступила в свои права, и в тусклом свете уличного фонаря его силуэт казался вырезанным из мрамора. Неподвижный, напряжённый.

– Я знаю, что ты не настроена на этот разговор сейчас, – произнёс Демид, не поворачиваясь. Голос его был ровным, без прежней мягкости или насмешки. – Но я хочу поговорить о Лейле.

Я остановилась посреди комнаты. Полотенце слегка сползло с плеча, обнажив свежую, ещё красную рану. От его слов холод пробрал меня до костей.

– Мы обсуждали тебя, – ответила я, обходя кресло. Мне нужно было видеть его глаза.

Он медленно повернулся. В его взгляде не было ни усталости, ни насмешки — только глубокое, почти хищное внимание.

– Офелия, я не дурак, и твой наивный щит не сработает, – его голос был тихим, но от него вибрировал воздух. – Лейла – моя бывшая женщина, и ты это уже поняла. Она знает все мои уязвимые места, и, поверь, она ненавидит каждое из них.

Я сжала зубы, чувствуя, как внутри всё напрягается. Ложь могла быть моим щитом, но сейчас она казалась бесполезной.

– Она спросила, не является ли наш брак принудительным, и, кстати, из разговора с ней я вынесла вывод, что и ваш с ней союз не был искренним желанием обеих сторон, – призналась я тихо. – Что бы ты ей ответил, Демид?

– Я бы ответил ей, что она лезет в то, что её не касается! – Голос Демида сорвался на рычащий шёпот. – Но она даже не заикнулась о принуждении.

– Но знаешь, в чём она была права? – спросил Демид, и его голос внезапно понизился до опасного, интимного шёпота. Он наклонился ближе, и теперь его глаза, были единственным, что я видела.

– В чём? – выдохнула я, и этот вопрос прозвучал глухо.

– Пройдёт время, – Демид произнёс это как приговор, его голос стал низким и властным. – И ты сама станешь похожей на меня. Шаг за шагом. Полезла в драку, чуть не задушила собственную коллегу. Это твой первый, но не последний шаг во тьму.

Он поднял руку и резко, но не больно, сжал мой подбородок, заставляя смотреть только на него. Его взгляд был голодным, в нём читалась смесь ярости и болезненной страсти. Сквозь окно на нас падал тонкий луч лунного света.

– Ты думаешь, я об этом не знал? – Его глаза вспыхнули неконтролируемым, диким блеском.

Он наклонился так низко, что я почувствовала обжигающее тепло его дыхания. На нём не было ни футболки, ни кофты; его торс, идеально очерченный в лунном свете, был обнажён.

Его пальцы, сжимающие мой подбородок, были тёплыми и властными.

– Конечно, я знал. Я это планировал, – прошептал он, и его слова обжигали. – И знаешь, Офелия, что мне нравится больше всего? Нравится держать тебя вот так. Когда ты не можешь отвести взгляд. Когда ты чувствуешь мою силу, а я — твой страх, который становится желанием.

Я попыталась дёрнуться, но его хватка была непоколебимой.

– Я не желаю тебя! – выдохнула я, но голос мой был слишком слабым, слишком дрожащим.

– Лжёшь, – он усмехнулся, и эта усмешка была самой опасной вещью в комнате.

22

Внутри меня что-то оборвалось. Ярость, которую он так жаждал увидеть, наконец прорвалась.

Я мгновенно собрала всю силу в руке что не была ранена и резко выбросив её вперёд, ударила его ладонью в обнажённую грудь.

Он не ожидал этого. Удар был не сильный, но резкий, символический. Демид пошатнулся, его хватка на моём подбородке ослабла. Он сделал шаг назад, восстанавливая равновесие, а его глаза сузились.

– Ха-ха-ха! – Раскатистый, низкий смех Демида внезапно заполнил комнату. Он резко отбросил голову назад, и лунный свет, проникавший через окно, подсветил его сильные, напряжённые мышцы.

Он выпрямился, став ещё выше, и теперь возвышался надо мной как тёмный, неодолимый идол. Он сделал шаг ближе, и его глаза, мерцающие в полумраке, остановились на моей правой руке, которая только что его толкнула.

– Ничего себе. Раненая хищница всё ещё хищница, да, Офелия? – Голос его был полон язвительности, но под ней вибрировал настоящий, опасный азарт.

– Неплохо. Чуть не убила коллегу, теперь толкаешь меня. Жду, когда ты решишь меня зарезать во сне.

Я тяжело дышала, чувствуя, как пульсирует рана.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Откуда ты знаешь детали разговора с Лейлой? Ты нас подслушивал?

Он повернулся спиной, резко схватил свой халат, лежавший на спинке кресла, и небрежно накинул его на плечи.

– Забудь об этом, – отрезал он, даже не обернувшись. – Твоё дело — знать то, что я тебе скажу. Мои каналы информации тебя не касаются.

Я стояла, сжимая кулаки в полотенце.

– И всё же, я жду ответ.

Он наконец обернулся, и его взгляд был холоден как лёд.

– Завтра мы едем к моему брату, – его тон стал командным, не терпящим возражений. – Ты должна проверить, как он себя чувствует после ранения. И не беспокойся: если бы его состояние ухудшилось, мне бы уже сообщили.

– Почему сам не съездишь, не проверишь? – спросила я, ирония звенела в моём голосе. – Вроде как во время его операции командовал мной именно ты, чётко указывая, что и как мне делать.

Он не ответил сразу. Его взгляд оставался холодным.

– Потому что, в отличие от меня, доктор здесь ты, – отрезал он, и в его голосе прозвучало неприкрытое презрение к моим чувствам. – Брат находится в доме, где за ним присматривают мои люди. Мы едем вместе, но ты его осматриваешь и ты даёшь оценку. Мне не нужно там устраивать семейные драмы.

Он сделал шаг в мою сторону.

– А если ему потребуется длительный уход или твои особые навыки, то отхаживать его придётся тебе. Это будет твоя работа. Ты — моя жена, и твои знания будут служить моим интересам. Ты поняла, в чём твоя задача?

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Он не просто требовал визита. Он делегировал мне обязанность и ответственность.

– Поняла, – ответила я, сжимая кулаки. – Моё лицо и мои навыки — твоя собственность.

Он указал взглядом на столик с аптечкой.

– Если хочешь, можешь сделать себе перевязку. Я не собираюсь снова к тебе прикасаться.

Я молча подошла к аптечке. Мои пальцы дрожали, когда я обрабатывала рану йодом.

– А в чём мне ходить? – спросила я, не поднимая глаз. – Или ты хочешь, чтобы твоя жена ходила в полотенце?

Демид хищно двинулся ко мне. Он не смотрел на рану, его взгляд был прикован к месту, где полотенце слегка приоткрывало мою шею и ключицу.

– Моя жена может ходить и без полотенца, – произнёс он низким, густым голосом, который обволакивал, как тёплый яд. Он остановился в шаге от меня. – Я-то точно не буду против.Наоборот, я буду в абсолютном восторге. Но тебе, Офелия, это не нужно. Тебе нужно, чтобы я держал дистанцию. А я, как ты видишь, не очень-то склонен к послушанию.

Его глаза опустились, задержавшись на бинте. Он поднял руку и кончиком пальца едва коснулся края полотенца, не кожи, но этого было достаточно, чтобы я почувствовала обжигающий жар.

Он резко отдёрнул руку, повернулся и широким шагом подошел к шкафу. Он резко потянул на себя дверцу и вытащил оттуда тонкую, тёмно-серую футболку. Она пахла им.

– Надень это. На время. – Он бросил футболку мне в руки. – После того, как навестим брата, мы поедем к тебе домой. Заберём твои вещи. Всё, что тебе нужно, будет под моей крышей.

– А если я не хочу, чтобы мои вещи были здесь? – спросила я, с вызовом глядя в его глаза.

– Хочешь. – Демид сделал шаг к краю кровати. – Твои желания меня не волнуют, Офелия.

Он быстрым движением откинул покрывало на большой кровати.

– Я сплю здесь, – указал он на кровать. – Ты спишь на диване.

Я посмотрела на диван — роскошный, но явно меньше и твёрже кровати. Это был его последний, самый мелкий акт доминирования в этом напряжённом вечере.

– Ложись, – приказал он.

Я молча надела его футболку, которая оказалась мне почти до колен, и почувствовала, как запах его кожи обволакивает меня. Это было унизительно и, в то же время, странно утешающе.

Я медленно дошла до дивана и легла, свернувшись калачиком. Мы спали в одной комнате, разделённые лишь несколькими метрами.

***

По утру мы приехали в дом, где находился младший брат Демида. Дом был неприметный снаружи, но окружён высоким забором и оснащён серьёзной охраной. Внутри царил сумрак и неестественная тишина.

Мы поднялись на второй этаж. Демид шёл впереди, небрежно заложив руки в карманы.

– Как твоего брата зовут? – Спросила я, нарушая напряжённое молчание.

– Филипп, – бросил Демид, даже не повернув головы.

– Почему его не отвезли сразу в больницу с пулевым ранением? – Я не могла удержаться от этого вопроса. Как врач, я знала, что каждые часы промедления могут стать фатальными.

Демид резко остановился, и его фигура заняла весь проход. Он медленно обернулся, и его взгляд был чёрным от злости.

– Ты лезешь не в своё дело, – прошипел он. – Там была перестрелка, и в него, мать его, выстрелили случайно! Мне не нужны проблемы ни с полицией, ни с врачами, которые начнут задавать вопросы, кому и за что здесь что-то прострелили! Забудь о протоколах, Офелия.

23

— Всё это медленно убивает моего брата! Я доверил тебе его жизнь, а ты что сделала?! Ты его травишь!

Демид держал меня в плену своего взгляда, и в его глазах, горело такое неистовое, безумное обвинение, что оно жгло сильнее, чем боль в моём запястье. Я не хотела плакать, но под этим натиском его дикой, обвиняющей силы, моё сопротивление треснуло. По щекам, против моей воли, медленно потекли горячие слёзы, и я чувствовала, как они жгут кожу.

– Выйди! – Приказал Демид, и этот приказ был настолько резким и наполненным яростью, что прозвучал как выстрел.

Охранник, который до этого дрожал у стены, буквально вылетел из комнаты пулей, не смея даже оглянуться и закрыть за собой дверь.

Рука Демида дрогнула, будто он принял окончательное решение, и, не прерывая этого сжигающего зрительного контакта, резким, молниеносным движением потянулась к кобуре. С характерным щелчком он выхватил пистолет.

Прежде чем я успела осознать опасность, его свободная рука впилась в мои волосы — грубо, безжалостно, дёрнув голову назад с такой силой, что мой затылок обнажился. Я невольно запрокинула голову, обнажая горло. В тот же миг ледяное дуло ствола прижалось к моей шее, прямо к пульсирующей сонной артерии.

Холод металла резко контрастировал с обжигающим жаром его ладони, которая всё ещё держала меня за волосы.

– Заканчивай с этим. Твои слёзы меня не трогают. Нисколько.. Ты ответишь мне за каждое его движение. Сейчас же говори: что нужно, чтобы остановить эту заразу?!

– Ему нужна больница, – прошептала я, стараясь говорить чётко, несмотря на то, что дуло перекрывало мне дыхание. – Срочно! Его нужно немедленно везти в операционную, где есть полноценная стерильность, аппаратура и бригада! Инфекция распространяется, Демид, это не домашнее лечение!

От этих слов его ярость взорвалась. Он резко толкнул меня стволом в шею, заставив болезненно вдохнуть.

– Никаких больниц! – прорычал он, и его голос был низким, как угроза из-под земли. – Я сказал тебе, никакой полиции, никаких вопросов! Если я привезу его в больницу, это будет означать, что я своих же сдаю, а этого не будет! Ты что, не слышишь меня?!

Он еще сильнее сжал мои волосы, заставляя меня прогнуться.

– Ты! Ты это начала, ты и закончишь! Говори, что ты можешь сделать здесь! Или ты просто бездарность, которой нужен аппарат искусственного дыхания, чтобы работать?!

– Ты меня заставил это начать! ТЫ! – Взвыла я, и голос мой сорвался на хрип. Я почувствовала, как горячий, жгучий поток слёз хлынул по щекам, но это был уже не плач от страха, а слёзы ярости и бессилия. – Ты сам мне в руки дал нож и заставил это делать! Своим чёртовым страхом перед ментами ты лишил его единственного шанса на нормальную операцию! Ты, а не я, его здесь убиваешь! Невозможно провести полноценную операцию по вскрытию такого абсцесса и дренированию в этих условиях! Без надлежащей анестезии, без стерильного инструментария, без возможности контролировать его состояние! Это нереально, Демид! Ты его убьёшь!

Демид только сильнее прижал ствол к моей шее, и этот холодный, неумолимый контакт говорил красноречивее любых слов.

Его челюсть была сжата, глаза — узкие щели, наполненные кипящей яростью, которую он сдерживал лишь усилием воли. Он не проронил ни звука.

Мои лёгкие горели, но страх уступил место отчаянному вызову. Я резко подалась вперёд, и, прежде чем он успел отреагировать на это движение, моя рука молниеносно обвила его предплечье — то самое, что держало пистолет.

Изо всех сил, которые давала мне ярость и отчаяние, я ещё сильнее надавила стволом на свою собственную шею. Это было последнее, неистовое самоубийственное действие, акт абсолютного контроля над собственной гибелью.

– СТРЕ-ЛЯЙ! – Крикнула я, и этот хриплый, надрывный крик был моим финальным приговором ему. – Сделай это! Не прячься за угрозами! Ты не посмеешь?!

Мои слова были последним актом неповиновения, брошенным в его безумный гнев. Я посмотрела ему прямо в глаза, и слёзы перестали быть признаком слабости, превратившись в горячий, жгучий вызов.

– Лучше убей меня сейчас, – прошептала я, но в этом шёпоте звучала стальная решимость, – чем я всю свою жизнь буду мучиться возле зверя вроде тебя. Сделай это. Покончи с этим.

Мои слова, очевидно, задели его глубже, чем любая царапина или удар. Гнев в его глазах сменился мгновенной, болезненной растерянностью, а затем – новой, уродливой волной ярости.

24

Пистолет с сухим, гневным стуком вылетел из его руки и беспорядочно заскользил по паркету.

Демид не смотрел ни на меня, ни на оружие. Он зарычал и, тяжело дыша, сделал шаг к двери. Лицо его было искажено не только яростью, но и страшной, холодной решимостью.

– Ты слишком дорого мне обходишься, чтобы умирать так быстро. – Его голос был низким и смертоносным. Он крикнул в коридор: – Охрана!

Он медленно, хищно повернулся ко мне. Наши взгляды столкнулись, и я почувствовала, как холод проникает мне под кожу.

– Филиппа оперировать будешь не ты. Ты доказала, что ты — бесполезный, мокрый кусок мяса, который годится только для истерик.

Через секунду в комнату ворвались двое рослых охранников.

– Отведите эту... истеричку обратно. В ту комнату. И заприте.

Они схватили меня за руки, больно сжимая, и потащили прочь, не давая даже взглянуть на Филиппа.

Я рванулась вперёд, едва не упав с тумбы, и изо всех сил крикнула ему вслед, чувствуя, как разрываются связки от напряжения:

– Демид!

Мой крик был на грани отчаяния и мольбы, но он даже не дрогнул. Он уже отвернулся, его широкая спина была абсолютно равнодушна к моему призыву.

– Куда вы меня ведёте? – Голос мой прозвучал хрипло, и ярость уступала место горькому осознанию плена.

Один из охранников, не сбавляя темпа, произнес с усмешкой, лишённой всякого тепла:

– Не так давно ты уже отсиживалась в своей клетке, птичка. Пора возвращаться. Твоя золотая темница ждёт.

Меня привели уже в знакомую комнату особняка. Это было унизительное возвращение к исходной точке — к клетке.

Через два часа, которые показались мне ледяной вечностью, я услышала знакомый, властный щелчок замка. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появился Демид.

На этот раз он сделал шаг через порог, его тяжёлый ботинок ступил на ковёр моей клетки, нарушая последнее моё пространство. Я сидела на полу, прижавшись к холодной стене.

Он остановился в двух метрах от меня, и его взгляд, холодный, как арктический лёд, скользнул по моей фигуре, задерживаясь на раненном плече.

– Голодна? – Его голос был сухим, лишённым всякого оттенка, как будто он спрашивал о техническом состоянии прибора.

Его глаза вернулись к моему лицу. Я сплюнула на пол, направив плевок с вызовом в его сторону, но он не достиг цели.

– Сам жри свое дерьмо. – Мой голос был хриплым, но ядовитым. – Мне от тебя ничего не надо.

Его взгляд на мгновение задержался на моих губах. Он медленно поднял руку, и я инстинктивно вздрогнула, ожидая удара. Но его рука лишь зависла в воздухе над моим дрожащим плечом, едва не коснувшись раны. Это была не забота, а испытание — проверка, насколько далеко он может зайти.

– Я вижу дрожь, – прошипел он, едва слышно, его глаза не отрывались от моего лица. – Но не вижу покорности. Это ошибка, Офелия.

Я подняла подбородок, игнорируя боль, и вернула ему этот стальной, полный вызова взгляд.

– И я твоей покорности не наблюдаю, Демид. – Мой голос был твёрд, несмотря на хрип. Я заставила губы растянуться в тонкую, ядовитую улыбку и пригвоздила его к месту своим взглядом. Это была улыбка вызова.

В ответ на его лице мелькнула резкая, презрительная усмешка, но я увидела, что она была отравлена долей восхищения. В этом оскале зверя, который собирался меня уничтожить, промелькнуло нечто человеческое — признание силы, которую он ненавидел, но не мог не уважать.

– Как пожелаешь. – Он чуть наклонил голову, и в этом жесте было что-то хищное, признающее мою силу, но и решимость её уничтожить. – Твоя гордость тебя и доконает, доктор. А я буду наблюдать.

Он резко развернулся, не дожидаясь моего ответа. Дверь с грохотом захлопнулась, эхо от удара прокатилось по комнате. Я услышала, как замок дважды повернулся, запечатывая нас обоих в этой безумной, ненавистной связи.

От лица Демида ***

Замок щелкнул, и это был самый удовлетворительный звук за весь день.

Я отвернулся от двери, но не сразу смог двинуться. Адреналин, выброшенный в кровь её безумным вызовом, жёг меня изнутри. Я едва не убил её. Нет, она сама чуть не заставила меня нажать на спусковой крючок. Моя рука, которая держала пистолет, всё ещё мелко дрожала — не от страха, а от невероятного, звериного напряжения.

Офелия... эта женщина была диким огнём. Каждое её слово, каждый взгляд был вызовом. И когда она приставила дуло к своей шее, требуя выстрелить, я на мгновение увидел в ней родственную душу — человека, готового пойти до конца. Этот миг, когда она смотрела на меня сквозь слёзы, но с абсолютной, смертельной решимостью, отразился во мне. Я ненавидел её за неповиновение, но, чёрт возьми, я не мог отвести глаз. Она была опасна, она была непокорна, и эта непокорность пугала и притягивала меня одновременно. Я понял, что именно такую женщину я всегда хотел сломать.

Я спустился по лестнице, ощущая холодную пустоту в груди, которую можно было заполнить только контролем и действием. Сейчас Офелия не важна. Она заперта, она в ловушке, она бессильна. Её ярость сменится отчаянием, и тогда она станет послушной. Филипп. Вот что действительно имело значение.

Я остановился у зеркала в холле и посмотрел на себя. Глаза были красными, а лицо — напряжённым. Я угрожал убить собственную жену, чтобы она спасла моего брата, а потом заменил её на её соперницу из-за того, что она посмела иметь своё мнение. И не чувствовал ничего, кроме острой необходимости действовать.Я набрал номер своего человека.

– Где Лейла? – Мой голос был ровным, без эмоций, без ярости. Он был стальным.

– Нашли, Босс. Она в городе, на какой-то выставке. Сейчас в пути.

***

Я не стал дожидаться, пока охранники приведут её по правилам. Как только мне сообщили, что Лейла в доме, я рванул вниз и сам схватил её за локоть — грубо, как за шкирку. Она была накрашена, одета в шёлк, пахла дорогим парфюмом, но для меня она была лишь грязным воспоминанием.

Я тащил её по коридору в комнату брата, не обращая внимания на её писк и протесты.

25

****

От лица Демида

Я летел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. С каждой ступенькой нарастало унижение: я, Демид, который только что запер её и назвал хламом, теперь возвращался к ней с повинной, весь в крови и страхе.

Добежав до её двери, я не стал целиться. Я знал, что замок уже сорван. Я резко толкнул дверь плечом, вырывая её из петель окончательно. Она рухнула внутрь с оглушительным треском, и я ворвался в комнату.

Комната была тёмной, и она всё ещё сидела на полу, прислонившись к стене, там, где я её оставил. При виде меня, залитого чужой кровью, её тело мгновенно напряглось.

Её глаза, эти огненные искры, расширились, но в них не было страха — была жуткая, торжествующая ясность. Она видела панику в моих глазах, и кровь на моей рубашке. Она видела, что я сломлен.

– Ты! – Я шагнул к ней, и этот шаг был агрессивным, но лишённым угрозы, он был молитвой. Я схватил её за здоровую руку, игнорируя её боль в плече.

– Мой брат умирает! – Я говорил отрывистыми, тяжёлыми фразами, едва переводя дыхание. – Эта истеричка его угробила! Он истекает кровью! Мне плевать на твою гордость! Мне плевать на твои условия! Забудь о своих обидах! Вставай и спасай! Немедленно!

Офелия резко выдернула руку, её взгляд приковался к моим глазам.

– Какая истеричка? – Резко перебила она, в её глазах мелькнула острая догадка. – Ты сюда кого-то привел?!

Я нахмурился, но не смог возразить — каждое её слово било точно в цель.

– Условия! – рявкнул я в ответ. – Я вернусь к условиям, если он будет дышать! Теперь спасай!

Она взвилась, её голос был низким, обжигающим шипением, полным презрения.

– Чья это вина, Демид?! Твоя! Твоя, и только твоя! Ты привёл сюда ещё кого-то вместо врача! Ты сам, своими руками, своим чёртовым, жалким страхом его убил!

Я нахмурился, но не смог возразить — каждое её слово было правдой.

Я дернул её за собой, не давая ей времени ни на размышления, ни на отказ. Я знал, что её врачебный долг должен был оказаться сильнее её ненависти.

***

Я стоял, как манекен, и выполнял её приказы. Принеси спирт. Держи свет. Подай бинт. Мой пистолет лежал на тумбе. Я был её слугой. Но наблюдая, как она, залитая кровью, работает с безупречной, стальной точностью, я не чувствовал унижения. Я чувствовал дикое, болезненное восхищение. Там, где я сеял хаос, она наводила порядок. Она была единственной силой, способной противостоять моей.

Я не знаю, сколько прошло времени — часы или минуты, наполненные запахом крови, спирта и её холодной, острой концентрацией. В какой-то момент хрип Филиппа выровнялся. Кровотечение было остановлено.

Она резко отступила от кровати, её лицо было покрыто слоем пота, грязи и крови. Она выпрямилась и впервые после начала операции посмотрела прямо на меня.

– Всё. – Её голос был абсолютно вымотан, но в нём звучал приговор. – Он стабилизирован. Но это не конец.

Филипп был жив. Она спасла его.

Я почувствовал, как холодный пот прошиб моё тело, и меня начало трясти. Я не мог пошевелиться. Она выиграла. Она победила мою ярость, моё презрение и моё безумное решение.

– Что уставился? – Резко спросила она, переводя дыхание. – Ты хотел доказать, Что я хлам? Посмотри на этот пол. Посмотри на своего брата. Твоя гордость или мой диплом — что теперь ценнее, Демид?

Мой взгляд был прикован к ней.

– Он стабилизирован, – сказала она, и в её голосе была усталость, переходящая в яд. – Но это не значит, что он вне опасности. Инфекция, шок, кровопотеря. Ему нужен постоянный контроль. Мы остаёмся.

Она окинула грязную, залитую кровью комнату презрительным взглядом, намекая на моё фиаско.

– Есть моя комната. – Я произнёс это холодно, но под этой холодностью скрывалось напряжение. – Если ты согласна делить одну кровать со мной на эту ночь, тебе не придётся спать на полу. Там чисто и тихо.

Она резко подняла глаза на меня. В них не было страха, только холодная, режущая решимость.

– Ты можешь идти, – сказала она, не повышая тона, но каждое слово было чётким, как удар. – Но я останусь здесь на ночь, чтобы проконтролировать первые критические часы. – Она чуть усмехнулась, и эта усмешка была ядом. – Тем более, если единственный альтернативный вариант — делить одну кровать с тобой. Я выбираю долг и этот пол.

– Как угодно. – Мой голос был ровным, смертельно спокойным.

Я не стал её тащить. Я просто вышел из комнаты, не удостоив её больше взглядом, и направился к лестнице.

– Спи спокойно, Демид! – Её голос, вымотанный, но пронзительный, ударил мне в спину. В нём не было пожелания, а только горькое, язвительное обещание того, что я не найду покоя.

Я поднялся в свою спальню. Я не мог находиться в своей комнате. Я принял душ, смывая с себя кровь, но холодная, режущая чистота моих простыней стала невыносима после увиденного ада.

Я лёг в свою огромную кровать, но сон не приходил. Это было не бессонница, а пытка, сотканная из её образа. Я закрыл глаза, и увидел её лицо. В моей голове звучал её голос, и в нём теперь слышалась не едкая ирония, а глубокая, щемящая печаль, которая отражала мою собственную вину. Я осознал, что украл покой не только у неё, но и у себя.

Вскочив посреди ночи, ведомый непреодолимым, нежным желанием. Я накинул халат и бесшумно спустился по лестнице, идя к ней, к комнате Филиппа.

Я тихо, осторожно приоткрыл дверь в комнату брата. Внутри было темно, работал только тусклый, золотистый свет прикроватной лампы, окутывая её нежным сиянием.

Я замер на пороге.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, как изваяние верности. Её голова упала на израненное плечо. Она спала, измождённая, но прекрасная в своей слабости. Её поза была трагически нежна: она была одета в забрызганную кровью одежду, но одна рука по-прежнему держала запястье Филиппа, контролируя его пульс даже во сне.

Я медленно шагнул в темноту, стараясь не нарушить тишину. Я не мог оставить её здесь, в этой позе, на холодном полу, после того, как она спасла Филиппа.

26

Я работал на пределе сил, методично. неуклонно преследуя цель. Каждое проявление заботы было тщательно продуманным шагом, чтобы утвердить над ней свою власть. Я очистил рану и наложил антисептик. В голове промелькнуло, как всего пару часов назад я орал на неё, а теперь сам нарушаю её покой, проявляя эту навязчивую заботу.

Я твёрдо, ровно закрепил чистую повязку на её плече.

Я завершил. Она была невредима и спала в моей кровати. Я действовал, полностью игнорируя её волю, но, несмотря на это, ощутил огромное душевное спокойствие.

коснулся повязки, и под пальцами уловил едва ощутимый жар её кожи. В этом прикосновении таилось наслаждение, которое не измерить ни деньгами, ни жаждой мести, — Лишь этим чувством близости.

Моя рука неожиданно потянулась к её волосам. Я осторожно убрал прядь со лба, боясь её разбудить. Это был искренний, тихий жест — просто нежность, которую я не мог контролировать.

Я резко отдёрнул руку, словно ошпаренный. Что я творю?

Я поспешно встал, чтобы убить этот неуместный момент голосом и логикой.

– Это не сантименты. Мне нужна твоя работоспособность. Твоё здоровье — гарантия выживания Филиппа. Это чистый расчёт.

Я смотрел на её спящее лицо, пытаясь убедить в этом самого себя, потому что всё внутри кричало об обратном. Я лгал. Но мне нужно было лгать, чтобы не потерять свою последнюю опору — свою невозмутимость.

Я снял халат и очень осторожно лёг на другую сторону кровати, спиной к ней. Между нами лежало огромное, пустое расстояние, заполненное нашим конфликтом.

Я закрыл глаза. Наконец, напряжение последних часов отпустило. Я чувствовал тепло её тела, её присутствие, которое стало единственной гарантией моего покоя.

Я не коснулся её. Это было тяжело, но я выдержал.

Моё тело наконец-то расслабилось. Под звуки её ровного дыхания я провалился в короткий, тревожный сон. Но даже во сне я чувствовал её рядом — она была якорем, который я ненавидел, но который удерживал меня от полного безумия.

От лица Офелии ***

Я попыталась тихо, очень медленно, сдвинуть плечо, чтобы найти менее болезненное положение. Даже самый незначительный шевеление казалось предательским криком в тишине. Боль отозвалась тупой волной под повязкой. Я не знала, что он там сделал, но знала, что он делал это не для меня.

«Гарантия выживания Филиппа».

Его слова эхом отдавались в голове. Он связал мою жизнь с жизнью своего брата. Это был идеальный, безжалостный капкан.

Я вспомнила его руку, убирающую прядь волос с моего лба.

Я взглянула на него, но видела только его спину — непроницаемую тень. Он был стеной, нерушимой, выстроенной из холодного рассудка.

Мне стало невыносимо душно. Мне не нужен был его комфорт. Мне не нужна была его чистая кровать. Мне нужна была свобода. Я бы предпочла гнить в той конуре и быть свободной, чем быть здесь, целой и здоровой, но принадлежать ему.

Вдруг я почувствовала это: движение воздуха. Его спина поднялась, а затем снова опустилась. Дыхание стало более глубоким. Он не просто спал. Он провалился в сон, тяжёлый и, возможно, лишённый его обычной настороженности.

Это был мой шанс.

Я не думала о побеге, нет. Я знала, что он спит чутко, а двери, несомненно, заперты. Но я могла перевернуть ситуацию.

Моё левое плечо не болело. Я медленно, крошечными, почти незаметными движениями, подняла руку и потянулась к краю одеяла. Я осторожно нащупала ткань, сжала её в пальцах и начала тянуть — тихо, беззвучно, дюйм за дюймом. Я не сводила глаз с его тёмного силуэта, готовая замереть при малейшем изменении его дыхания.

Я не хотела накрыть себя.

Я хотела открыть его.

Наконец, одеяло легло ниже, обнажив его спину. Он был только в футболке, и я различила выступающие в полумраке неровные линии старых шрамов на его левом плече. Это были не следы боёв, а тонкие, длинные линии — свидетельства более личной, жестокой раны.

Я лежала, изучая его открытую спину, и почувствовала, как между нами проскочила искра нового, странного равновесия. Он был уязвим, а я была единственной, кто знал об этом.

Я аккуратно накрыла его обратно. Сердце билось быстро, но в мыслях наступила тишина. Бегство не имело смысла. Мне нужно было увидеть его настоящего.

***

Я проснулась от того, что его сторона кровати стала пустой. Это было резкое, инстинктивное осознание его отсутствия.

Я резко открыла глаза. Утро. Я лежала неподвижно, проклиная себя за то, что уснула. Повязка ныла, но мне было плевать на боль. Важно было то, что он ушёл.

Я действовала по единственному возможному для меня инстинкту: Филипп.

Я тихо сползла с кровати. Головокружение. Я прикусила губу, чтобы не издать ни звука. Я на цыпочках вышла в коридор, ощущая холод камня под босыми ступнями.

Шаг, ещё шаг. Я должна была найти его комнату , проверить его, убедиться, что с ним всё хорошо.

Я свернула за угол, и тут же замерла.

Голоса. Они доносились из одной из комнат, расположенной чуть дальше. Мужские голоса. Один из них — его.

Я вжалась спиной в стену.

– ...она не приходит в себя, – донёсся напряжённый, низкий голос другого мужчины.

– Я знаю. Это был сильный удар. Но она должна была прийти в себя, – ответил Демид, и я сразу узнала эту стальную интонацию. – Мне нужно, чтобы Лейла пришла в сознание.

27

Лейла. Опять. У меня мелькнула догадка, но я заставила себя не шевелиться, слушая дальше.

– Но, Демид, ты не можешь держать здесь её сейчас, и Офелию, если Лейла…

– Офелия не имеет к этому отношения! Ты понял меня? – Тон Демида опасно оборвался, став жёстким, как сталь. – Я буду контролировать ситуацию. У меня нет ни минуты, чтобы возиться с Лейлой сейчас.

– Может, её лучше добить?

– Я сейчас тебя придушу! – Голос Демида превратился в рычание. – Сначала я вывезу отсюда Офелию, и только после этого мы решим, что делать с Лейлой!

В коридоре раздался шорох.

Я рванула обратно, не заботясь о шуме, который издавали мои босые ступни по холодному камню.

Я добежала до двери комнаты Филиппа, резко толкнула её и ворвалась внутрь, прежде чем Демид и его собеседник успели выйти из кабинета. Я не остановилась, чтобы осмотреть комнату. Мой инстинкт вел меня к Филиппу.

Он лежал так, как я его оставила – бледный, с ровным, но поверхностным дыханием. Я нагнулась над ним, проверяя повязку, и только сейчас увидела страшный бардак, оставленный Лейлой. Пол был залит тёмной, засохшей кровью, на столике валялись грязные, брошенные инструменты.

В этот момент я услышала приближающиеся шаги и щелчок двери кабинета. Они были уже в коридоре.

Паника была смертельной. Мне нужно было скрыться или занять позицию, которая выглядела бы естественно. Я не могла снова изобразить спящую.

Мой взгляд упал на тускло горящую прикроватную лампу и стул рядом с ней.

Я резко опустилась на стул, прижалась к его жёсткой спинке и схватила запястье Филиппа, имитируя неотрывный врачебный контроль. Чтобы не видеть его страданий, я резко опустила взгляд на его грудь, следя за поверхностным движением рёбер. Моё сердце билось о рёбра, как пойманная птица.

Дверь распахнулась с грохотом, вырывая тишину из комнаты.

На пороге стоял Демид. Его глаза, красные от ярости, были холодными и смертоносными. За ним маячил тот самый мужчина – его сообщник.

Демид замер, его взгляд мгновенно пересёк залитый кровью пол и упёрся в меня. Его лицо, только что искажённое гневом на Лейлу, теперь выражало сильный шок, который он тут же попытался скрыть.

– Что ты здесь делаешь?! – Его голос был тихим, но таким тяжёлым, что казалось, он давит на мои лёгкие.

Я подняла глаза. Он был абсолютной противоположностью того окровавленного, сломленного зверя, который умолял меня о помощи. Я поняла, что его гнев на Лейлу сейчас обрушится на меня.

– Что здесь делаю? – Мой голос был спокоен, почти безупречен. Я даже позволила себе слабую, ядовитую усмешку. – Я выполняю свою работу, Демид. Контролирую критические часы.

Я резко кивнула на залитый кровью пол.

– Хотела тебя спросить: какая кровавая оргия здесь произошла, пока я была заперта?

Демид шагнул ко мне, его движение было хищным. Он резко присел, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и прошептал так, что слышала только я:

– Милая, я же знаю, что ты подслушивала. И сама уже сложила два плюс два.

Я повернулась к нему, наши взгляды столкнулись, и я выпустила яд:

– Знаешь, Демид, Лейлы как-то чересчур много в нашей жизни. Ты и сюда её притащил, как запасного доктора? Замену, которая должна была быть либо любовницей, либо доктором.

– Вот только докторская роль ей не удалась, Демид. Насколько я вижу, ты обменял меня на пустышку, которая едва не убила твоего брата.

Его глаза сузились в щели, и его ответ был тихим, но смертельно опасным.

– Если бы ты проявила должное повиновение, мне бы не пришлось прибегать к столь экстренным мерам. В любом случае, это тебя не касается.

– Она тебя расстроила? – Я прижала запястье Филиппа сильнее, подчёркивая свою власть над его братом. – Я слышала, ты хочешь её устранить.

Он поднял руку, и я инстинктивно вздрогнула, но он лишь схватил меня за подбородок, сжимая его до острой боли. – Ты превышаешь свои полномочия. Твоя единственная роль здесь – спасительница, а не следователь.

Я стиснула зубы.

– А твоя роль – бездарь, едва не угробивший собственного брата, пока я была заперта!

Его глаза горели яростью, но он вынужден был признать правоту моих слов. Он резко отпустил мой подбородок, и я почувствовала, как холодный пот выступил на моей коже.

– Хватит. – Голос Демида был жёстким. – Я не дам тебе его добить. Филипп стабилизирован, и я его немедленно увожу.

– Куда? – Мой голос был на грани, но я удерживала спокойствие. – Ему нужна профессиональная клиника!

– Домой. – Он произнёс это как приказ. – В особняк. Ты там продолжишь наблюдение. Круглосуточно.

Он повернулся к сообщнику, который всё это время стоял у двери.

– Подготовить машины. Перевозим Филиппа. А ты, – он указал на меня пальцем, – собирайся. Мы едем к тебе домой. Сейчас же. Заберёшь свои вещи, как я и обещал.

Он вышел из комнаты, не дожидаясь ни моего согласия, ни моего протеста.

Внезапно под моей рукой Филипп дрогнул, его пальцы слабо сжались. Он открыл глаза.

28

Его взгляд, мутный и слабый, на мгновение остановился на мне.

Холодный, горький выдох облегчения вырвался у меня. Я спасла его.

– Филипп. Всё хорошо. – Я наклонилась, проверяя его зрачки. Он был спасён. Это был мой главный козырь.

В этот момент дверь распахнулась, и Демид, вернувшийся в комнату, замер на пороге.

Он увидел, как я склонилась над братом, и увидел его открытые глаза.

Выражение его лица было бесподобным. Сначала – ошеломлённый шок, затем – абсолютная, неконтролируемая радость, которая мгновенно сменилась привычной собранностью и хищным триумфом.

– Ты… очнулся! – Демид подошёл к кровати, но не прикоснулся к брату. Он просто накрыл его взглядом, полным абсолютного права собственности.

Я резко поднялась, отходя в сторону.

– Как видите, ваши экстренные меры не смогли его добить, Демид. Я выполнила свою часть сделки. Он стабилизирован.

Демид проигнорировал язвительность. Он развернулся и захватил в оборот охрану.

– План меняется. – Его голос был громким и не терпящим возражений. – Сейчас же. Немедленно. Перевозим его в особняк. Поднять и погрузить максимально осторожно. Никаких задержек. Доктор, твоё место рядом с ним во время транспортировки.

Он посмотрел на меня, и его глаза блеснули.

– После того, как мы доставим Филиппа и ты удостоверишься, что он в безопасности… – Он сделал паузу, наслаждаясь моим положением. – Мы едем к тебе. За вещами. Как я обещал.

Спустя пятнадцать минут комната наполнилась людьми. Их тени скользили по залитому кровью полу. Филиппа бережно переложили на носилки и подготовили к транспортировке.

Я пошла следом, в последний раз оглядев место моего заточения.

Демид последним покинул комнату, заперев её за собой на ключ.

Мы спустились по лестнице. Я села в машину рядом с Филиппом, став его личным стражем на этой безумной дороге.

Демид сел в бронированный внедорожник, который следовал за нами, как тень. Дорога до особняка была долгой, напряжённой и молчаливой.

Как только Филипп был бережно доставлен в специально подготовленную спальню в особняке Демида, и я убедилась в безупречности транспортировки, Демид резко кивнул мне.

– Хватит. Я знаю, что он в порядке. Теперь мы едем.

Он схватил меня за запястье – не причиняя боли, но демонстрируя власть – и вытащил из особняка. У двери ждала другая, чёрная машина.

– Убери руку. Твоя демонстрация власти излишня.

– У нас мало времени. Быстро села и мы едем.

– Демид, ты забыл, что я только что спасла твоего брата?! – Мой голос сорвался, в нём смешались ярость и обида. – К чему эта грубость? Неужели спасение жизни не стоит даже минимального уважения?

Его глаза потемнели, в них вспыхнуло что-то дикое. Он оттолкнул меня к машине и затолкал на заднее сиденье.

– Грубость? – Он навис надо мной, его тело опасно близко нависло над моим. – Ты требуешь награды за то, что выполнила свою чёртову работу? Я оплачу твою работу, Офелия. Мы на разных уровнях, так что не пытайся прыгнуть выше головы.

Он захлопнул мою дверь с таким грохотом, что мои рёбра дрогнули, затем резко обогнул капот. Он рухнул на водительское сиденье, моментально завёл двигатель и с силой сжал руль. Его присутствие было удушающим, воздух наполнился запахом его дорогого одеколона и властной, агрессивной энергии, исходящей от него за рулём.

– Мне не нужны твои деньги, Демид. – Мой голос был твёрд, несмотря на дрожь в теле. Я отвернулась к окну, но знала, что каждое моё слово достигает цели.

Я выждала секунду, прежде чем бросить следующую бомбу, зная, что это выбьёт его из колеи.

– Ты забываешь кое-что важное. Мы едем не просто в мою квартиру, а в дом, где меня ждут.

Машина резко затормозила на повороте, хотя необходимости в этом не было. Демид повернул голову, его ледяные глаза встретились с моими.

– О чём ты? – В его голосе появились металлические нотки настороженности.

– О моём отце. – Я пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной, хотя сердце стучало в горле. – Он никуда не уезжал. Ты написал ему, что я срочно уехала по работе. Помнишь?

Демид замолчал. Его скулы напряглись. Властная уверенность слегка пошатнулась.

– Теперь, когда ты тащишь меня обратно через пару дней, он захочет объяснений. И ложь, Демид, наш самый слабый союзник. Мы должны будем объяснить, почему я внезапно вернулась и почему ты сопровождаешь меня выглядя крайне измождённым.

– Он примет любое объяснение, которое я ему дам. – Процедил Демид, снова сжимая руль.

– Не примет. – Я вздохнула, глядя на его искажённый профиль. – Мой отец не настолько наивен. Есть только одно объяснение, которое он примет без вопросов, Демид, и это единственное, что спасёт тебя от его подозрений.

Демид резко повернул голову ко мне, его глаза сузились до опасных щелей.

– Какое?

– Мы расскажем, что мы… женаты. – Я выплюнула это слово, как ядовитую монету. – Скажем, что командировка была просто прикрытием для нашей тайной, поспешной свадьбы, и теперь ты привёз меня домой как свою жену. Твой контроль над ситуацией и твоя усталость получат идеальное оправдание.

Напряжение в салоне стало осязаемым. Демид не ответил, он просто увеличил скорость. Он был в ярости от того, что обстоятельства, а не он, контролировали ситуацию.

Когда машина резко остановилась у знакомого подъезда, моё сердце сжалось от волнения.

Мы вышли из машины. Демид шёл на шаг позади. Он взял себя в руки, и его лицо стало непроницаемой маской безупречной, но ледяной вежливости.

Мы поднялись на этаж. Я открыла дверь своим ключом, и свет в прихожей ослепил меня после тёмного салона.

– Дочь? Офелия! Что случилось? Почему ты…

Мой отец стоял в проёме гостиной. Седой, высокий мужчина в домашней рубашке, который вглядывался в меня с тревогой, а затем перевёл взгляд на Демида.

Время остановилось.

– Привет, пап… – Я едва успела выдохнуть.

29

– Демид? – голос отца сорвался на хриплый, надломленный шепот.

Он замер, и я увидела, как его рука, потянувшаяся ко мне, бессильно опала. В его глазах отразился не просто шок – это был парализующий страх, который он отчаянно пытался скрыть за маской строгого полковника.

– Что ты здесь делаешь? – отец наконец обрел голос. Он старался звучать твердо, но я видела, как побелели его костяшки, сжимающие косяк двери. – Мы же договаривались…

Он резко осекся, поймав мой ошарашенный взгляд. Договаривались? Мой отец, символ чести и закона, имел общие дела с этим чудовищем?

Демид не шелохнулся. Он стоял за моей спиной, как монументальная тень, и я кожей чувствовала его ледяную уверенность хозяина положения.

– Что произошло, Демид? – отец сделал шаг вперед, его грудь тяжело вздымалась. – Дочь только уехала в командировку, а теперь ты притаскиваешь её, и на неё больно смотреть… Живо объясни мне, что это значит!

– Здравствуй, полковник, – Демид почти ласково улыбнулся, но от этой улыбки меня передернуло. – Прости, что запутал. На самом деле «командировка» была лишь ширмой. У меня на Офелию были совсем другие планы, никак не связанные с её работой.

– Папа? – я вклинилась между ними, чувствуя, как дрожат колени. – О чем вы договаривались? Откуда ты его знаешь? Почему ты смотришь на него так, будто…

– Офелия, замолчи! – рявкнул отец.

– Иди в свою комнату. Это по работе. Старые дела.

Демид вдруг издал короткий, сухой смешок. Он сократил дистанцию, и его рука властно легла мне на талию, притягивая к себе. Это было сделано настолько по-хозяйски, что отец буквально позеленел от бессильной ярости.

– Старые дела? – Демид приподнял бровь, глядя на отца с нескрываемым презрением. – Зачем же так официально, Сергеевич? Мы теперь почти семья.

В прихожей повисла мертвая тишина.

– Мы поженились, – коротко отрезал Демид, и этот звук прозвучал как захлопнувшаяся ловушка. – Командировка была лишь прикрытием для нашей свадьбы. Смирись с этим, Сергеевич: теперь она – моя жена. И сегодня я забираю её домой, мы за вещами.

Отец качнулся, словно от физического удара. Его глаза метались от Демида ко мне, в них плескалось отчаяние и жгучая вина. Вина человека, который понимает: его прошлые грехи только что разрушили жизнь собственной дочери.

– Лия… – отец посмотрел на меня с такой мольбой, что мне захотелось закричать. – Это… правда?

Я взглянула на Демида. Его лицо было непроницаемым, но пальцы на моей талии чуть сжались, напоминая о том, что у меня нет выбора.

– Да, пап, это правда, – я сделала над собой усилие и прижалась к плечу Демида, имитируя близость. Мой голос дрожал, но я заставила себя смотреть отцу прямо в глаза. – Командировка была просто предлогом, чтобы нам не мешали. Мы… мы женаты.

Отец закрыл лицо руками, из его груди вырвался глухой стон.

– Ну что, Виктор Сергеевич, – Демид сделал паузу, и в его голосе промелькнула опасная, едва уловимая усмешка. – Полагаю, теперь у меня есть полное право называть тебя «отцом»? Или ты предпочтешь сохранить наши официальные отношения?

– Мы всё обсудим, – отец тяжело опустился на стул в прихожей, не сводя с Демида потемневших глаз. – Признаю, Демид, ты всегда знал, как устроиться поудобнее. Пробраться в мой дом через постель моей дочери… Это даже для тебя слишком расчетливо.

Глаза Демида опасно сузились, превратившись в две ледяные щели. Упоминание «постели» ударило по нему, как хлесткий разряд тока.

Я почувствовала, как его тело превратилось в натянутую струну. Хватка на моей талии стала почти невыносимой – он впился пальцами в мои ребра, буквально вминая меня в себя.

– Осторожнее со словами, папаша, – выплюнул Демид. Его голос вибрировал от низкого, утробного рыка. – Фильтруй базар, пока я тебе еще хоть какое-то уважение оказываю.

Отец дернулся, его лицо пошло багровыми пятнами, но Демид сделал шаг вперед, подавляя его своей массой.

– В этом доме через постель пробирался только ты, Сергеевич, – Демид хищно оскалился. – Забыл, как подчищал дерьмо за моими пацанами и не только? Ты сам продал дочь.

Отец пошатнулся, словно от физического удара. Он схватился рукой за край тумбочки, его костяшки побелели.

– Ты… ты не имеешь права… – прохрипел он.

– Права? Ты проебал их в тот момент, когда взял у меня первый транш, – Демид сократил дистанцию, едва не касаясь носом лица отца. – Я не крал Офелию. Я забрал свой трофей. Так что жри свою правду и не давись. Она – моя жена, и теперь я буду решать, когда ей дышать, а когда – нет.

Тишина в прихожей стала такой густой, что в ней можно было задохнуться. Отец молчал, его губы подрагивали – он был раздавлен правдой, которую так долго прятал даже от самого себя.

Демид резко повернул голову ко мне, обжигая ледяным взглядом.

– Офелия, пошла в комнату. Живо!

Я замерла, ноги будто налились свинцом.

– Я сказал – собирайся! – рявкнул он так, что я подпрыгнула на месте. – У тебя десять минут, хватай самое нужное. Остальное барахло мне в моем доме не всралось – завтра всё сожжем нахер, я куплю тебе шмотки получше.

Бегом, я сказал! Одна нога здесь, другая там, пока я не потерял терпение.

Он грубо подтолкнул меня в плечо, направляя к коридору.

– Сделай как он хочет! – вдруг сорвался отец, и я увидела, как на его лбу вздулась вена от страха. – Ты слышала мужа? Бегом в комнату!

– Голос сбавь, – почти шепотом произнес Демид, и этот звук полоснул по нервам хлеще крика. – Не тебе на неё орать.

Он резко сократил дистанцию и схватил отца за горло, впечатывая его затылком в стену так, что зазвенели висящие рядом фотографии. Демид навалился на него всем телом.

– Только я могу повышать на неё голос или заставлять её дрожать, – прошипел он, вдавливая большой палец в кадык отца, отчего тот начал хрипеть. – Она – моя жена. Моя собственность.

Демид вырвал из петлицы кителя отца одну из наград и с презрением отшвырнул её в угол, словно мусор.