Уравнение любви. Он младше вдвое

Глава 1

В лаборатории квантовой физики всегда пахло одинаково: озоном после высоковольтного разряда, едкой сосновой канифолью и дешёвым растворимым кофе, который научные сотрудники и аспиранты глушили литрами. Этот запах, казалось, въелся не просто в одежду или волосы Марины, а проник под кожу, став частью её ДНК.

Здесь, на цокольном этаже старого корпуса НИИ, куда редко заглядывало солнце, а мобильная связь ловила только у подоконника, время текло иначе. Не линейно, как там, наверху, в мире обычных людей с их пробками, ипотеками и планёрками, а вязко, словно густой гречишный мёд. Или вовсе застывало, запутавшись в бесконечных мотках проводов и мигающих индикаторах серверных стоек.

Марина Александровна медленно сняла очки в тонкой золотистой оправе и устало помассировала виски. Под пальцами пульсировала тупая, привычная боль. Десять часов на ногах. Десять часов непрерывной юстировки лазеров, проверки кодов и борьбы с капризным оборудованием, которое было старше большинства её студентов. Спина ныла, напоминая, что те благословенные студенческие годы, когда можно было сутками сидеть над расчётами, скрючившись в три погибели, и чувствовать себя прекрасно, остались в далёком прошлом.

— Артём, скажите честно, Вы бы хотели узнать своё будущее? — спросила она, не оборачиваясь.

Она продолжала смотреть в окуляры оптических часов, делая вид, что занята настройкой интерферометра, но на самом деле просто боялась встретиться с ним взглядом. Вопрос вырвался сам собой, словно просочился сквозь толстую броню её профессионализма, которую она выстраивала годами.

За спиной послышался шорох, скрип вращающегося стула, а затем — тихий, бархатистый смешок. Марина знала каждое его движение, даже не глядя. Она знала, что сейчас он наверняка откинулся на спинку неудобного лабораторного стула, вытянул свои длинные ноги в потёртых джинсах, едва не задевая ими стойку с осциллографами, и крутит в руках какую-нибудь мелкую деталь — резистор или колпачок от ручки.

— Зачем, Марина Александровна? — в его голосе слышалась улыбка. Та самая, от которой у неё, взрослой, серьёзной женщины, доктора наук, внутри всё переворачивалось, как у школьницы. — Чтобы узнать, защищу ли я диссертацию? Или дадут ли мне, наконец, премию, чтобы я купил себе нормальный ноутбук?

— Защитите. Куда вы денетесь с такой головой, — Марина выпрямилась, чувствуя, как предательски хрустнул позвоночник. Она медленно повернулась к нему, стараясь сохранять маску строгого руководителя. — Нет, я имею в виду глобально. По-настоящему.

Белый лабораторный халат натянулся на её груди, когда она вдохнула поглубже, пытаясь унять внезапное волнение. Артём перестал крутить ручку. Он поднял голову, и Марина поймала на себе его взгляд. Быстрый, скользящий, но внимательный. Он прошёлся по её фигуре — всё ещё стройной, которую она поддерживала ненавистным пилатесом и утренними пробежками, — задержался на расстёгнутой верхней пуговице халата и тут же вернулся к лицу.

Внутри всё сжалось. «Не смотри так. Пожалуйста, не смотри», — взмолилась она про себя, чувствуя, как к щекам приливает жар. Ей сорок четыре года. У неё морщинки в уголках глаз, которые она называет «смешинками», хотя смеётся в последнее время редко. У неё серебряная нить седины в русом каре, которую приходится закрашивать каждые три недели. В его глазах, в глазах двадцатипятилетнего парня, у которого вся жизнь — чистый лист, она должна быть динозавром. Ископаемым. Музейным экспонатом, который интересно изучать, но невозможно желать.

«Это официальное обращение, это вечное «Вы», это «Марина Александровна»... — с горечью подумала она. Эти слова стояли между ними, как бетонная стена. Непробиваемая, холодная, и вечная. Как же отчаянно, до боли в груди, ей хотелось разбить эту стену кувалдой. Хотелось, чтобы он хоть раз, хотя бы шёпотом, когда никого нет рядом, просто назвал её по имени. «Марина». Просто Марина».

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и подошла к своему столу, заваленному распечатками графиков.

— Мы с Вами сейчас на пороге сенсационного открытия, Артём. И всё-таки... если наша теория верна, если мы действительно сможем пробить барьер линейности времени... Вы бы рискнули заглянуть туда? Узнать, будете ли Вы счастливы? Кого полюбите по-настоящему? Как и где встретите свой финал?

Артём пожал плечами, доставая из кармана халата помятую пачку мятной жвачки. Он выщелкнул подушечку и закинул её в рот. Жест был таким простым, таким мальчишеским и непринужденным, что у Марины снова защемило сердце.

— Не знаю, честно, — ответил он, становясь серьёзным. Он встал и подошёл к окну, за которым сгущались ранние сентябрьские сумерки. — Принцип неопределённости Гейзенберга мне как-то ближе в мои двадцать пять лет, Марина Александровна. Пока не наблюдаешь — все варианты возможны. Ты и герой, и неудачник. Ты и влюблён, и одинок одновременно. Весь мир — это суперпозиция возможностей. А узнаешь — волновая функция схлопнется. Останется только один вариант. И жить станет скучно.

Он обернулся к ней, и в полумраке лаборатории его глаза казались почти чёрными.

— А Вам? Вам бы хотелось знать?

Марина грустно улыбнулась одними уголками губ, опираясь бедром о край стола.

«Скучно ему... — эхом отозвалось в голове. — Ему скучно, а мне страшно».

Ей было до ужаса страшно узнать, что в её сорок четыре года «варианты» уже закончились. Что волновая функция её жизни схлопнулась в точку под названием «Одиночество». Она стала привыкать к нему, как люди привыкают к хронической боли в суставах или к шуму дороги за окном. Вроде и мешает, но жить можно. Можно приходить в пустую квартиру, где никто не ждёт, кроме робота-пылесоса. Можно заказывать еду на одного. Можно ложиться в холодную постель и убеждать себя, что карьера и наука — это и есть счастье.

— А мне страшно, Артём, — тихо призналась она. — Иногда незнание — это благословение. Надежда на то, что завтра всё может измениться, даже если статистика говорит об обратном.