Усадьба по ту сторону холма

I

Позвольте мне не знать того, чего я не знаю.

I

Под утро графу приснился неприятный сон. Ему снилась большая полутёмная комната, а если точнее – его собственная библиотека, а если ещё точнее – западная стена библиотеки, та самая, в которую был некогда вделан сейф, где более полувека назад хранились бриллианты, а сейчас на месте сейфа зияла чёрная дыра, ощетинившаяся битым кирпичом – так вот, ему снилось, что из этой дыры хлынула мутная морская вода, и что ему пришлось взобраться на стол и удерживать над головой несколько особенно ценных книг-инкунабул, потому как один коллекционер обещал за них большие деньги – а других источников дохода, кроме продажи книг из собственной библиотеки, у графа не было. Вода быстро добралась до столешницы и через мгновение серой пеной закипела у щиколоток. В воде кишели медузы. Граф ненавидел медуз. Его от них тошнило. Из-за этого он и проснулся. Пробуждение почему-то состоялось не в спальне (где всегда было холодно, но зато привычно), а на крыльце графского особняка (где было, естественно, намного холоднее, чем в спальне, и, уж конечно, гораздо непривычнее). Граф поудобнее уселся у запертой двери своего дома, поднял жёсткий воротник изъеденного молью плаща и принялся неторопливо обдумывать, в силу каких причин он встречает новое утро вне стен особняка, когда полагалось бы под защитой этих самых стен - весьма, кстати, сомнительной: в доме протекала крыша, во всех верхних комнатах. Раньше в тех углах, где текло, граф расставлял прекрасный нежно-белый, на просвет слегка прозрачный китайский фарфор, по одному сервизу на каждую комнату, но все сервизы давно пришлось продать, и расставлять больше было нечего. Впрочем, были ещё ржавые кастрюли на кухне, но их граф презирал: они своим видом оскорбляли графское достоинство.

Подобрав ноги, граф сидел возле запертой двери собственного дома и размышлял о странном начале нового дня. Небольшой проблемой было то, что он не помнил окончание дня прошедшего. Совершенно не помнил. Графа это слегка озадачило. Ему подумалось, что раз он не помнит, как закончился вчерашний день, то это вовсе не означает того, что день так и остался без полагавшегося ему вечера. Если граф по каким-то причинам вечера не увидел, то наверняка этот потерявшийся вечер видели другие хотя бы в какой-то степени мыслящие существа, которые могли бы рассказать графу о том, чем же всё-таки вчерашний день завершился. К разряду мыслящих существ, находившихся в пределах досягаемости, относился только сторож, живший во флигеле. Но сторож был существом, во-первых, крайне примитивно мыслящим, во-вторых, сильно пьющим, в-третьих, он еженедельно обворовывал графов особняк (и делал это очень незамысловато: ходил по комнатам с рюкзаком, куда складывал всё, что под руку подворачивалось), правда, граф не был на него в обиде – со сторожем хоть можно было поговорить и услышать что-то в ответ. Уже за это граф был ему благодарен.

Граф плотнее завернулся в длинный плащ и стал думать о стороже. Сторож был мерзким типом, если говорить совсем откровенно – самой настоящей скотиной. Однажды граф подробно объяснил сторожу, кем именно граф его считает; сторож же пригрозил сбросить графа, старую такую крысу, в пересохший колодец на заднем дворе, если тот ещё хоть раз позволит себе неодобрительно высказаться в адрес сторожа. Пересохшего колодца граф боялся, и потому с тех пор предпочитал держать своё мнение при себе. Дело было в том, что в колодце водились змеи. Это уже само по себе было страшно, а то, что некоторые змеи имели почему-то по две головы вместо положенной по законам природы одной, было ещё страшнее.

А сторож вёл жизнь самую разнузданную. Каждые три дня он уезжал на старом подержанном автомобиле в город, возвращался пьяный и весь остаток ночи орал песни, мешая графу спать.

Иногда сторож приводил женщин. Женщины пугались огромного мрачного дома, а сторож пугал их ещё больше, когда начинал им врать, будто по дому бродят привидения. Графу нравилось наблюдать за женщинами, в то время как они маленькими робкими шажками ходили по комнатам его дома и, щурясь в полумраке, разглядывали потемневшие за столетия портреты предков графа; скучающие дамы и строгие меланхоличные господа, в свою очередь, смотрели на пришедших с плохо скрытым презрением и, казалось, готовы были отвернуться, освободись они хоть на миг из-под многовековых чар живописца. Обычно граф тихо следовал за новой гостьей, со смутной мыслью о том, что его витиеватые повествования о славном прошлом его рода показались бы этим женщинам куда интереснее, чем плоские шуточки сторожа. Женщины не слышали шагов графа, а если какая-нибудь из них случайно оборачивалась, он замирал в тёмной нише, и она ничего не замечала, принимая его, должно быть, за очередной портрет. К женщинам граф относился с опаской и никогда не заговаривал с ними, потому что глаза у них были или звериные, или пустые, как у статуй в парке. Один раз пришла девушка, у которой глаза были почти человеческие, и он, бесшумно выйдя из-за колонны, поприветствовал её и был до немоты поражён тем, что она изо всех сил завопила: «Привидение!» и дробным стуком каблуков ссыпалась вниз по лестнице. Удивлённый граф внимательно рассмотрел на просвет свою руку: она была бледной, как мел, сухой и тонкой, как осенний лист, но прозрачной она точно не была – нет, рано ещё ему становиться призраком. Девушка сбежала из усадьбы, и сторож сильно разозлился. Он пришёл к графу с ружьём и долго по-всякому обзывал его, покуда граф кротко взирал на тяжёлый ствол, угрожающе покачивавшийся у него перед глазами, тускло блестевший, с маленькой чёрной дыркой в преисподнюю. Всё же убивать графа сторож не стал, иначе потом ему не на кого было бы ругаться. А сторож любил ругаться. В городе за это дело могли набить морду, в усадьбе же можно было ругаться безнаказанно. Сторож обзывал графа крысой, стервятником и мешком с костями. Как-то раз граф рваным кружевом манжеты зацепил канделябр, смахнул его на пол, и от свечей загорелся ковёр, так сторож после этого происшествия не упускал случая напомнить, что граф такой кретин, каких ещё свет не видывал, - а между тем граф свободно изъяснялся на десяти языках, прочёл тысячи книг, и пальцы его ещё помнили лёгкий бег по желтоватым клавишам рояля в погоне за стремительными мелодиями менуэтов. Сторож с самодовольной усмешкой двадцатилетнего называл графа патлатым уродищем и старым чучелом – тогда как изысканный средневеково-испанский профиль графа был достоин кисти самого взыскательного живописца, а длинные его волосы, те, что ещё не поседели, были прекрасного тёмно-каштанового цвета. Собственно, граф вовсе не был стариком, но иногда ему казалось, что он прожил на свете безумно много лет.

II

II

Когда-то давно, ещё мальчишкой, граф до смерти зарубил отцовской саблей молодую сосенку на главной аллее парка, и с тех пор парковые деревья объявили хозяевам усадьбы войну. К ним было опасно приближаться. Граф знал об этом и не забывал предупреждать об опасности слуг, пока у него ещё были слуги (в один не самый прекрасный день они все дружно покинули дом). Обыкновенно слуги, выслушивая наказ, преданно смотрели бараньими глазами, а когда граф отворачивался, они перемигивались и по очереди крутили пальцем у виска.

После того, как деревья поймали сначала лакея, а затем повара, прочие обитатели дома перестали втихомолку посмеиваться над графом. Наглядный пример в парке – два больших кокона из сухих ветвей на вершине самого высокого дерева – как-то не способствовал излишнему веселью. Граф принял решение выжечь парк. Чтобы огонь не перекинулся на дом, следовало вырубить деревья возле его стен. Для этого в усадьбу была приглашена команда из дюжины дровосеков. Граф не стал ни о чём их предупреждать, чтобы они не отказались работать, но очень скоро пожалел о таком легкомыслии. В то время как лесорубы взялись за уничтожение деревьев, граф сидел в своём кабинете и слушал стук топоров как музыку, но музыка эта уже через четверть часа сменилась воплями, полными ужаса. Побросав инструмент, дровосеки сбежали из усадьбы, навсегда оставив на потеху деревьям ещё двух человек.

На следующий день один из уцелевших явился к графу, держа наперевес огромный топор, обозвал графа «пособником дьявола» и потребовал от того невообразимую уйму денег, дабы возместить моральный ущерб. Такого количества денег у графа отродясь не водилось, к тому же слова «пособник дьявола» его сильно задели. Оскорблённый граф заявил дровосеку, что тот даже гроша ломаного не получит, так как не выполнил и десятой доли работы. Вместо того чтобы безропотно выйти вон, как полагалось делать в таких случаях, дровосек молча запустил в графа топором. Граф увернулся, и топор прорубил книжный шкаф, расколотил вдребезги бюст древнегреческого философа и безнадёжно испортил Библию, изданную в конце шестнадцатого века. На шкаф графу было наплевать, а вот за Сократа и Библию стало очень обидно. Граф придушенно крикнул, зовя на помощь слуг, а больше ничего предпринять не успел, потому что в него полетело дубовое кресло. Он опять увернулся, на этот раз не стал смотреть, что из обстановки было разворочено посредством кресла, а сбежал в библиотеку, наспех там забаррикадировался, извлёк из нижнего ящика стола два длинных кремневых пистолета с резными рукоятками (с этими пистолетами его прадед некогда успешно разогнал крестьянское восстание: пару раз пальнул в небо с крыльца, и собравшиеся во дворе крестьяне мигом разбежались), не торопясь зарядил пистолеты, по-пиратски крест-накрест засунул их за пояс, в подтверждение своей храбрости взял в придачу кинжал (который в мирное время использовался для очинки карандашей) и тихо выбрался из библиотеки, крадучись вдоль стены и озираясь по сторонам, чтобы вовремя успеть увернуться от очередного летающего крупногабаритного предмета. Оказалось, что возмущённый дровосек уже ушёл: его утихомирил помощник повара (точнее, не помощник, а просто повар, потому что прежнего повара сцапали деревья). Он поступил просто, но разумно: предложил дровосеку выпить. После выпивки лесоруб успокоился и даже попытался починить сломанный шкаф, но ещё больше всё развалил и удалился, напоследок сообщив повару, что, мол, барин ваш на службу к дьяволу поступил. Насчёт службы повар не понял: как это так, барин на то и барин, чтобы нигде не служить и проводить дни напролёт в праздности, но насчёт дьявола запомнил.

Повар обладал хорошей памятью и природным даром к разведению быстрорастущих сплетен. Следствием сего стало то, что прислуга начала сторониться графа. Его это обеспокоило, но не сильно. Он решил, что сплетни исчезнут сами собой, если не давать нового повода для возникновения слухов; к несчастью, новый повод не заставил себя ждать.

Однажды вечером граф зашёл в свой кабинет и увидел, как горничная торопливо закрывает лежащую на столе книгу. Граф сделал вид, что ничего не заметил (он знал, что горничная, почти бессловесная застенчивая девушка, иногда подкладывает сухие ломкие цветы в те книги, что он чаще прочих берёт в руки). Он попросил горничную зажечь свечи: в комнате было сумрачно. Граф подумал о трепещущих огоньках свечей, и вдруг сразу стало светло. Горничная и с места не успела сдвинуться. Свечи зажглись сами собой. Горничная всплеснула руками, в ужасе уставилась на графа и ринулась прочь из комнаты. Графа же странное явление ничуть не испугало, он решил, что это не так уж и плохо, когда предметы повинуются одному его желанию – зато слугам меньше работы.

Но горничная считала иначе. Утром она привела в усадьбу католического священника. Добрый патер долго просидел за обеденным столом, много съел и ещё больше выпил, по-дружески пообщался с прислугой, затем перевёл всё своё внимание на хозяина дома. Патер задал графу множество разных вопросов, например, не являлся ли тому суккуб в образе соблазнительной обнажённой девушки или, скажем, дьявол в обличии козы с женским лицом; не приходили ли какие-нибудь сомнительные агенты по купле-продаже движимого и недвижимого имущества, не предлагали ли подписать невнятных контрактов, напечатанных тёмно-красным и пахнущих серой или палёным мясом. Во время беседы со священником граф зевал, смотрел в окно, считал завитки на кружеве своих манжет и на все вопросы честно отвечал «нет», чем немало огорчил доброго патера. Тем не менее, святой отец счёл нужным довести свою работу до конца. Для начала он длинно и нудно обратился к Господу на плохой латыни, испрашивая помощи, дабы вернуть заблудшую овцу в стадо Господне. Граф отвлёкся от своих манжет и принялся считать ошибки в латыни священника. После свершения молитвы патер заставил графа выпить святой воды из почерневшего серебряного кубка. Вода была набрана самолично патером из гнилой речушки, протекавшей рядом с усадьбой. Граф робко попытался возразить, что святую воду следует хотя бы прокипятить перед применением, а ещё лучше воспользоваться тою, что доставляет водовоз, но на это священник яростно возразил, что за подобные речи следует незамедлительно предавать анафеме. Граф рассудил, что раз ему не составляет труда усилием мысли зажечь свечи, то, может быть, тухлая вода не нанесёт его здоровью особого ущерба, и решил больше не прекословить патеру и тем самым не нервировать его, а то ведь не отвяжется. Граф покорно проглотил воду, от которой так и разило болотом, и был оставлен в покое.