В бездне не гаснут искры

Пролог. Во тьме Особняка

Вьюга раскрошила небо. В проступившей синеве колючками начали падать звезды. Они, перерожденные в метель, прорезали заслон из туч и напали ледяным потоком на мертвый сад, где деревья раскрыли ветви в ожидании. Лишь две снежинки выбились из белого роя – прильнули друг к другу, и продолжили падать вместе – вниз, ниже, где ветер успокоился бы, где лежать им вдвоем до весны, до первых лучей солнца.

Но недобрый вскрик проржавевшей калитки отшвырнул их в сторону мрачного особняка. Покорно проплыли через сад к единственному свету – к окошку. Не успели вплестись в морозный узор две снежинки. Растаяли на теплом стекле, блеснули капельками-слезками на бледном лице новорожденного мальчика.

Ставни затрещали от ветра, заглушив тихое, еле слышное хныканье младенца внутри небольшой детской комнаты. Старшая из повитух похлопала его по бледной, сморщенной спинке окровавленными руками и покачала головой: «Оминис у Вас самый слабый, миссис Гонт. Не доносили». Мальчик икнул.

Глава дома – Тенестрид Гонт мрачно приказал ведьмам уложить ребенка в кроватку и убираться. Когда комнатка опустела, он прошипел, уронив тяжелый взгляд на хрипящую от боли и усталости жену: «После всего ты дала мне это?»

Замыленные потом глаза Никс Гонт закатились и она, изнеможённая, потеряла сознание, так и не ощутив ни веса собственного сына на руках, ни его тепла.

Эту ношу принял домовой эльф Прирт.

Неустанно – пока дни сменялись ночами, и свет из окошка полз по треснувшим половицам детской, огибая старую мебель раз за разом, – выхаживал дитя, пока не стихла метель, и январь не сменился февралем.

Разочарование отца недоношенностью сына сменилось выжидающей тишиной: тень костлявых рук ложилась на прутья колыбели каждый закат. Сквозь неплотный балдахин проглядывалась хрупкость тельца пятого наследника дома Гонт. Тенестрид не был доволен.

Прирт молчаливо замечал, что мальчик не фокусировал ни на ком взгляд, не узнавал лиц родных и остро реагировал на любой шум. Сказать пришлось, когда Оминис впервые пополз по пеленальному столику и, разгребая воздух руками, сшиб все баночки и игрушки. Тогда Тенестрид прошипел на Никс: «Завтра же ты выяснишь, что с этим недоноском не так!»

Никс нахмурилась, когда в комнату вошла старшая дочь, прервав диалог матери со стоявшей неподалеку старухой-провидицей, что была вызвана в срочном порядке из Лондона несколькими минутами ранее.

С прямой осанкой Геката прошла прямиком к люльке, где тихо и смиренно лежал бледнолицый, белокурый младенец, только-только научившийся переворачиваться. Он не был похож на остальных – ни поведением, ни голосом, ни взглядом – лишь общая угловатость и худощавость, присущая всем в семье, доказывала его родство. Старуха поджала губы, поправив шаль на плечах. Геката поднесла руку к голубым глазам младшего брата, но тот снова никак не отреагировал.

— Что с ним? — презрительно шипела шестилетняя Геката, отдернув руку с отвращением. — Марволо бы мне палец укусил, а этот...

— Даже змеи в саду интереснее, чем это, — заключила вбежавшая в комнату четырехлетняя Мелиноя, размахивая черными прядями. За ней шаг в шаг топал трехлетний Овидий. — Пойдем, сестра, отсюда!

Геката хмыкнула, развернувшись, и оставила мать с провидицей, потеряв интерес. Никс обернулась к старухе, ее щеки побагровели на фоне белесости остальных черт.

— И что?

— Я уже говорила: путь Вашего сына лежит в полной темноте, слабость станет силой, но толку от этой силы не будет для семьи, — повторила провидица, медленно скрипя старческим голосом.

— Конкретнее! — миссис Гонт сделала шаг, угрожающе вытащив палочку из рукава некогда превосходного, поношенного домашнего платья.

Провидица не отступила. Лишь развела руками, заключив: «Он слеп».

Опустились в неверии угловатые плечи, отшатнулось, как от плевка исхудалое тело, взгляд стальных глаз блеснул безумием – всё одновременно, с омерзением – и, некогда прекраснейшая из Лестрейнджей, а теперь типичная Гонт – начала ядовито шипеть.

— Обливиэйт! — белая вспышка на мгновение осветила ее лицо, подчеркнув опущенные уголки губ и нервную дрожь. Старуха застыла, овеянная ореолом сильной магии. — Забудь всё, что видела в этом Доме. Прочь!

Оминис захныкал в своей люльке, его маленькие ручки нецепко хватались за краешек колючего одеяла, стягивая его. Мать, не смирившись со словами исчезнувшей в вихре трансгрессии старухи, медленно опустила палочку, отрешенно глядя на свое неудачное дитя.

***

Комнатка Оминиса к его первому году заполнилась разноцветными склянками со всевозможными зельями, пропахла горькими сушеными травами, а сам мальчик был каждодневно досыта напичкан лекарствами. Сидел, икая, запертый в манеже с прочными прутьями, из которого его старались не доставать, если только не ради очередной поездки к целителям, – словно сломанную вещь, которую безуспешно пытались починить, оставили на полке.

Как тень, Тенестрид вошел в спальню вместе со своей младшей сестрой Ноктуа, только-только выпустившейся из Хогвартса. За ними семенил лупоглазый Прирт, бегло бросая взгляды на воссоединение хозяев. Тенестрид кивнул с отвращением.

— Полюбуйся на это недоразумение.

Глава 1. Традиции

Сначала это было просто ощущением. Призрачным прикосновением – теплым, воздушным – за ладони приподнимали, и кружился мир. Звоном смеха – собственного, яркого – заполнялась грудь. Легкость вела этот танец чувств и превращала их в суть: руки, обнимая, дарили уверенную силу, голос окутывал лаской, лепеча. Но когда мир переставал раскручиваться, когда вспышкой отпечатывалось воспоминание о тоненькой ручке, тянущейся к чему-то интересному над дубовой дверью – возвращалась тьма.

Кололась под глазницами тупая боль, и пальцы под перьями ломались с мерзким хрустом, из-за которого вырывался крик. Жгло. Жгло так сильно, что даже слезы испарялись, а кожа трескалась огнем, тут же возобновляясь корочкой из пепла. Серой затапливало легкие – сердце отказывало, нагнетая, стуча как крылья по стальным прутьям-ребрам. Всё сжималась и сжималась боль – от ногтей до переносицы – и била точно в горло. Удушье…

Одеяло откинулось. Из него, держась за горло холодными липкими пальцами, вывалилась девчонка; ее кровать скрипнула и качнулась с облегчением. Спутанные длинные волосы мешали Сапфире раскрыть глаза, а стук сердца – осознать, что очередная пытка оказалась лишь сном. Не нужно было молчать, не нужно было насильно плакать и бояться: не было в комнате ни наслаждающейся Гекаты, ни ухмыляющейся Мелинои, ни красной вспышки Круциатуса, – лишь восходящее солнце за окном и тишина вокруг.

Холод половиц за спиной проник под ночное платье. Взгляд заскользил по трещинам на потолке, по пыльным, тяжелым комкам паутины в углах, по громоздкому канделябру с налипшей сажей и воском от свечей.

Тишина укутывала. Убаюкивал, свистя, ветер – прорывался в расколотое стекло окошка вместе с непривычно яркими лучами небесного светила.

Сапфира села и, сглотнув, шмыгнула носом. Вытерла натянутым на запястье рукавом пот с шеи. Спрятала синяки на предплечьях. Встала.

Отражение в эмалированном железе умывальника уставилось на семилетнюю девчонку с пустым выражением лица. По дну черными сколами ползла ржавчина. Сапфира зачерпнула в ладони воды и смыла остатки сна старым обмылком – лавандовый запах растворился в воздухе, и мутная вода заползла под рукава по болезненно чувствительной коже до самых локтей. Девчонка зашипела, сдерживаясь, но наглое синеглазое отражение исказилось и явило правду – отсутствующий передний верхний зуб.

Зуб, из-за которого вчера тете Ноктуа пришлось варить рябиновый отвар, искать шелковую нить и использовать дверь как рычаг давления – и всё это, пока Оминис растерянно сидел позади нее в ожидании. И, когда она вернулась на свое место слева от него на диване, то даже не смогла прилично рассказать о своих ощущениях, вместо этого снова выпалив с улыбкой: «А вот совсем не больно!»

Сапфира надела эту улыбку вновь после утренних процедур; коридор второго этажа встретил ее молчанием. Она оставила дверь незакрытой, потому что иначе защелка бы захлопнулась и разбудила чутко спящую миссис Гонт на первом этаже, а это всегда приводило к разлуке с единственным мальчиком, которого чужачка могла назвать братом. Мать обучала его всякой аристократической ерунде вроде манер, этикета и даже танцев – всему, что не было доступно Сапфире, но практиковалось тайно по вечерам на пыльном чердаке под присмотром тети Ноктуа.

Разумеется, они не были кровными братом и сестрой. Сапфира осознавала это, но не принимала. Оминис не принимал тоже. Тетя Ноктуа ведь называла себя их общей тетей, как они могли не называть себя братом и сестрой в этом случае? Даже когда Никс ловила Сапфиру за запястье и повелительным тоном требовала прекратить общение с ее сыном, девочка поджимала губы и раздувала ноздри, буравила женщину ответным взглядом, думая: «Ты мне не указ!», но молчала.

Соседняя дверь, однако, раскрылась беззвучно и так же беззвучно закрыла девчонку от ожидающего коридора, погрузив в сонное царство комнаты Оминиса Гонта. Мальчишка спал, раскинув руки, бессовестно сопя, его тонкая лодыжка выглядывала из-за сбившегося тяжелого одеяла. Стоял горький запах каких-то новых целебных трав, которые неясным гнездовьем ветвились на прикроватном столике. Сапфира сморщила нос и на цыпочках подкралась к кровати. Нащупала языком впадинку во рту, осматривая названого брата, размышляя, как лучше его разбудить.

— Оминис? — выбрала шепот, боясь, что сможет напугать прикосновениями. — Просыпайся, соня! Сегодня тот самый день!

Дыхание мальчишки сбилось. Он причмокнул, глубоко вздохнув, а затем сглотнул и снова задышал ровно.

— Если ты не встанешь сейчас, то потом тебя пойдет будить тетя, и мы не успеем почитать! — продолжила настаивать Дюкен. Она аккуратно опустилась на край матраса и, занеся руку над плечом Оминиса, снова прошептала: — Оминис, ну, пожалуйста… там драконы!

Ее пальцы легонько постучали по его выпирающему плечу, почти гладя. Он спрятал лодыжку под одеяло и, не открывая глаз, буркнул:

— Драконы?

— Ага, помнишь, мы вчера не дочитали, потому что... — Сапфира запнулась, — ...мне пришлось уйти. Но, пока все спят, мы могли бы узнать, что там дальше. Пожалуйста?

Мальчишка глубоко вздохнул и кивнул, спрятавшись в одеяле на еще одно блаженное мгновение, прежде чем, все еще не раскрывая глаз, начать собираться к новому дню. Медленно-тягуче потоптался у шкафа, ощупывая ткани, пока Сапфира за спиной учтиво вгляделась в окно. Там, на возвышающихся белых облаках, виднелись черные точки ласточек, что каждое утро свободно рассекали небо. Девочка прикусила губу, заложив руки за спиной, и позволила осанке немного искривиться; покачнулась, не сводя взгляда с пейзажа за стеклом – с места, которое ей было недоступно.

Интерлюдия. Откуда дует ветер?

Заполненная пылью и стопками нераскрытых коробок, каждая из которых была подписана неаккуратными и неразборчивыми обозначениями, лавка Волшебных палочек мистера Олливандера вновь проводила последних покупателей, оставив внутри только владельца и его внучку.

Бледнокожая, выглядевшая болезненной девочка спустилась со второго этажа и ее худые руки уверенно потянулись к одной из коробочек. С осторожным любопытством она вскрыла ее и заглянула внутрь. На белой шелковой подкладке лежала, томясь в мучительном ожидании, темная превосходная палочка с рукояткой в виде шахматного рисунка. "Вот эта, деда", — тихо сказала девочка, положив волшебную палочку на стол дедушки.

"Да-да, конечно, — как-то отстраненно выдохнул Олливандер, записывая доход с продаж. Его мысли блуждали, возвращая в памяти вытянутые лица Гонтов и странной неизвестной девочки. — Палочка из бузины в руках темного волшебника, но в той же семье прижилась палочка из рябины? Волос фестрала и... хм, перо", — продолжил бормотать пожилой волшебник, почесав усы.

Внучка взяла в руки палочку ещё раз и положила ее ближе к дедушке, прямо на его журнал учёта: "Вот эта мне нужна будет".

— Офелия, не мешай, — недовольно пробурчал Олливандер, отодвинув палочку дальше от себя и взглянув на девочку. — Мне нужно подумать. Ты, как Фоули, не понимаешь, насколько связаны личности магов с их волшебными палочками. Но я понимаю. И мне нужно разобраться.

Офелия продолжила стоять неподвижно, словно кукла, смотря на деда пурпурными пронзительными глазами, поджав губы. В этих необычных радужках плескалась, словно в аквариуме, глубокая тайна.

— Я расскажу тебе, деда, если тебе правда интересно, — ее голос был тихим, но уверенным, будто она знала больше, чем могла сказать, — но сейчас мне нужно вот это, там будет мальчик, я ему помогу.

Гербольд вскинул седую пышную бровь и вновь почесал усы. Волшебная палочка в обмен на возможность разобраться в интересном совпадении? Он всегда был рад узнать чуть больше, чем было дозволено, приоткрыть завесу одной из тайн, окружающих весь Волшебный Мир.

— Мальчик? — переспросил он в задумчивости. — Где? У матери в Фелдкрофте или тут, у отца?

— У мамы, — застенчиво ответила Офелия, заложив руки за спиной и слегка покачавшись из стороны в сторону.

Для посторонних людей поведение девчонки всегда казалось двойственным на первый взгляд: с одной стороны она точно знала, о чем говорила, но с другой – язык её тела оставался весьма неуверенным и замкнутым. Но Гербольд понимал. И все Олливандеры, ровно как и все Фоули понимали. Это была просто ещё одна тайна.

— Я знаю только одного мальчика-волшебника в Фелдкрофте и у него пока нет волшебной палочки, — довольно строго ответил Олливандер, но покрутил палочку своей внучки в руках и приспустил очки, чтобы лучше рассмотреть. — Тис, тридцать три с половиной сантиметров и перо... — он ненадолго остановился, обдумывая произнесённое, — феникса. Палочка-близнец девчонки, что сегодня приходила с Гонтами. Ты уверена? Эта слишком сильная для тебя. Сначала опробуй.

Девочка взяла палочку в руки и взмахнула без раздумий и промедления, будто спеша. Коробки позади Олливандера посыпались с полок и пыль засверкала в воздухе. Электрический треск послышался из недовольных артефактов. Гербольд снова вскинул бровь.

— Офелия, это не твоя палочка. Я не могу тебе её отдать.

— Угу, — отозвалась Офелия. — Она моя только на день, после чего папа сделает мне другую, намного лучше. Я лишь передам эту мальчику.

— Мы не занимаемся благотворительностью, — отрезал Олливандер. — Кроме того, Джервейс еще не обучился нашему мастерству.

— Они заплатят, — парировала Офелия. — А папа научится.

Дедушка не стал спорить и сдался. В конце концов, с провидицей спорить было бесполезно, но в голове у него возник ещё один вопрос: "Как связаны Гонты и юный Саллоу?"

***

Фелдкрофт. В этой прекрасной, маленькой и уютной деревне сегодня был слышен дикий вой ветра. Жители попрятались в своих домах и проводили день в уюте и тепле каменных стен. Из колодца на главной площади доносились странные звуки, похожие на гнусавое гудение. Там же, склонившись над оградой, стояли два ребенка.

— Ставлю на то, что это келпи, — уверенно произнес семилетний мальчишка довольно пухлого телосложения, чьи каштановые пряди неаккуратно развевались на ветру.

Он самодовольно улыбнулся, кинув вниз камешек, но затем его веснушчатое лицо сморщились от очередной порции неприятного булькающего и гудящего звука.

— Ты что, дурак? — девочка, которая выглядела в точности, как её брат, возмутилась и одернула руку мальчишки. — Кто бы это ни был, ему нужна помощь! Давай позовём дядю.

— Но дядя испортит всё веселье, Энн! — возмутился мальчик. — Разве тебе не интересно самостоятельно узнать, кто водится у нас в колодце?

Энн задумалась. С одной стороны, она обладала тем же духом авантюризма, что и её брат, но с другой, она также была более рациональна в вопросах безопасности.

— Я иду за дядей, Себастиан, — в конце концов произнесла девочка, развернувшись на невысоких каблуках и, гордо вскинув голову, ушла в сторону одноэтажного домика.

Глава 2. В надежде избежать

Солнце. Это маленькое, невыносимо светлое пятнышко на небе, пробиваясь сквозь полчища тяжёлых облаков, окрасило мрачный сад Гонтов своими первыми лучами. Они тянулись до всего, что не было скрыто: до украшенных обвалившимися статуями шпилей поместья, до сухих тяжёлых ветвей мертвых деревьев, до некогда белокаменного пересохшего фонтана и одичавших плющей, вьющих свои дороги вопреки, и до мощеных выверенными квадратами почти могильных плит тротуара, где давно не ступала нога достойного волшебника.

Сады пребывали в безмолвном ожидании. Ни птиц, ни ветра – пустота и вечный покой. Лишь клубилась, путаясь под ногами, дымка остаточной влажности, когда двое бесшумно ступали по земле в поисках укромного местечка, откуда их не было бы видно с балкона Тенестрида Гонта.

Одиннадцатилетний Оминис, третий сын Тенестрида, по пятам следовал за свой названой сестрой по тихим тропам, пока палочка в его дрожащих от утреннего холода и страха быть увиденными пальцах, слегка гудела, описывая окружение через призрачные формы и магию: проклятые кривые изгороди, тянущиеся к небу, закрытые изъеденные ржавчиной ворота, ведущие к полям за ними, синевато-оранжевый силуэт Сапфиры, нетерпеливо шагающей перед с ним...

Солнечный свет согревал его затылок – слишком яркий, слишком обнадеживающий для того, что они собирались сделать.

— Сафи, ты уверена? — спросил Оминис, наклонив голову в сторону девочки, которая от волнения едва дышала.

— Конечно! — прошептала она в ответ с вдохновленным энтузиазмом. — Я уже проверяла ее в гостиной. Мистер Прирт всё видел. Я взлетела!

— Но что, если ты... — сглотнул мальчик, вцепившись в край хлопкового рукава Сапфиры. Палочка запульсировала, вырисовывая непривычные внутреннему взору вещи. Но текстуру платья он не узнал. — Что, если ты попадёшь в заросли колючих кустов и... и поранишься... И-или начнёшь падать и кричать? И тогда Отец...

— Оминис, — мягко прервала его Сапфира, и ее свободная рука скользнула по плечу. — Всё будет хорошо. Это безопасно, и мистер Прирт знает.

За фонтаном, за тротуарными плитами, за корягами – в скоплении разбросанной пыли, что когда-то называлась листьями, они наконец остановились.

«Ладно», — вздохнул он, потерев щеку и с досадой уронив руку.

Её было не переубедить. Даже если бы он прямо сказал, что боится – за неё, за то, что сделает его отец, если поймает их, с ней и с ним – она бы только рассмеялась и потянула его вперёд. Такова была Сапфира. Бесстрашная, гордая и храбрая – с каждым годом становилось всё понятнее, что такой, как она, не место в поместье темных магов.

— Ты точно не разобьёшься? — прошептал он, наклоняясь к ней, пока она укладывала метлу на траву между ними.

Сапфира лишь ухмыльнулась, сверкнув глазами, и щелкнула палочкой.

Оминис почувствовал это ещё до того, как метла сдвинулась с места, – магию, пронизывающую пространство между ними, словно живое существо: золотистую, тёплую, манящую – кончиками пальцев уловил искрение и пульсацию. Что-то внутри него затрепетало от узнавания.

Воздух принес затхлую горечь, когда метла, шкрябая по земле, подпрыгнула пару раз под аккомпанемент из девчачьего "Вингардиум Левиоса" и почти дирижерского взмаха волшебной палочки.

Метла с тихим ш-ш-ш поднялась в воздух, зависнув, на уровне их колен, качаясь.

— Ну? — игриво поддразнила Сапфира, слегка хлопнув брата по плечу. — Я же говорила, что всё получилось! Она взлетела и застыла в футе от ботинок. Попробуй посмотреть!

Оминис сглотнул. Он знал, как выглядит её гордость, – мог уловить её в мелодии её голоса, в том, как она всегда держалась чуть выше, когда перехитрила весь мир. Но как выглядела взлетевшая метла в доме, в котором полеты – табу? Любопытство и страх смешивались вихрем и камнем застряли где-то в районе сердца юного волшебника.

— Ты, конечно, сильна в магии, — кивнул он и неуверенно направил свою палочку на метлу. — Но ты уверена, что она устойчива?

"Зрение" подвело его. Очертания стоящего рядом сухого дерева появились быстрее, чем парящая рядом зачарованная метла. Оминису пришлось провести рукой, чтобы понять, как краска на древке облупилась, а прутья местами торчали в стороны. Мальчик провел ладонью по рукояти, ощущая, как под его кожей вибрирует магия. Просто деревяшка, зачарованная его сестрой. Он сглотнул, убрав руку.

— Что дальше?

— Попробуешь первым? — предложила Сапфира, но Оминис уже покачал головой, отступая на шаг.

— Нет, лучше ты. Ты же знаешь, Гонты не созданы для полётов, — он хотел сказать что-нибудь еще, что-нибудь ободряющее, так что кивнул. — Но если упадёшь, я тебя поймаю.

Он не мог поймать её, и они оба это знали. Однако его голос звучал необычайно уверенно, и Сапфира, не раздумывая, вскочила на метлу. Обхватила её ногами...

— Подожди! — мальчик слепо вскинул руку, которую тут же мягко обхватила Сапфира. Тепло её прикосновения разлилось по телу одиннадцатилетнего волшебника, заставив немного помедлить. — Платье. Эээ, оно новое? Ты его сама сшила? На нем цв...

— Оминис, ну какое платье? — в нетерпении отмахнулась Сапфира. Метла под ней дрожала как новорождённый жеребёнок, но держалась. — У нас тут намечается полет! Асендио!