Усадьба графа Еремеева

Глава 1

Невообразимо странное было видение. Есения шла на рассвете по дороге к поместью Еремеевых, а ветвистые розовые кусты тянулись к ней, прикасались и приглашали в свои объятия. Есения проснулась и, стряхнув с себя остатки ночного сна, подошла к окну — поместье соседей, по-прежнему многолетне-заколоченное, возвышалось над садом, где когда-то посаженные кустарники роз зацветали и распускались каждую весну.

Близился август, а вместе с ним яблочный аромат, витавший в воздухе по всей округе, цветные листья, летающие над крышами Архангельских усадеб и настроение, преисполненное размышлениями, безмятежностью и спокойствием.

Разговоры о прибытии графа Еремеева в поместье пошли в преддверии осени. Есения сначала даже не поверила, усадьба пустовала с того времени, когда она была еще ребенком, а воспоминания о ее обитателях почти что стерлись из памяти. Но приезд Матвея Дмитриевича все ждали, в поселении нужен был доктор, и свет в пустующей и обветшалой усадьбе скоро наконец появился бы вновь.

С наступлением сентября солнце все реже баловало своим теплом и светом, а прохладные дни не позволяли оставить дома осеннюю шаль. В то утро по дороге в школу, куда дети приходили задолго до того, как единственная в селении учительница Есения Павловна переступала порог и, поприветствовав всех, открывала учебники, Есения встретила городничего. Емельян Григорьевич был в приподнятом состоянии духа, какое обычно у него бывало перед местными праздниками, накануне важных встреч, оканчивающихся в последствии застольями, или в ожидании городских вещевых и трапезных привозов.

— Как хорошо, что я вас встретил, Есения Павловна! С прибытием вас поздравляю, очень, очень рад! — И он аккуратно обхватил руку Есении, сделав несколько ободряющих в воздухе чуть заметных движений.

— Да я вроде бы не уезжала никуда? — произнесла Есения и с удивлением и легкой опаской посмотрела на городничего.

— Да я не про вас! — Махнул он сразу ей рукой. — Ну что вы! Матвей Еремеев приехал. В поместье наше заброшенное! — И городничий заботливо взял Есению под руку и пошел вместе с ней по направлению к школе. — Но сейчас он, конечно, спит, отдыхает, а вот когда проснется, то тогда... Ух! — И городничий неожиданно радостно рассмеялся.

— Что тогда? — переспросила Есения и с еще большей опаской взглянула на своего спутника.

— То тогда и навестите вы его. Сейчас никак нельзя, голубушка, отдыхает человек, ну что вы!

Есения остановилась, плавно высвободила руку и, слегка отведя голову в сторону, но не отводя от городничего взгляд, пыталась вспомнить сегодняшнее утро, да и предыдущий день. Если память ей окончательно не изменяла, то она и представление не имела о дне приезда доктора, а уж тем более своем желании его навестить.

— Простите? — только и смогла произнести она, надеясь, что нелепость ситуации все-таки рассеется.

— Да что же вы так задумались, Есения Павловна, сходите, навестите Матвея Дмитриевича, послание от меня передадите. Да и сами, так сказать! — довольно добавил он и кашлянул.

— Что так сказать! — снова поинтересовалась Есения, когда они уже подошли к школе и дети в классе прильнули к окнам.

— Познакомитесь, так сказать, поселение наше покажете, столько лет он здесь не был! Ну все, не буду вас отвлекать, вам и на занятия уже пора.

И городничий провел себе по усам, выпрямился и удалился. Есения же покачала головой и, не дожидаясь пока детвора от нетерпения выбежит на улицу, да и чего доброго, не разбежится по домам, что уже случалось, когда она опаздывала, вошла в класс. Скрипнули деревянные половицы, послышался глухой и шершавый звук мела, и начались занятия.

К вечеру городничий передал Есении письмо, адресованное Матвею Дмитриевичу. Письмо, судя по всему, а точнее, по надписи на нем, носило некий наследственный характер, Есения догадывалась о чем речь, еще до революции старший Еремеев, отец Матвея, владел помимо усадьбы несколькими домами немногим дальше их поселения. В одном из этих подворий и поселился с семьей городничий, Еремееву он исправно платил до поры до времени, а после того, как имущество все оказалось общим, платить, соответственно, перестал, но жить там остался, все-таки за столько лет дом уже стал, можно сказать, своим. Все это он, по-видимому, в письме и изложил, и для смягчения сути дела отправил к Матвею Дмитриевичу Есению.

Это был один из тех дней, что мягко опускаются осенними облаками на долину. Подкрадываясь незаметно, они заполняют густой дымкой улицы, поля, обволакивают сады и дома и затуманивают ум и душу, у некоторых с самого утра, у других ближе к вечеру. Есения находилась в этом состоянии и не с утра, и не с вечера, а постоянно. Ей казалось, что туман, спускавшийся с гор в их долину, уже давно поселился в ней самой, в ее доме, в ее старых и новых книгах, в ее отражении в зеркалах.

Осенняя сухая трава под ногами еще будет влажной до самого обеда, пока не выйдет солнце. Есения уже привыкла к редкими солнечным отблескам в начале осени. Солнце показывалось на небе ближе к полудню, обходило неспешно свои владения, освещая поочередно каждый дом, затем поля и, убедившись, что все по-прежнему и спокойно, уходило обратно, к себе на отдых, за темную завесу густых облаков. Сегодня солнце было начало показываться, да так и не вышло, Есения еще раз взглянула на небо и направилась через поле, в дальний конец поселения, где пустующие имения, уже совсем забытые, никого давно не ждали.

Она держала путь к самому лесу, прямо перед ним тянулись длинные вереницы ежевичных и малиновых опушек, с них еще можно было собрать листья и засушенные ягоды. Так повелось, что собирали лесные ягоды именно там, до самой осени. Правда редко, кто уже ходил туда, пожалуй что, только Есения, да изредка деревенские дети.

На обратном пути, проходя мимо двухэтажной заколоченной усадьбы, она остановилась. Сад перед домом хоть местами уже и был в сухоцветах, но все же еще цвел розами, и влажные бутоны, укрытые листьями от ветра и дождя, тихо покачивались. Она вспомнила детские годы, все здесь цвело, двери в дом были открыты каждое лето, как приезжали хозяева, пока однажды не закрылись все ставни, а вскоре не обветшал и фасад. Пытаясь заглянуть внутрь, приходилось приподниматься насколько возможно, солнце отсвечивало от окон, и детские фантазии превращались в таинственные истории, которые с каждым годом обрастали легендами и вымыслами.

Глава 2

Первыми в поместье Марьиных приехали младшие, приходившиеся Есении, в свою очередь, старшими братом и сестрой. Семьи у каждого были пока хоть и небольшие, однако их дети, объединившись вместе, превосходно проводили друг с другом время, в ожидании зимних праздников. А чуть позже прибыли родители Есении. Добираться пришлось долго, снежные завалы уже все больше подкрадывались с полей до городов, и транспорт то и дело вставал на дорогах.

Павел Афанасьевич был нрава тихого, хотя со всей внимательностью и серьезностью выслушивал все, что касалось семьи, но никогда не давал советов или чего-то наставляющего со своей стороны. Он верил, что дети уже вполне взрослые, чтобы самим принимать решения и познавать жизнь на собственных ошибках. Заботам и будничной суете он предпочитал уединение в своем кабинете, изучению новых печатных публикаций и переписке с друзьями и коллегами из научного сообщества. Но все это, конечно же, — в домашней обстановке, если говорить о жизни вне дома, то большую часть его времени занимали поездки и встречи, конференции по техническим разработкам и, в целом, все то, что приближало мир к научному прогрессу и открытиям. Особенный его интерес пролегал в стремлении достичь большего, чем это делали его коллеги из европейских стран. При том, что со многими он был в дружеской переписке, тем не менее, всегда его охватывало какое-то необъяснимое волнение, как только он понимал, что сможет приблизиться к разгадке раньше, чем это сделают другие. Он часто говорил, а иногда и вздыхал, что русский мир, несомненно, может достичь таких небывалых высот в науке, что никому и не снилось, однако нашему человеку, мешает, как это не странно, душа. Русский человек то влюблен, то страдает, то слишком сильно радуется, то безмерно грустит, то принимается за работу со всем порывом, а в иной день у него опускаются руки, да так, что готов забыть все свои прежние достижения в одночасье, и эти крайности, доходящие иногда до предела, заставляют делать его остановки, тогда, когда надо двигаться вперед.

Мария Степановна же была натурой совершенно другого нрава. В отличие от своего супруга она не отличалась особой внимательностью, когда необходимо было кого-то выслушать. Но несмотря на это, всегда сопереживала в разговоре, старалась оказать сочувствие и, несомненно, вспомнить похожие ситуации из своей жизни. Павла Афанасьевича она поддерживала и оберегала, и была полностью с ним согласна во всем, что касается науки, да и не трудно это обычно бывает, когда немногое в этом понимаешь. За его покой он был ей очень благодарен и с радостью дарил поездки в горные и морские местности и, в целом, куда угодно, где она могла бы побыть без него, а он без нее. Оба они пришли к взаимному согласию и давней мудрости, что крепкий и счастливый брак строится на долгих разлуках и радостных встречах.

— Есения, поди сюда. Отложи свои дела на время, — сказала Мария Степановна как-то вечером. — Знаешь ли ты, кого мы встретили недавно? Андрея! Как его по батюшке, Павел Афанасьевич? — обратилась она к мужу. — Вы учились с ним вместе, Есения, помнишь?

— Помню, конечно, что ж не помнить-то. Он все с аптекарем о чем-то толковал, а потом аптекарь мне и сказал, что переехал Андрей из Архангельска снова в область. Сады у него с северной ягодой, морошкой и смородиной, — сказала Есения.

Но как только Мария Степановна не увидела на лице дочери улыбку и не встретила заинтересованность, она продолжать не стала, а лишь, чуть небрежно, махнула рукой и перевела разговор.

— Софья, голубушка, что там в театре нынче дают? Рождество скоро, надо бы детей на представление свозить, — спросила она у сестры Есении.

— Так известно что, Щелкунчика, — ответила Софья.

— А балет или драму?

— Да и то, и другое, — и Софья мягко дотронулась до дочери рукой.

— И то, и другое, — повторила тихо Мария Степановна. Она взглянула на Есению и как-то неожиданно произнесла: — Ах, а что там в имении у Еремеевых? Приехал ли наследник?

— Приехал, — Есении не хотелось продолжать разговор, но в одно мгновение она прочитала на лице у матушки и удивление, и восторг, и понятное дело, пришлось говорить дальше.

— Тогда рассказывай! Хотя, подожди, — она коснулась руки дочери, — сколько же мы не виделись с ними? Павел Афанасьевич, не помнишь? — Но он, видимо, не слышал их. — Ведь до тех времен еще уехали. Это уже лет двадцать как будет! Вот тебе и время бежит.

Есения как-то отвлеченно и пространственно вздохнула и даже не попыталась скрыть, что ей не хотелось многого о нем рассказывать.

— Он доктор. С осени здесь. Работает у нас в городе.

— Да что ты говоришь! Интеллигенция, стало быть, тоже. Но это замечательно, что статус не меньше Еремеевых имеет. Дело у мужчины — это самое главное. И что же, уже познакомились?

— Знакомы, — кивнула Есения. — Весьма поверхностно, конечно.

— Ах! — Мария Степановна посмотрела на дочь и снова разочарованно махнула рукой в ее сторону. — Поверхностно!

Следующим вечером снег шел без остановки, хлопья то медленно падали, то в буйном ветре кружили по улицам и меж домов. Выходить по утру все больше приходилось с лопатой. Ранним утром Есения, в несусветную темень, опускала ноги в валенки, надевала полушубок и шла во двор. Все спали, отсыпались до обеда, как следует, ибо зачем еще ехать в усадьбу в зимние праздники.

Одним утром она внезапно услышала шаги по снегу, они определенно приближались все ближе, но, даже вглядываясь, разглядеть ничего не удалось. Вскоре появился силуэт — быстрой походкой кто-то прошел вдалеке, спрятанный за метелью и утренней темнотой. Есения закончила чистить снег возле ворот, занесла лопату в дом, сбросила валенки и ушла к себе наверх, ей тоже хотелось спать, как и всем остальным. И она решила следующие дни передоверить это занятие своему брату, Дмитрию.

А в выходные перед праздниками матушка Мария Степановна с самого обеда была воодушевлена, еще накануне она договорилась с пекарем о выпечке к Рождеству, и он ждал ее к вечеру. Есения оказалось занята менее всех именно в тот момент, когда Мария Степановна собиралась выходить, и потому и отправилась вместе с ней в город. Проходя мимо аптеки, она увлекла дочь за собою, но заметив ее тревогу, быстро бросила: