Удел бессмертных

Пролог

Лес не просто стоял — он давил. Он был древним, бесконечно старым, и каждая его пора, каждый сантиметр мшистой земли, каждый изгиб корявых, темных ветвей дышал тихой, но неумолимой угрозой. Воздух был густым и влажным, пахнущим столетиями перегнившей листвы, сырой древесиной и чем-то еще, чему не было имени, но что заставляло кожу покрываться мурашками. Казалось, сам лес притаился и замер, наблюдая, выжидая, следя за каждым, кто осмелится нарушить его древний покой.

И он нарушился.

Резкий, инородный, отчаянный звук ворвался в эту застывшую реальность, как нож, разрезающий бархат. Топот, беспорядочный, частый, панический топот ног по мягкому ковру из хвои и влажной земли. Незнакомец в черной кожаной броне, его черные волосы колышутся в толще воздуха. Его лицо было искажено не гримасой страха, а концентрацией. Скулы были напряжены, зубы плотно сжаты, образуя оскал, а глаза горели. В них не было паники беглеца, в них была холодная, отчаянная решимость преследователя. Он спешил. Спешил так, как будто от этого бега зависела чья-то жизнь. А может, так оно и было.

- Надо...успеть. — в мыслях подумал он. — Скорее!

В чаще леса неподвижно стояла девочка с широко распахнутыми глазами, в которых плескался чистый ужас. Дыхание застряло в горле комом, не в силах вырваться, нарушить тишину ни криком, ни стоном. Она не могла пошевелиться, не могла убежать. Её сковал ледяной, парализующий страх, исходящий от этого.

Сутулая, невероятно тощая фигура, неестественно вытянутая и угловатая. Кожа, натянутая на костяной каркас, была мертвенно-бледной, почти фосфоресцирующей в полумгле. Голова лысая, лишь несколько тонких волосков свисали, редкие брови. Большие, слишком большие для этого вытянутого лица глаза, они были молочно-белыми, слепыми. В них не было ни зрачков, ни выражения — лишь пустота, гладкая и бездонная, как полированный перламутр. И эта слепота была обманчивой, потому что оно смотрело. Смотрело прямо на неё.

Оно двигалось медленно, почти лениво, совершая длинные, скользящие шаги на негнущихся ногах. Каждый его шаг был беззвучным, мох, казалось, подставлял себя под его стопу, чтобы не нарушить царящую тишину. Его длинные, костлявые пальцы с громадными когтями-бритвами слабо пошевеливались в такт этому жуткому шествию.

Из его открытой пасти виднелись ряды частых, игловидных, испачканных кровью зубов. Они были очень длинные, длиннее пальцев рук. Оно подходило ближе, не сводя с неё своих слепых, всевидящих глаз. Тихий, шипящий звук, похожий на свист ветра в пустой печной трубе, вырвался из его глотки. Он пах тленом и холодом.

Девочка отшатнулась, спина её уперлась в шершавую кору старого дуба. Бежать было некуда. Она могла только смотреть, как смерть медленно приближается к ней.

Сзади монстра, рассекая тишину, возникла тень. Она врезалась в пространство между деревьями с тихим свистом разрезаемого воздуха. То был тот незнакомец, он успел на помощь беззащитной девочке.

В правой руке спаситель держал клевец, необычный, он был из серебра, словно напитан то ли благословением, то ли проклятьем. Оружие, созданное для убийства чудовищ. Его могли носить только Тёмные Гончие, охотники на монстров, терроризирующих простой люд. Воин, всем телом вложившийся в удар, на мгновение потерял цель из виду.

Воздух не вздрогнул, не свистнул — он лишь исказился, будто пространство само споткнулось о собственный изгиб. Чудовище не отпрыгнуло и не отшатнулось. Оно исчезло. Не в клубе дыма, не с хлопком — просто перестало быть в той точке, где только что находилось.

Легкий порыв ветра за спиной. Холодный и тихий, как шепот из могилы. Незнакомец замер, и ледяная волна осознания ударила ему в поджилки раньше, чем сработали годы тренировок. Он уже знал, что его опередили. Запах тления и старой крови, которого не было перед ним, теперь витал сзади, обволакивая его, словно саван. Охотник быстро, но словно в замедленном времени, начал разворачиваться, уже зная, что увидит. Слепые молочные глаза уже должны были смотреть ему в спину. А из растянутого рта, полного игл, уже должен был доноситься тот самый тихий стон. Длинная когтистая рука замахивалась на охотника. Удар. У незнакомца не было времени развернуться, не было времени уклониться. Но годами отточенный инстинкт сработал быстрее мысли. Его свободная левая рука взметнулась вверх, и из его пальцев вырвалась воля, подкрепленная сдавленной мыслью.

Воздух между ним и тварью не затвердел, а закипел. Пространство исказилось, словно над раскаленным камнем в знойный день. Это был не твердый барьер, а плотная, колеблющаяся пелена, дрожащее марево из чистого магического усилия. В нем преломлялся свет, искажались очертания когтистой лапы.

Удар пришелся не по плоти, а по этой волнистой преграде.

Раздался не грохот, а глухой, сдавленный хлюп, словно ударили по наполненному водой мешку. Щит не отразил удар полностью — он поглотил его, прогнулся, а затем с мощной обратной волной выбросил энергию наружу.

Охотника отшвырнуло назад, как щепку. Он перелетел через гнилой валежник и тяжело приземлился на мягкую землю, откатившись на добрых восемь метров. Но это был контролируемый полет. Еще не остановившись, он уже двигался. Перекат через плечо — и вот он уже на ногах, слегка присев, приняв низкую, собранную стойку. Клевец уверенно лежал в его руке, описывая небольшие круги перед ним, готовый к парированию или атаке. Глаза, полные не ужаса, а холодной, переходящей в ярость концентрации, пристально следили за тварью.

— Беги! — его голос, хриплый от напряжения, но не дрогнувший, разрезал застывший воздух. — Беги, скорее!

Девочка, парализованная страхом, будто очнулась от кошмара. Её широко распахнутые глаза на мгновение встретились с его взглядом — не с мольбой, а с приказом. Инстинкт самосохранения пересилил оцепенение. Она рванула с места, её маленькая фигурка мгновенно растворилась в зеленом полумраке чащи, заглушаемой её собственным отчаянным топотом.

Глава 1 Участь смертных

Резкий, пронзительный крик сорвавшегося с ветки ворона заставил юношу вздрогнуть и чуть не подпрыгнуть на месте. Сердце заколотилось где-то в горле, выстукивая сумасшедший ритм, странно знакомый, будто отголосок недавнего кошмара, который уже начал расползаться в памяти, как дым. Его темные, встрепанные волосы, с челкой, бесцеремонно свисавшей набок, казалось, впитали в себя его внезапную тревогу. Зеленые глаза, широко распахнутые, метнулись по сторонам, выискивая в солнечном, безмятежном лесу невидимую угрозу.

— Эй, Эйтан! Ты как будто русалку в кустах увидел. Что с тобой?

Голос Ания, спокойный и немного насмешливый, вернул его к реальности. Эйтан обернулся к другу, силясь придать лицу беззаботное выражение.

— Да так... ничего, — по правде говоря, непонятная дрожь пробежала по спине не от крика ворона, а от чего-то другого, чего он и объяснить не мог. Будто на миг сквозь ясный день проглянула ледяная тень.

Эйтан не успел сразу заметить, как Аний подошел к нему, откинул ему челку назад и прижал ладонь ко лбу.

— Жара нет, — констатировал Аний, отстраняясь и смотря ему прямо в зеленые глаза, все еще полные тревоги. — Но ты весь напряжен. Может, вернемся?

Эйтан резко покачал головой. — Нет! То есть... я в порядке. Просто... показалось.

Он постарался выдать эту фразу как можно более убедительно, но сам понимал, что выглядело нелепо. Однако Аний не стал допытываться. Он лишь кивнул, тронул его плечо в знак поддержки и повернулся, чтобы продолжить путь.

— Пойдем дальше, пугашка.

Эйтан кивнул, с облегчением принимая предложение. Он бросил последний беспокойный взгляд вглубь леса, где все было тихо и мирно, и шагнул за другом. Они шли по знакомой тропе, ведущей к старому дубу на опушке, где стоял скромный алтарь.

Лес был иным. Здесь царил яркий, ясный день. Солнечные лучи, золотые и теплые, пробивались сквозь кружевную листву дубов и кленов, ложась на землю живыми, трепетными пятнами. Воздух, чистый и прозрачный, был напоен запахом хвои, свежего разнотравья и ароматом цветущей шиповника. В просветах между могучими стволами белели стройные, как девицы-невесты, березки, шелестя своими нежно-зелеными листочками. Лес звенел жизнью: деловитое жужжание пчел, переливчатые трели невидимых птиц, стрекот кузнечиков в траве — всё сливалось в величественный и спокойный гимн мирозданию.

Эйтан и Аний пришли. Они были одеты в простые, но чистые холщовые порты и рубахи-косовороттки, подпоясанные тонкими шерстяными кушаками. Рубаха одного была расшита по вороту и подолу красно-черной вышивкой, оберегающими знаками — символами солнца, плодородия и защиты от навьих сил.

Перед ними, на плоском камне, лежали дары: ломоть душистого ржаного хлеба, горсть спелых лесных ягод в берестяном туеске и деревянная чаша с парным молоком. За дарами величаво стоял высеченный из дуба идол в форме женщины. Она улыбалась, закрыв глаза, прижимала к груди своими хрупкими руками нечто важное ей, самое дорогое.

Аний поднял руки ладонями к небу, туда, где сквозь листву проглядывало лазурное небо. Голос его звучал четко и уважительно, без подобострастия, но с глубокой верой:

— О, Жива-царица, красная дева, Лада-матушка дочка! Весны светлой властительница, трав и цветов повелительница! Внемли гласу нашу, чад твоих!

Эйтан склонил голову ниже, тихо подхватывая слова друга:

— Животворящая сила, что в струе ручья бежит, что в колосе наливается, что в сердце нашем бьется! Благодарим тебя за хлеб наш насущный, за свет солнца ясного, за щедрость лесов и полей твоих!

— Дай сил земле-кормилице, — продолжали оба, — напои дождичком благодатным нивы наши. Сохрани скот наш от падежа, а семьи наши — от раздора и лиха. Напои соками твоими землю, чтобы роды наши крепли, как дубравы твои!

Они молились не заступничеству против темных сил, а жизни во всех её проявлениях. Они славили само дыхание мира, ту силу, что заставляет зеленеть траву, зреть плоды и биться сердца. Это был не страх перед божеством, а благодарность и просьба о продолжении извечного круговорота, частью которого они себя ощущали. Ветерок, дотоле игравший лишь верхушками берез, на мгновение коснулся их лиц, словно ладонь. Солнечный луч упал прямо на дары на камне, заставив ягоды гореть рубиновыми огнями. И на мгновение им показалось, что весь лес — от могучих дубов до последней травинки — затаил дыхание, внимая их словам. В этом была не магия страха, а магия принадлежности, древняя, как сам мир, и такая же прочная. Солнце пригревало спины, а сладкий запах земляники смешивался с ароматом нагретой хвои.

Эйтан, наклонившись над очередным кустиком, чтобы наполнить берестяной кузовок спелой лесной ягодой, вдруг нарушил идиллическое молчание. Его голос прозвучал задумчиво, почти сомнительно:

— Аний…

— Хм?

— Как думаешь, они правда есть? Боги, внемлют ли они нашим словам? И... зачем бы им помогать таким, как мы? Простым людям?

Он не смотрел на друга, сосредоточенно срывая ягоду за ягодой. Аний, чей кузовок наполнялся куда быстрее, не повернулся, но его голос прозвучал тепло и уверенно:

— Смотри, — он указал рукой на поляну вокруг. — Вот трава растет, пчела собирает мед, ручей бежит. Всё это — жизнь. А Жива — это и есть сама жизнь. Мы не просим у неё чего-то чужого. Мы благодарим за то, что она уже дала, и просим, чтобы этот круговорот продолжался. Помогая земле давать урожай, сохраняя леса и реки чистыми, мы и помогаем ей. Это не сделка, Эйтан. Это... созидание.

Он наконец обернулся, и его глаза светились тихой, глубокой верой.

— Они слышат. Просто не всегда отвечают так, как мы ожидаем. Не громом с небес, словно Перун, а... вот этим урожаем ягод. Этим солнечным днем. Миром в сердце. Разве этого мало?

Глава 2 Тёмные гончие

«Каждый день одно и то же... Помочь дяде Елисею, нарубить дров, проверить сети... А что дальше? Свадьба, дети, своя изба, свои сети... И так до седых висков», — пронеслось у него в голове. Взгляд Эйтана устремился за гладь озера, к далёкому, невидимому горизонту. Ему хотелось увидеть не просто другую деревню, а великие города, о которых ходили легенды, где каменные стены упираются в облака. Он хотел пройти по землям, где хранятся древние волшебные артефакты, и увидеть чудеса, о которых здесь только шептались у костра.

Его мысли прервал оживлённый спор рядом.

— Аний, а когда этот звёздный дождь, ты говорил, будет? — спросил Иннар, с надеждой глядя на небо, будто звёзды уже могли просыпаться средь бела дня. — Говорят, если загадать желание, пока звезда падает, то Триглав его исполнит!

Аний, стоявший рядом, сделал самое серьёзное лицо, какое только мог изобразить, и сокрушённо вздохнул:

— Да вчера же был, братец. Всю ночь небо пылало. Ты что, не видел?

Лицо Иннара вытянулось. Он смотрел на Ания с неподдельным ужасом и обидой, его рот приоткрылся от изумления.

— Вчера?! Да как же так! Ты почему меня не предупредил? Я вчера сети чинил и спать рухнул, как убитый! Всё проспал!

Аний не выдержал и фыркнул, а потом и вовсе рассмеялся, глядя на ошарашенное лицо приятеля.

— Да шучу я! Через три ночи будет, и самый яркий. Так что не проспишь в этот раз.

Иннар лишь сгрёб в охапку сухие листья под ногами и с комичной серьезностью швырнул их в смеющегося Ания.

Внезапно из-за плетня послышался звонкий голос:

— Иннар, здравствуй! Аний, Эйтан!

К ним подходила Оля, соседская девушка, с пустой корзиной для ягод в руке. Её белокурые волосы были заплетены в толстую косу, а лицо, веснушчатое от солнца, озаряла открытая улыбка. Увидев её, Иннар замер на месте, будто в него громом ударило. Вся его показная мужественность мгновенно испарилась, сменившись растерянностью юнца. Он резко опустил руку, всё ещё сжатую в кулак с парой забытых листьев, и смущённо откашлялся.

Аний, не упустив момента, легонько толкнул локтем застывшего друга.

— Ну же, богатырь, — прошептал он с улыбкой, в которой читалось и подначивание, и поддержка. — Поздоровайся с девицей.

— Отстань, — сквозь зубы буркнул Иннар, но на его лицо уже наползала глупая, счастливая улыбка. Он сделал шаг вперёд, выпрямив плечи. — Здравствуй, Оля. С ягодами неудача? — выдавил он, пытаясь казаться развязным, но отчего-то рассматривая собственные лапти.

— Да нет, просто матушка послала за морошкой, а её в этот раз мало, — ответила девушка, и её взгляд скользнул по его покрасневшим ушам.

Эйтан наблюдал за их вознёй, и на его губах появилась улыбка. Но внутри всё равно что-то щемило. Эти простые радости, эти шутки... Они были такими тёплыми и привычными. Но достаточно ли этого, когда душа рвётся за горизонт, туда, где падают настоящие звёзды и творятся настоящие чудеса?

Эйтан толкнул скрипучую дверь внутрь. Воздух был густым и насыщенным ароматом свежеиспечённого хлеба и тушёных с грибами кореньев. У печи, повернувшись к нему спиной, хлопотала его матушка, её платок сдвинулся на затылок, открывая влажный от жары лоб.

— Матушка, я дома, — сказал Эйтан, ставя кузовок с ягодами на лавку.

Женщина обернулась, и усталое лицо её озарилось тёплой, светлой улыбкой.

— Здравствуй, сынок. Вид у тебя какой-то смурной, — она ласково потрепала его по щеке прихваткой. — Иди, мой руки. Скоро поедим.

Он послушно подошёл к умывальнику, а когда вернулся, на столе уже дымились румяные блинчики, и стояла глиняная крынка со сметаной. Эйтан сел, но мать не присаживалась, а стояла у печи, глядя в огонь и обнимая себя за плечи.

— Мам? — Эйтан отложил ложку. — Что-то случилось?

Мать вздохнула, тяжёлым взглядом глянув на него.

— Слухи ходят плохие, сынок. Из деревни что за озером, от Глебовичей, вести пришли. Опять нападения. Люди пропадают... Уже шестеро. — Голос её дрогнул. — Среди них... Мария. Моя подруга с детства.

Эйтан замер. Тётя Мария... Она всегда привозила им сушёных яблок и смешные истории.

— И самое страшное, — мать понизила голос, словно боясь, что её услышат за стеной, — что Тёмные Гончие ещё не приходили. Никто не едет. Никто не помогает.

Тёмные Гончие. Услышав это, Эйтан внутренне содрогнулся. В его памяти всплыли обрывки рассказов дедушки из детства. Братство охотников, что выслеживает нечисть — кикимор, бабаев, гулей, полудениц и прочую нечисть. Легенды гласили, что они приходят сами, появляясь из тумана как тени, и уходят бесследно. Никто не знал, где их пристанище, есть ли у них крепость или они вечные странники. Они были мифом, порой единственной надеждой в ночи. И теперь эта надежда запаздывала.

Эйтан молча ел блинчики и глядел в пустоту. Пропавшие люди, шепоты о чудовищах... И его родная деревня, такая беззащитная у этого огромного, тёмного леса. Внезапно его мечты о великих городах и артефактах показались не просто детскими, а эгоистичными. Какие уж тут путешествия, когда беда подбирается к твоему собственному порогу, а легендарные защитники, похоже, существуют лишь в сказках.

Мать смотрела в окно, на яркий день, будто пытаясь разглядеть в нём знак.

— Может, боги не оставят нас. Может, пошлют знак... или помощь иную. Надо лишь верить крепче, — произнесла она тихо, больше убеждая себя, чем его.

Эйтан молчал, разламывая душистый блин. Его собственные сомнения у алтаря Живы теперь казались опасным ребячеством. Что стоила его вера, если она не могла защитить таких, как тётя Мария?

— А если боги ждут, что мы сами себе поможем? — негромко проговорил он, глядя на крошки на столе. — Сидим мы тут, ждём, пока Тёмные Гончие явятся или молнии с небес низринутся. А сами... А сами ничего не делаем.