Укради мое завтра

Глава 1.

Последний луч заката, густой и тяжелый, словно расплавленная медь, задержался на золотой басме оклада. Он скользнул не по лику Спасителя, а по краю нимба, подчеркнув на мгновение древнюю насечку, почти стертую временем.

Есения замерла, оторвавшись от кисти, наблюдая, как свет медленно отползает, уступая место сумеречной прохладе, наползающей из углов высокого зала академии. Ещё сорок минут. Всего сорок минут до того, как пять лет учебы, ночей у мольберта и бесконечных споров с технологами выльются в единственную фразу комиссии. Потом будет стажировка в Италии, о которой она не смела мечтать вслух. Или... тихое возвращение в материнскую мастерскую под арками старого дома, где в воздухе навсегда застыли запахи даммарного лака, осетрового клея и её негромкого смеха.

Есения поправила увеличительную лупу на штативе и снова склонилась над фрагментом нимба. Под слоем потемневшей олифы и вековой пыли проступал чистый, солнечный сусальный лист. Не написать заново, а вплести свой мазок в ткань веков так, чтобы глаз не отличил, где кончается XV век и начинается XXI. Это была ювелирная работа, сродни молитве: предельная концентрация и абсолютное самоуничтожение. Она очищала, укрепляла, восполняла, но никогда не переписывала. Её мать говорила: «Мы не творцы здесь. Мы свидетели и хранители. Наша задача - отодвинуть тень, но не ослеплять новым светом».

- Соколова, вы просто волшебница, - прошептал за её плечом профессор Дмитриев, главный искусствовед кафедры. Его голос дрожал от волнения. - Этот переход… Вы видите, да? Это рука самого Андрея Рублёва, я готов спорить! Не школа, не последователь. Он.

Есения лишь кивнула, не отрываясь. Она и сама это чувствовала. Под пальцами, через тончайшую кисть из беличьего хвоста, ей иногда чудилось пульсирующее тепло - не от дерева, а от того мощного, светлого усилия, которое кто-то вложил здесь шестьсот лет назад. Она не верила в мистику. Она верила в энергию, запечатанную в мазке.

Зал академии художеств был полон. Пришли не только экзаменационная комиссия и студенты. Пришли коллекционеры, критики, журналисты. Слух о «девушке, нашедшей Рублёва» разнесся по городу. Есения старалась не смотреть в сторону первых рядов, где сидел её отец, Николай Степанович. Он купил новый, явно дорогой пиджак, и его лицо сияло гордостью и чем-то ещё… лихорадочным, что заставляло её внутренне сжиматься. В последнее время он часто говорил о «больших проектах», о «партнерах». Деньги в доме, всегда бывшие проблемой, вдруг перестали быть ею. Отец отмахнулся от её вопросов: «Всё в порядке, дочка. Инвестиции. Ты сосредоточься на своем триумфе».

Триумф. Да, это должен был быть её триумф. Но единственное, чего ей хотелось сейчас, - чтобы все ушли, и осталась бы только она, икона и тишина.

Она не заметила его сразу.

Он стоял в тени у высокой колонны, почти сливаясь с темным дубом панелей. Высокий, в идеально сидящем тёмно-сером костюме, который даже здесь, в царстве холста и бархата, кричал о баснословной цене. Он не смотрел на икону. Он смотрел на неё.

Артему Вишневскому было смертельно скучно.

Вернисажи, аукционы, частные показы - всё это было частью имиджа, хорошо отлаженной машиной по созданию репутации ценителя прекрасного. Он покупал искусства больше, чем чувствовал его. Искусство было активом, инвестицией, способом отмыть деньги или заключить сделку. Его личная «галерея» в пентхаусе над городом была стерильна и холодна, как операционная.

Его привел сюда один из партнёров, болтая что-то об уникальной находке. Артем уже мысленно составлял список звонков, которые нужно сделать, когда его взгляд упал на неё.

На девушку у мольберта.

Она была поглощена процессом до полного самоуничтожения. Весь мир для неё сузился до квадратного сантиметра старой доски. Свет софитов выхватывал из полумрака её профиль: прямую линию носа, пушистые ресницы, опущенные на щёки, губы, сжатые в тонкую, сосредоточенную нить. На её лбу, у линии волн цвета спелой пшеницы, лежала смешная тёмная полоса - след от угля или краски. Она была одета в простую льняную блузу с закатанными рукавами, и её руки… руки поразили его.

Длинные, изящные пальцы, испачканные в красках и лаках, двигались с хирургической точностью и при этом… с невероятной нежностью. Она не работала с иконой. Она, казалось, прикасалась к чему-то живому, хрупкому, просила прощения за каждое своё движение. Это был не труд. Это была молитва.

И он, Артем Вишневский, который за последнее десятилетие не испытал ничего, кроме презрения, холодного любопытства и периодических вспышек контролируемой ярости, почувствовал раздражение.

Острое, колющее, как щепка под ногтем.

Какая-то часть его мозга, всегда работавшая как швейцарские часы, дала сбой. Он не мог классифицировать это ощущение. Это не была похоть. Похоть - простая физиология, знакомая и управляемая. Это было что-то другое. Желание не обладать телом, а… разобрать на части этот свет, что исходил от неё? Погасить его? Или, наоборот, забрать себе, чтобы впервые за много лет согреть о него ледяные пустоты внутри?

Он наблюдал, как она, закончив мазок, отодвинулась, и её взгляд упал на икону целиком. И в этот момент, всего на секунду, ее лицо преобразилось. Усталость, сосредоточенность - всё ушло. Остался чистый, немой восторг. Глаза, цвета лесного ручья, расширились, в них вспыхнули золотые искры от отраженного сусального света. Она улыбнулась. Не кому-то. Просто так. Улыбнулась шедевру.

И Артему захотелось, чтобы она так посмотрела на него. Чтобы этот немой восторг был обращен к нему. А следом - пришла мысль, быстрая и четкая, как удар стилета: А что, если загасить этот свет? Что будет тогда? Какое выражение появится на этом лице?

- Божественно, не правда ли, Артем Ильич? - прошептал партнёр, следуя за его взглядом. - Сама работа, конечно, бесценна. Но и исполнительница… Юное дарование. Говорят, её мать была известным реставратором.

- Соколова? - тихо, не отводя глаз, спросил Артем.