Укол наперстком

Пролог

Мир кружился, словно она стояла в центре огромной карусели. Перед глазами плыли разноцветные пятна, похожие на огоньки свечей, пахло дымом и абрикосами, откуда-то доносился приглушенный собачий лай и лошадиное ржание. А потом кто-то громко и настойчиво спросил:

— Отвечай, Марья, да или нет?!

— Мне надо подумать, — быстро ответила Маша, не имеющая привычки соглашаться непонятно на что.

— Ну уж нет! — возмутился тот же голос. — Ты, Марья, с самого Крещения все раздумываешь, пора бы уж и ответ дать. Говори немедля, согласна ты, али отказываешься?

Поморгав, чтобы прогнать мельтешащую перед глазами рябь, Маша с удивлением вгляделась в своего собеседника. Посреди комнаты, в которой она неведомым образом очутилась, стоял молодой человек, чуть старше ее самой, с круглым невыразительным лицом, на котором в данный момент читалось нетерпение и озабоченность. Одет он был крайне странно, в поношенный, вытертый на локтях темно-серый сюртук грубого сукна, из-под которого виднелся вылинявший бархатный жилет, брюки в мелкую полоску и мягкие стоптанные сапоги.

— Ну так что же? — нахмурился незнакомец.

Усилием воли выкинув из головы звенящий там вопрос «Что вообще происходит?», Маша закусила губу, лихорадочно соображая, что бы такое ответить. Если она — или не она — сразу не согласилась на это неизвестное предложение, значит, в нем точно имеется какой-то подвох. И вообще, ничего хорошего таким тоном не предлагают. Значит, нужно отказываться, а потом постараться как-то узнать, о чем ее вообще спрашивали.

— Нет, — твердо ответила она. — Я не согласна.

Ее собеседник тяжело вздохнул, и вдруг обмяк, словно мяч, из которого выпустили воздух. Плечи его поникли, лицо приобрело расстроенно-плаксивое выражение, и даже полные румяные щеки горестно обвисли.

— Жаль, ах, как жаль, — пробормотал он. — Так бы хорошо все сложилось... Что же, пойду поговорю с Евгением Алексеичем, а ты, Марья, вели прислуге, пусть на стол собирает. Хотя нет, погоди пока, я сам распоряжусь. Мало ли, как оно обернется.

Кивнув, Маша дождалась, пока он выйдет из комнаты и прижала ладони к горящим щекам. Какая прислуга, какой Евгений как-там-его? Кто все эти люди, и что это за место?! Она ведь только что была в музее!

Выставка под многообещающим названием «Быт губернского мещанства ХIХ века» оказалась удивительно неинтересной. Сначала небольшая экскурсионная группа под монотонное бормотание сопровождающего полюбовалась на десяток чугунных утюгов разных размеров, после чего плавно переместилась к коллекции самоваров.

— Обратите внимание на этот экспонат, — скучным голосом бубнил экскурсовод. — Чеканка на кромке характерна для...

Группа сосредоточенно внимала. Маша прикрыла рот рукой, маскируя зевок, и начала осторожно пробираться мимо самоваров к выходу из зала. В общем-то, она и не ждала от похода на выставку ничего хорошего. Ни новых знакомств, ни интересных сведений, ни с пользой проведенного времени. Просто еще один серый и унылый день в ее серой и унылой жизни, такой же бесцветной и неинтересной, как она сама.

Иногда Маше казалось, что какие-то высшие силы, то ли в насмешку, то ли из вредности, хорошенько потерли ее ластиком. Немногочисленные подруги с трудом вспоминали о ее существовании. Еще более редкие парни никогда не перезванивали и не назначали второй встречи. К ней никто не клеился в метро, ей не уступали места в транспорте, не дарили цветов и никогда не пытались втянуть в общий разговор. Да что там, она уже полгода работала в новом коллективе, и только три человека из десяти запомнили, как ее все-таки зовут.

Когда-то Маша пыталась это изменить. Один из психологов рассеянно выслушал ее жалобы, посоветовал работать над уверенностью в себе, и вышел из кабинета, словно забыв о посетительнице. Вторая безапелляционно велела Маше сменить гардероб, прическу и стиль макияжа, вручив ей визитку «чудесного стилиста, умеющего решать подобные проблемы». От пробного образа, предложенного стилистом, Маша испуганно заикалась еще часа два, и твердо решила, что ничего в своей внешности менять не будет.

Постепенно она смирилась. Отсиживала свои восемь часов за монитором, возвращалась в безликую съемную квартиру, ужинала, читала и ложилась спать. Проблему составляли выходные. Сколько-то времени удавалось убить на уборку, поход в магазины и приготовление пищи, но все равно к вечеру воскресенья на нее начинала наваливаться тоска.

Решив совместить приятное с полезным, Маша приняла решение заполнять излишнее свободное время походами в музеи и на выставки. И вот, пожалуйста — вместо интересного рассказа об особенностях русского быта такая скучища. Все как всегда.

Не слушая экскурсовода, она побрела вдоль витрин, рассеянно разглядывая вышитые полотенца, костяные гребни и сношенные атласные туфельки.

В одной из витрин, почему-то не прикрытой стеклом, лежал старинный набор для шитья. В потертой шкатулке, обитой изнутри пыльным бархатом, были уложены аккуратные ножницы с фигурными ручками, несколько иголок, наперсток и шило. Все блестящее, сверкающее, словно только что из галантерейной лавки.

Быстро оглядевшись по сторонам, Маша провела пальцем по чудесному растительному узору на лезвиях ножниц, прикоснулась к наперстку и отдернула руку, почувствовав резкий укол. На подушечке пальца тут же набухла алая капля.

Кажется, после этого она спускалась по лестнице. В памяти промелькнул высокий сводчатый потолок, странная роспись на стенах... А потом, внезапно, оказалась здесь. Интересно, здесь — это где? И главное, когда?

Додумать мысль она не успела. В коридоре послышались тяжелые шаги, а потом заскрипела, открываясь, дверь.

Глава 1

— Барышня, обед накрывать ли? — осведомилась заглянувшая в комнату тетка. — Щи стынут, скока их на печке держать, капуста ж перепреет.

— Погоди пока, — пробормотала Маша. — Скажет... в смысле, распорядится, ну...

Тетка, ничуть не удивившись, кивнула и потопала обратно. Видимо, на кухню, поближе к щам.

Из глубины дома донеслись мужские голоса, потом захлопали двери, и в открытое окно послышался цокот лошадиных копыт. Маша помотала головой, потерла глаза, но непонятно откуда взявшаяся реальность и не думала исчезать. Она все так же сидела на лоснящемся от старости диване в странно обставленной комнате, явно знававшей лучшие времена.

Низкий потолок всем своим видом намекал, что его неплохо бы побелить. Скромные обои в мелкий цветочек отклеивались по углам, диванные подушки разной степени потертости требовали чистки.

Посреди комнаты царил круглый стол на единственной ножке, покрытый тяжелой, явно не новой скатертью с обтрепанной бахромой. На столе, корешком вверх, валялась недочитанная книга, колода засаленных карт и какое-то рукоделие. Ковер на полу тоже был старым, с отпечатками ножек мебели, а на стоящем возле стены фортепиано кое-где начал трескаться лак.

Поднявшись с дивана, Маша медленно подошла к окну, оглядела заросший бурьяном двор и покосившийся колодезный сруб и поморщилась. Назвать этот дом уютным смог бы только очень непритязательный человек.

— Марья, ты обедать-то иди, — заглянул в комнату давешний молодой человек. — Щи стынут, а ты все в окошко смотришь.

— А-а-а...

— Евгений Алексеич уехал, не стал обедать, — сокрушенно сообщил ее собеседник. — Очень уж твой отказ его расстроил. Пойдем, сестрица, откушаем, да опосля того мне с тобой поговорить надобно будет.

«Братец, значит, — ошеломленно подумала Маша. — Вот это номер. Осталось узнать, как его зовут».

Есть Маше не хотелось совершенно, но возражать она не решилась. Покорно проследовала в столовую, уселась на скрипучий стул с продавленным сиденьем и принялась болтать ложкой в тарелке со щами, изображая трапезу, и мечтая выйти из-за стола. То ли от мысли о неминуемом разоблачении, то ли от запаха вареной капусты ее начало мутить, а руки то и дело мелко подрагивали.

— Что-то ты не ешь ничего, сестрица, — озаботился ее сотрапезник, вмиг расправившийся со своей порцией, и потянувшийся к дымящимся на блюде котлетам. — Ты не заболела ли? Вон и щеки у тебя горят.

— Да, — немедленно подтвердила Маша, обрадовавшись, что нашелся предлог увильнуть от общения. — Заболела! Неможется мне, в голове шумит, перед глазами все плывет, и аппетита нет совсем.

— Ах, несчастье какое! Ты поди к себе, отдохни. Да кликни Фроську, пусть малины тебе заварит, али еще какой травки. Только вначале меня послушай, чего скажу. Ты, Марья, вдругорядь, когда к тебе кто свататься будет, об одной вещи подумай. Годов тебе уже изрядно, к двадцати трем подбирается. А женихов в Ветлужске не так чтобы на каждом углу натыкано было. Коли будешь перебирать да нос воротить, так старой девой и останешься. Чем вот тебе Евгений Алексеич нехорош? Неглуп, обеспечен, воспитан хорошо, и видом представительный, не сморчок какой.

Сообразив, что братец ждет ответа, Маша потупилась и пробормотала:

— Не люб он мне.

— Знаешь, как говорят? Стерпится — слюбится, — нахмурился брат и грозно ткнул вилкой в очередную котлету. — Я тебя, сестрица, неволить не стану, я маменьке обещал, что супротив твоей воли тебя замуж не выдам. А только ты хорошо поразмысли о будущности своей. А теперь иди, приляг, подремай. Чайку попей. Да и я, пожалуй, вздремну часок.

На выходе из столовой Маша столкнулась с подслушивавшей барские разговоры прислугой.

— Проводи меня в спальню, пожалуйста, — умирающим голосом попросила Маша, сообразив, что сама свою комнату точно не найдет. — А то голова кружится, боюсь, в обморок упаду.

Подхватив барышню под локоть, Фрося отвела ее на второй этаж. Распахнула перед ней дверь крохотной, скудно обставленной горницы и потопала вниз, бормоча что-то о кипятке и заварке.

Через четверть часа Маша получила от вернувшейся Фроси большую дымящуюся кружку, в которой плавали какие-то веточки и листочки.

— Малины заварила, барышня, и земляничного листа, — отчиталась прислуга. — Может, чего еще подать вам?

— Не нужно ничего, спасибо, — покачала головой Маша. — Я подремать лягу, не будите меня, хорошо?

Фрося закивала и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Дождавшись, пока стихнут шаги на лестнице, Маша не глядя сунула кружку с малиной на подоконник, и приступила к планомерному осмотру комнат. Ей отчаянно нужны были хоть какие-то сведения об окружающих ее людях и о доме, в котором она очутилась. Должны же тут быть какие-нибудь документы. Или письма, записки, старые газеты, хоть что-то...

В спальне с узкой девичьей кроватью и втиснутым в угол шкафом не было ничего интересного. Несколько скромных платьев, стопка белья и недочитанная книга. Маша тщательно перелистала страницы, но ни вложенных писем, ни пометок на полях не нашла.

Вторая комната, видимо, предназначалась для шитья и прочих подобных занятий. На стоящем возле окна столе были грудой навалены требующие штопки чулки, рядом красовалась корзина с шерстяными нитками. На этажерке, вперемешку с любовными романами, лежало несколько кусков ткани, топорщились вязальные спицы и поблескивала боками шкатулка с разномастными пуговицами.

Так и не отыскав ничего полезного, Маша мрачно плюхнулась на стул. Видимо, добывать сведения нужно было в какой-то другой комнате. Желательно ночью, когда все заснут, чтобы не вызвать ненужных вопросов. Мало ли, что тут делают с ни в чем не виноватыми попаданками.

От свербящей в горле пыли сильно захотелось пить. Маша с тоской помечтала о стакане воды, потом вспомнила о кружке с малиной и полезла на подоконник.

Кружка была на месте. А рядом лежала толстая тетрадка в коричневом кожаном переплете.

Забыв о жажде, Маша схватила тетрадь и, не веря своим глазам, уставилась на тщательно выписанные на титульном листе буквы:

Глава 2

Читать она закончила поздно вечером, при свете отчаянно коптящего свечного огарка. К сожалению, Марья Мятлева не придавала значения регулярности записей, да и содержательность их была под большим сомнением. Кулинарные рецепты, которые заполняли большую часть страниц, чередовались то со вздохами о красивых офицерах, то с пространными рассуждениями о моде. Но и крохи полученных из дневника сведений оказались для Маши бесценным кладом.

Братца, с которым она уже познакомилась, звали Иваном Павловичем. Был он главой семьи Мятлевых, состоявшей из него и сестры.

Жили Мятлевы скромно, на оброк, присылаемый из принадлежащей им деревни Лыковки. Каждую осень, после Покрова, приезжали в город возы с простыми деревенскими припасами: битой птицей, зерном, капустой, репой и яблоками. Кроме того, староста привозил некоторую сумму денег, которую надо было растягивать до следующего оброка.

Как поняла Маша, каждый год братец Иван грозился, что поедет в принадлежащие им угодья, выведет там всех жуликов на чистую воду, заставит крестьян работать, и настанет у них жизнь сытая и зажиточная. Однако за три года, описанные в дневнике, он так никуда и не доехал. Денежный оброк становился все более скромным, овощи привозили гнилые и мелкие. А птицу в прошлом году так и вовсе доставили не первой свежести, отчего Мятлевы изрядно задолжали мяснику.

— Похоже, братец тот еще подарок, — пробормотала Маша, перелистывая страницы дневника. — Амеба какая-то. Он на диване лежит, а я, значит, права голоса не имею, и в итоге сидим мы впроголодь. Кто вообще придумал, что женщина не может владеть имуществом и вести дела? Я б ему, вредителю...

Возмутивший Машу факт Марья, впрочем, считала единственно правильной моделью отношений. Еще и радовалась, что брат не лезет к ней с указаниями и поучениями. А то, что она полностью от него зависит, ее совершенно не смущало.

Сама Марья занималась тем, что надзирала за Фросей, взятой в услужение все из той же деревни Лыковки. Изобретала всяческие экономные блюда, чтобы дешево накормить брата и немногочисленных гостей, и мечтала о Большой и Чистой Любви. А попутно отказывала жениху, которого звали Евгений Алексеевич Свечнев.

Евгений Алексеич был близким другом братца Ивана, частенько заезжал в гости и сватался к Марье вот уже второй раз. Скептически похмыкивая, Маша пробежала глазами жалобы на то, что Евгений Алексеич совершенно неромантичный, приземленный тип и не умеет ухаживать за барышнями, и решила присмотреться к отставному жениху повнимательнее.

Захлопнув дневник, Маша повертела вложенный в него листочек со списком долгов в городские лавки. Сумма, вроде бы, была невелика — что-то около двадцати рублей. Оставалось выяснить покупательную способность местных денег, а потом вытрясти из брата нужную сумму. Он глава семьи или кто? Пусть где хочет, там финансы и изыскивает.

Затушив свечку, она переоделась в ночную рубашку и нырнула под одеяло. В душе у нее теплилась надежда, что утром она проснется уже дома, в своей постели. Ну или вернется обратно в музей, а город Ветлужск и брат Ваня останутся удивительным приключением.

К ее большому сожалению, город Ветлужск за ночь никуда не делся. Открыв глаза, Маша некоторое время тупо смотрела на стену, оклеенную дешевыми обоями в полосочку. Потом вспомнила, где находится, и со стоном сползла с кровати. Судя по всему, нужно было вживаться в местные реалии, и чем быстрее — тем лучше. Не сидеть же целыми днями в спальне.

Ну а если она волшебным образом вернется домой через несколько дней, так хотя бы будет, о чем вспомнить.

Выходить из комнаты было до дрожи страшно. Маша долго и тщательно одевалась, потом три раза переплетала косу, и даже попыталась заправить постель, попутно удивившись местным странностям.

— Одеяло-то в простыни зачем заворачивать? — бормотала она, пытаясь подпихнуть край простыни под перину. — У них тут что, все пододеяльники закончились? Как можно так спать, оно же все в комок сбивается.

Наконец, кровать приняла более-менее приемлемый вид, и поводов откладывать выход из комнаты не осталось. Маша подошла к двери, прислушалась, а потом осторожно выглянула в коридор.

Снизу доносились голоса. Один из них принадлежал чем-то недовольному братцу Ивану, а второй, Фросин, оправдывался. Слов было не разобрать, и Маша, решив, что речь идет о ней, сначала шарахнулась обратно в комнату. Потом сообразила, что от судьбы все равно не спрячешься, махнула рукой и начала спускаться по лестнице.

— Сестрица, как ты вовремя! — немедленно обрадовался Иван. — Это полнейшее безобразие!

— Что случилось? — спросила Маша, надеясь, что голос не сильно дрожит.

— Завтрак! — обиженно насупился братец Ванечка. — Вообрази себе, яичница из двух яиц и вчерашний яблочный пирог. Да разве этим наешься?!

— Так я ж вам сказываю, барин, продуктов нетути, — снова залебезила Фрося. — Яиц в доме всего два осталось, те и пожарила.

— А к лавкам дорогу позабыла? — грозно спросил Иван. — Пошла бы утром, по холодку, да принесла яиц, маслица, булок мягких. Рыбки бы заодно спросила, да огурчика свежего.

— Так ходила, барин, — развела руками Фрося. — Говорят, пока барышня им денег не отдаст хоть какую толику, не станут больше ничего в долг отпускать.

— Сестрица, о чем это она? — удивленно поднял брови Иван. — Откуда ж у нас долги? Казалось бы, мы куда как скромно живем. Нешто лавочники путают что?

— Ничего они не путают, — мрачно сообщила ему чуть успокоившаяся Маша. — Вот, братец, изволь ознакомиться. Тут все написано, сколько, чего и когда в долг брали. Как раз к тебе с этим шла.

Подцепив двумя пальцами листок, который Маша вытащила из кармана, Иван поднес его к носу и долго разглядывал, бормоча:

— Помилуйте, как это возможно? Восемь фунтов сахару! Окорок... Не припоминаю копченый окорок, да и лимоны... Нет, нет, это вздор какой-то, Марья. Двадцать рублей! За какую такую невидаль?

— За продукты, — пожала плечами Маша. — Ты братец, глава семьи, тебе деньги добывать.