Утилизация задолженности

Утилизация задолженности

УТИЛИЗАЦИЯ ЗАДОЛЖЕННОСТИ

Владимир Пикуш

“Тьма не пришла извне. Она годами росла в детских песочницах, созревала в очередях и грелась у наших каминов. Мы просто перестали её стесняться”

.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ ПУСТОТЫ

Глава 1. Ритм изношенного времени

Кран капал.

Павел Сергеевич Нечипоренко проснулся в шесть сорок семь, за тринадцать минут до будильника. Первым в сознание ворвался звук. Не запах застоявшегося воздуха, не сквозняк из-под подоконника и даже не привычный зуд в пятке.

Кап... Кап.

Он лежал на спине, изучая трещину на потолке. Она тянулась от угла к самому центру комнаты, раздваиваясь точно над телевизором. Внутри скопилась какая-то серая субстанция: не то пыль, не то плесень - нечто безымянное, как многое в этой квартире. Три года он смотрел на эту трещину и три года собирался её замазать.

Кап.

Нога зудела. Павел потёр одну ступню о другую; простыня тут же скомкалась и сползла. Грибок завёлся два года назад, после командировки в Восьмой район. Там он неделю прожил в общежитии с общим душем, на полу которого кисла розоватая жижа. Убирать её было некому: единственная уборщица Рита ушла в декрет, а новую так и не нашли.

Врач в поликлинике, женщина с лицом человека, которому всё смертельно надоело, выписала мазь за двести двадцать три талона. Павел получал триста девяносто. После оплаты ЖКХ, продуктового минимума и транспортного сбора оставалось семьдесят. Лечиться было не на что.

Он встал. Линолеум обжигал холодом той особенной ноябрьской безжалостностью, когда отопление положено по графику, но трубы остаются ледяными. Павел прошлёпал в туалет, затем на кухню и щёлкнул кнопкой чайника. Тот затрясся с надсадным, умирающим усердием.

Вчерашний хлеб всё ещё лежал на доске. Павел Сергеевич отрезал кусок, густо размазал маргарин. Жевал стоя, облокотившись на подоконник. Мысли путались: о прокладке в кране, о квартальном отчёте, о носках, которые снова не высохли. В животе ворочалась тяжесть от вчерашних сосисок, пахнувших не мясом, а чем-то кисло-химическим.

За окном светало. Небо напоминало застиранную больничную простыню. Во дворе, у ржавого остова карусели, замерли двое детей. Павел не хотел смотреть, но взгляд вопреки воле скользнул вниз.

Кошка. Не сбитая - та выглядела бы иначе. Эта просто легла и умерла, как умирают старые вещи: тихо и будто без причины. Дети трогали её палкой без злобы, а с тем особым любопытством, в котором нет ни жалости, ни жестокости, только холодное исследовательское отстранение. Один из мальчишек поднял голову и посмотрел прямо на Павла. Тот торопливо дожевал хлеб и отошёл от окна.

Кап.

Натянул брюки. Рубашку. Носки оказались сырыми: как и ожидал, не просохли за ночь. Влажная ткань облепила пятку; зуд немедленно усилился, стал злее и острее.

Вышел.

Двор был широким и бессмысленным. Когда-то здесь, судя по всему, зеленел газон, теперь от него осталась лишь примятая бурая трава по краям, а середина давно превратилась в утоптанную глину, изрытую глубокими колеями. В дальнем углу застыл скелет карусели, изъеденный ржавчиной. Стальная рама перекосилась, цепи сиротливо свисали, и на одной из них с видом оскорблённого достоинства восседала ворона.

Дети всё ещё стояли над кошкой. Тот, что постарше, зажал в пальцах вырванный клок шерсти и внимательно рассматривал его на свету. Павел прибавил шагу.

На работу он ехал в “девятке”. Трамвай тащился двадцать минут, и всё это время в вагоне густо пахло мокрой одеждой, чужими подмышками и чем-то ещё: металлическим, сладковато-гнилостным. Как будто в вентиляции ещё прошлой осенью что-то сдохло и теперь окончательно стало частью воздуха.

Поручень под пальцами был липким. Напротив сидела женщина лет сорока пяти с тщательно запудренным синяком; она, не мигая, смотрела в телефон. Рядом застыл мужчина в засаленной спецовке. Он спал стоя - голова безвольно моталась в такт движению вагона.

Город проплывал мимо: серые пятиэтажки, серые заборы, выцветшие вывески. Всё выглядело так, будто кто-то однажды нарисовал нормальный мир, а потом небрежно прошёлся по рисунку влажной тряпкой. На остановке вошёл мальчик лет двенадцати в школьной форме, с рюкзаком. Сел. Достал учебник. На обложке значилось: “Основы регламентного сознания. 6 класс”.

Трамвай качнуло. Женщина с синяком оторвалась от телефона и тоже уставилась в окно. Павел почесал пятку прямо через ботинок. Стало только хуже: зуд не утих, а только раззадорился, стал злее.

На конечной он вышел.

Глава 2. Алгоритм неизбежности

Комитет по Согласованию Изъятий занимал третий и четвёртый этажи здания, которое до Регламентной реформы было налоговой инспекцией. На первом теперь теснился пункт подачи апелляций: крошечная комната с парой деревянных стульев и узким окошком. За ним сидела немолодая женщина с лицом человека, который заранее знает, чем кончится разговор, но обязан дослушать до конца.

Павел поднялся на третий этаж и кивнул Люсе в приёмной. Та не ответила - сосредоточенно жевала печенье, не замечая, как крошки сыплются прямо на клавиатуру.