В горе и в радости

Глава 1

Женя

– Нин, давай живей. Я и так опаздываю! – подгоняю дочь, доставая ее пуховик из шкафа.

– Нет, – качает головой этот ангелоподобный демон. – Я надену косуху.

С тяжелым вздохом опускаюсь на пуф. Такое выражение лица Нины не сулит мне ничего хорошего. Чтобы выиграть немного времени на поиски аргументов, почесываю ластящуюся к ногам Аперольку. Сегодня наш шпиц находится в удивительно благодушном настроении, так что надо пользоваться моментом. Глядишь, даже пальцы останутся целы. Но сосредоточиться на песике не получается – взгляд неизбежно возвращается к Нинкиными джинсами в черепах.

– Так, ладно, борьбу за стиль я проиграла, но, может, мы не будем бороться хотя бы с сезонностью? – спрашиваю, хмуря брови. Дочь встряхивает волосами, отзеркаливая написанное на моем лице упрямство, и тычет мне в ногу маленьким острым пальчиком.

– Для колготок погода тоже так себе, – заявляет она с той уверенностью, с которой нормальные люди озвучивают разве что непреложные научные истины.

Открываю и закрываю рот, поражаясь ее совершенно недетской способности вот так легко и непринужденно делить на ноль любые мои аргументы.

– Ну, я же в ресторан иду, Нин! Не в гамашах же мне туда шлепать! – сама того не заметив, перехожу в оборону. Дочь вздергивает темные бровки. Мол, ну, то есть, сезонность все же не главное? И угрожающе подпирает бока. Трусливо сдаюсь, ругая себя за то, что позволила вовлечь себя в заведомо проигрышный спор.

– Надевай что хочешь. Только потом не обижайся, если дед не возьмет тебя на прогулку!

С психом вновь распахиваю шкаф, чтобы достать злосчастную косуху, но тут Нина все же снисходит к пуховику. Как ни в чем не бывало, просовывает руки в рукава, цепляет на рюкзак брелок с Лабубу – мой подарок ей на Восьмое марта, и тянется за наушниками.

– Ты же помнишь, да, что надо выключать музыку, когда переходишь дорогу? – на всякий случай уточняю я.

– А как же многозадачность? – невинно хлопает черными глазищами моя кроха.

– Нинка, я тебя сейчас придушу! – грозно подбочениваюсь в ответ на ее провокацию. И это супернепедагогично, кто ж спорит?! В обычной ситуации. Мой же ребенок – совершенно особенный случай. И это ей всего шесть. Что будет дальше – представить страшно.

– Да шучу я, мамуль, пойдем. А то тебя подружки заждутся.

Загоняю Аперольку в переноску и закрываю за нами дверь, на всякий случай с силой подергав ручку.

На улице гололед. Осторожно семеня в сапожках на тонких шпильках, пробираюсь к стоянке. Скачущая впереди дочь недовольно косится на мои «голые» ноги. Впрочем, я уже и сама понимаю, что явно погорячилась, не придумав лучшего способа дать понять противоположному полу, что вновь в игре. Но тут у меня есть железобетонное оправдание – за шесть лет, прошедших со времен моих последних отношений, моя фантазия в этом смысле значительно поубавилась.

Едем долго. Квартира отца находится на другом конце города. Нина сидит в телефоне. И тут бесполезно что-то ей запрещать или пытаться как-то ограничить экранное время. Собственно, в этом вопросе я целиком и полностью полагаюсь на функцию родительского контроля. Загоняюсь ли я по поводу того, что это делает меня плохой матерью? О, да. Но черт его дери, я работающая мать, которая в одиночку растит и обеспечивает ребенка! Стоит ли говорить, что порой я дичайшим образом от этого устаю и потому с радостью отдаю кое-какие родительские функции на аутсорсинг прогрессу? Нет, тут все и так понятно.

Папа встречает нас с Нинкой у подъезда.

– Это кто тут приехал к деду? – восклицает он, подхватывая выскочившую из машины внучку на руки.

– Это я! Я! Подкинешь меня еще?!

Отец с радостью подбрасывает Нину к небу. Я вытаскиваю переноску с заливающейся лаем Аперолькой и семеню к ним.

– Опа! Женек, а ты никак опять забыла надеть юбку? – хмурится папа, обведя меня строгим полковничьим взглядом.

– Опять? – оживляется Нина.

– Однажды твоя мама пришла в школу в одних колготках.

– И кто этого не заметил, когда меня провожал? – поддеваю отца, протягивая ему переноску с Апи и целуя в покрытую густой щетиной щеку.

– Не заговаривай мне зубы. Ты что, решила отморозить придатки?

– Не переживай, мои придатки будут в тепле, – усмехнулась я. – Нам Дашка забронировала столик в каком-то крутом ресторане.

– Может, с тобой Влада отправить? – хмурится родитель.

– Еще чего, – возмущаюсь я, но мои возмущения тонут в нетерпеливом лае шпица. Новость о том, что ее передают на попечение деду, приводит Аперольку в щенячий восторг. Кажется, мой отец – единственный человек во всем мире, кому Апи искренне рада. – Шлейка внутри. Погуляешь с ней?

– А что мне остается? Не могла приличного пса завести! – отец заводит успевшую надоесть песню. Весь такой из себя брутальный, он воспринимает прогулку с Аперолькой как мероприятие, способное бросить тень на его репутацию альфа-самца. Вот уж воистину, чем меньше женщину мы любим…

Закатив глаза, поправляю ремешок сумочки.

– А мы ее не заводили, дедуль, – вставляет свои пять копеек в разговор Нина. – Аперолька сама завелась.

Глава 2

Женя

Инстинкты срабатывают быстрее, чем страх. Не зря же я столько готовилась. Пятка назад, корпус вниз, рука – точно под локоть. И вот уже неизвестный лежит на полу, прижатый моим коленом, и силится что-то сказать. А мне мало. Я до предела накачана адреналином. Луплю его что есть сил по почкам, будто отрабатываю абонемент в спортзал. Переворачиваю на живот и, с силой заломив руку, тянусь к торчащей из розетки зарядке, проводом от которой надеюсь его связать.

– Твою мать… – наконец, удается выдавить гаду, и вот тут я понимаю, кого же на самом деле луплю! Тело окатывает волной колючей дрожи. И то ли это отходняк, то ли новая порция адреналина – не знаю. – Хватит! – шипит. – Ты кто такая вообще?!

Кто я?! Помогая себе зубами, шнурую за спиной руки гада. Льющегося из окон света категорически недостаточно. Мы будто играем роли в третьесортном триллере. Надо с этим заканчивать! Наступив ему коленкой между лопаток, тянусь к выключателю. Щелк! Так и есть. Он… Я бы и рада забыть этого мудилу, но как это сделать, когда его демоверсия живет со мной вот уже седьмой год? Господи!

В ход идет небрежно валяющийся на спинке дивана халат. Точнее, тонкий поясок от него.

– Постой! – хрипит Леван, пока я связываю его ноги. – Как тебя… Эй… Да подожди!

Как меня?! Сколько же у него было баб, что он забыл, как зовут жену?! Ничего. Мне нетрудно, я напомню – не гордая. Оставлю после себя настолько незабываемые впечатления, что он никогда… никогда уже меня не забудет.

Встаю на трясущихся ногах и изо всех сил пробиваю ему по ребрам.

– Какого… Уф-ф-ф… – закашливается мудила.

– Лежи тут и не шевелись.

– Эй! Женя, да? Постой… Что ты делаешь?

– Вызываю наряд.

– Послушай, случилось недоразумение…

– Разберемся, – говорю я, нажимая тревожную кнопку. Алкоголь из крови выветривается, будто я не пила. Тело трясётся от остаточного адреналина. И хоть я не из тех барышень, которые готовы годами лелеять свою обиду, сейчас меня переполняет злорадство.

– Женя, это я – Леван. Ты меня не узнала, что ли? – уточняет Кахиани. Игнорируя его срывающийся от боли голос, принимаю входящий вызов.

– Евгения Васильевна, от вас поступил сигнал.

– Да.

– Разворачивать мальчиков? Ложная тревога?

Мальчиками оператор, видимо, называл отряд быстрого реагирования, находящийся в подчинении у отца.

– Никак нет. У меня здесь проникновение с взломом.

– Каким, мать твою, взломом?! – рычит мой пленник. – Я открыл дверь своим ключом!

Оператор присвистывает. И мгновенно подбирается, что слышно по его голосу.

– Вы целы?

Отворачиваюсь, демонстративно игнорируя бывшего.

– Я да. Нападавший обезврежен. Все под контролем. Но вам, наверное, надо будет его отработать?

– Какой, на хрен, отработать?! – рычит Леван, давая мне отличный повод снова съездить ему по почкам.

– Что вы говорите? Нет, я понятия не имею, кто это. Вижу его в первый раз…

Вздрагиваю от громких звуков сирен. Машинально поворачиваюсь к окну, за которым невротично пульсируют мигалки, и краем глаза замечаю охреневший взгляд Кахиани. Сердце оступается. Я сажусь на край дивана, ноги дрожат, но в голове ясно.

– Женя, послушай…

– Да?

– Я понимаю, ты, наверное, обижена.

– С чего бы это? – иронизирую я. – Подумаешь, бросил жену с двухмесячным ребенком…

– Признаю. Ты имеешь право злиться.

– Признаешь?! – нет, это даже весело. Просто обхохочешься. – Даже не знаю, что бы я делала без твоего признания, – ерничаю.

– Да послушай ты! Я виноват, да… Если ты мне поможешь, мы обязательно со всем разберемся.

Вот это наглость! Даже немного завидно, что кто-то может вот так…

– Помогу с чем? – переспрашиваю со сладкой улыбочкой.

– Случилось какое-то недоразумение. Я почти сутки провел в каталажке, пытаясь доказать на паспортном контроле, что жив! У этих придурков, видно, что-то заглючило в базе, или хрен его знает… Но теперь от меня требуют доказательств, что я – это я.

Леван как раз заканчивает свой сбивчивый рассказ, когда в квартиру вваливается толпа мужиков в полной боевой экипировке. Кахиани даже пискнуть не успевает, как его скручивают в бараний рог. И хоть пять минут назад я сама его изрядно помяла, сердце сжимается, когда я вижу, с какой бесцеремонностью с ним обращаются отцовские подчиненные.

– Воу-воу, орлы! – шипит Леван. – Случилось недоразумение. Жень, да скажи ты им! Какого черта вы себе… Ауч…

– Евгения Васильевна, ты что, знаешь этого хмыря? – раздается знакомый голос из-под балаклавы. Перевожу чуть сощуренный взгляд с бойца на заломленного Левана и обратно. Закусываю губу. Господи, оказывается, я такая жалостливая корова! Бр-р-р… Просто самой от себя тошно! Я не должна его жалеть! У меня на это есть все основания. И дело ведь даже не в том, что он меня бросил, хотя клялся в вечной любви. Ладно, я, но при чем тут ребенок?! Как он мог оставить дочь без отца?! Как посмел снять с себя все заботы о ее воспитании, чтобы жить свою лучшую жизнь, пока я в одиночку расхлебывала последствия его решений?! Ну уж нет, я – кремень! Он меня не жалел, и я тоже не буду!

3.1

Леван

Все идет по одному месту, стоит моей ноге впервые за шесть лет ступить на родную землю. Я даже не удивляюсь, когда меня прямо с паспортного контроля забирают под белы рученьки. Кажется, ну мало ли… Столько лет не был в стране, неудивительно, что у товарищей ко мне скопилась масса вопросов. Что стало для меня полнейшей, блин, неожиданностью, так это то, что за это время меня признали умершим.

– Да нет же. Это какая-то ошибка. Погиб мой брат-близнец Левон… – на ум приходит вполне разумное объяснение. Ведь мой брат и впрямь погиб в автокатастрофе накануне моего отъезда. Прессующие меня мужики утыкаются в компьютер.

– И Левон, И Леван… Все того. Ты признан умершим по решению суда.

– Это какое-то недоразумение!

Хреновое недоразумение! Потому что в реальности это означает, что официально тебя действительно нет! У тебя нет ни паспорта, ни прописки, ни налогового номера, ни счета в банке. Для государства ты – фантом. И чтобы доказать обратное, надо пройти через бюрократическое чистилище.

Порядок действий в таких случаях мне вполне доступно разъясняют мои адвокаты. С их слов, все решаемо. Заявление в суд, предоставление доказательств, что ты все это время был жив-здоров, и, наконец, получение судебного решения, на основании которого можно будет аннулировать запись о моей смерти и получить новые документы. На первый взгляд – ничего сложного. Но если начать в это углубляться, вылезает столько нюансов, что ой. Ну, во-первых, за это время кто-то мог переоформить на себя все мое имущество – и хрен бы с ним, казалось бы, невелики богатства, другое дело, если кто-то вдруг женился на твоей «вдове»… Кстати, об этой гадине…

Осторожно перевернувшись на бок, прохожусь пальцами по ребрам. Больно – трындец. Вот же… сука. Но какая красивая сука, а? Совсем не такая, как я ее запомнил. Та Женя, помнится, была такой пухленькой, мягенькой и очень сильно замученной. Эта Женя… Ох, что это была за фурия!

– Кахиани, давай на выход!

Спокойно встаю. Подаю руки. Нет, это даже глупо – после всего попасться… На чем? Что мне инкриминируют благодаря мести женушки?

Иду по длинному коридору вслед за парнем чуть помладше меня. Стены серые, лампы моргают, пахнет старой бумагой и чем-то вроде антисептика...

– Сюда, – кивает конвоир.

Дверь скрипит, я вхожу и вижу высокого плечистого мужика, который, очевидно, будет меня допрашивать. Зубы сводит от интуитивного понимания, что передо мной сидит, вероятно, не последний человек. Если бы у ментов был свой календарь, он был бы на обложке. Выправка – как по линейке, взгляд – словно рентген. Серебро в висках, аккуратная стрижка, форма сидит без единой складки. Эм… Не ментовская форма.

Ну, и что это все значит? – напрягаюсь невольно. Мог ли я попасть под подозрение? Нет, вряд ли. Все было чисто. Но вдруг…

– Ну, привет, зятек.

А?! Че-го? Это что… Женькин батя?

– Здравия желаю, – не удерживаюсь от сарказма, останавливаясь у двери. – Какая честь.

– Сядь, – коротко бросает мне, как собаке.

Я напрягаюсь, буквально язык прикусываю, чтобы его не послать. Все во мне противится такому с собой обращению. Но я убеждаю себя, что нельзя быковать, не зная, с кем имею дело.

Ну, Леван, не мог ты жениться на девке попроще?

Плюхаюсь на предложенный стул. Развязно расставляю пошире ноги. Таким экземплярам нельзя показывать слабость.

– Ну, рассказывай.

– О чем?

– О жизни. Зачем вернулся. Что планируешь делать дальше…

– Вернулся, чтобы обновить загранник…

– Почему не обновил за бугром?

– Потому что мне нужен документ с биометрией. Люблю Европу, знаете ли…

– Знаю. Время от времени захожу к тебе на страничку. – Мужик (как же я не додумался узнать, как его зовут!) постукивает по столу. – Свалить когда планируешь?

– Думал, сразу. Но теперь придется задержаться до решения суда. Это, кстати, ваших рук дело?

– А если моих, то что? – сощуривается, нагло оскалившись.

– Да ничего. Не лень вам. Доказать, что я жив, труда не составит.

– Думаешь? А если суд потребует провести генетическую экспертизу?

Я внутренне напрягаюсь, но внешне и бровью не веду. И с честью выдерживаю направленный на меня немигающий взгляд.

– Тогда уж проще сличить отпечатки пальцев, – сощуриваюсь я, намекая на то, что, в отличие от результатов теста, отпечатки у близнецов все же разнятся.

– Интересный ты персонаж, Кахиани, – изучив меня, будто букашку, резюмирует тесть. – Думаешь, если базы подтер, то я не выведу тебя на чистую воду?

– Понятия не имею, куда вы клоните.

– А я расскажу… Хочешь сказочку, м-м-м?

– Разве у меня есть выбор?

– Конечно. Но тогда тебе придется рассказать свою версию.

Ага. Сейчас. Шнурки поглажу – и сразу.

– Я лучше послушаю вашу, – беспечно откидываюсь на спинку стула. Неудобно – жуть. Перекладина впивается в спину. Но раз такое дело – надо держать марку.

3.2

Тишина виснет густая, как патока. Он смотрит на меня, не мигая. Я улыбаюсь.

– Красивая история, – произношу наконец. – Вы бы в сценаристы пошли. Крутой сериал получился бы.

– Хочешь сказать, что моя версия – полная херня?

– Ну, первая ее часть, насколько я могу судить, близка к истине. А со второй, да. Вы сильно погорячились в погоне за очередным повышением.

– За повышением? – усмехается тесть. – Да нет, меня моя должность устраивает.

Его зубы хищно поблескивают. Знать бы, сука, что там за должность, да… Тут я знатно про**ался. Вот кто бы мог подумать?

– Все, что меня в данном ключе волнует – моя дочь. И внучка. Если существует хоть малейший риск их безопасности…

– Никаких рисков, – вскидываю ладони. – Фантазия у вас, конечно, хорошая, но это только фантазия.

Взгляд тестя давит. Он сощуривается. И, наконец, резко кивает:

– Окей. Но не дай бог, ты мне соврал. Поверь, я узнаю об этом, и ты пожалеешь.

Стиснув зубы, наблюдаю за тем, как мой родственничек встает.

– Вы не сказали, когда меня отпустят?!

– Это не мне решать.

– А кому? Эй! Да ты шутишь!

– Мы с тобой не переходили на ты, Леван. Рекомендую тебе остыть перед встречей с Женей.

Да блин! С психом вскакиваю и пинаю стул. Тот с грохотом падает на пол. Тесть даже не оборачивается. Ругаю себя на чем свет стоит. Это же надо так облажаться!

– Угомонись, – рявкает мой конвоир, указывая на дверь. – И стул подними, у нас тут прислуги нет.

Выполнять ментовские указания западло. Стиснув зубы, иду мимо.

– Эй! Ты оглох, что ли?

Молчу. Конвоир провожает меня в камеру, матеря последними словами. Но этим и ограничивается.

Сажусь на шконку. Растираю виски, тайком оглядывая углы и стены в поисках глазка камеры. А тесть у меня ничего. Матерый мужик. Цепкий. Как все разложил, а? Его послушать, так все на поверхности. В душе поднимается тревога, которую гашу усилием воли. Ведь как бы там ни было – он на моей стороне. Потому что дочка – да и внучка… С которой мне придется как-то взаимодействовать для поддержания легенды, да?

Черте что. Растираю переносицу пальцами. И сижу так, погрузившись в себя, до тех пор, пока меня снова не окликают.

– Кахиани! На выход.

И снова та же самая комната. Только на этот раз за столом никого. Она стоит у окна. Моя женушка… И что это за вид! Ну, просто амазонка. На ней лосины, высокие жокейские ботфорты и безразмерный свитер, который, впрочем, не скрывает округлых ягодиц.

– Ну, привет, Жень.

– Да неужели ты, наконец, вспомнил мое имя? Никак волшебный пендель помог?

– Твоего имени я не забывал. Просто узнал тебя далеко не сразу. В последнюю нашу встречу ты выглядела несколько по-другому, не находишь? – хмыкаю.

Кажется, или Женя краснеет?

– Ты странно говоришь.

– Странно? – нервничаю, потому что если это заметила она, то и ее цербер-папочка наверняка тоже.

– Да, с акцентом.

– Я шесть лет общался преимущественно на английском.

– Ах да, – усмехается женушка. – С этого и начнем.

– С чего?

– На кой ты вернулся?

– Переоформить паспорт, повидаться с тобой и дочкой, – развожу руками.

– Ты не в себе? Ворвался к нам домой через шесть лет…

– Ну, вообще-то это моя квартира, и я не знал, что ты осталась в ней жить.

– Знал бы, если бы хоть раз зашел ко мне на страницу. Я регулярно пощу наши с дочерью фотографии.

Губы Жени обиженно вздрагивают. Ну, так-то да. В ее глазах я тот еще козел. И что с этим делать? Дилемма. Я не учел интересы ребенка, когда привел в исполнение свой план. Просто потому, что на раскачку не было времени.

– Предпочитаю живое общение.

– Вот как? – ахает Женя. – То-то ты за шесть лет ни разу не соизволил явиться.

– Я понимаю. Тебе обидно. Но, может, попытаемся отбросить обиды в сторону и как-то договориться?

– О, да. Даже не сомневайся. Я тут набросала некоторые пункты…

Женя тянется к стоящей на подоконнике сумочке и достает из нее блокнот. Кое-кто серьезно подготовился. Я криво улыбаюсь.

– Смешно тебе? – заводится.

– Нет-нет! Что ты. Я весь внимание.

– Первое. Ты выплачиваешь мне алименты. За все шесть лет! Я подбила чеки… Вот такую сумму ты мне должен… – на стол передо мной ложится листочек в клеточку. Бросаю на него недоверчивый взгляд. Я не сильно разбираюсь в курсе местной валюты, кажется, сумма там указана вполне приличная, впрочем, изумляет меня совсем не она…

– Постой. Ты что, реально шесть лет собирала чеки?

– А что такого? Как бы мы без них улаживали вопрос твоего долга? – агрессивно вопрошает… жена.

4.1

Женя

Такого в моем списке нет, но сытая и такая красивая рожа Кахиани заставляет импровизировать на ходу, чтобы сбить с него спесь. Решение приходит неожиданное, но настолько крутое, что демоны внутри меня, коварно посмеиваясь, потирают когтистые лапы.

– Я так понимаю, задерживаться ты здесь не планировал?

– Нет, – настороженно отвечает Леван.

– И у тебя нет каких-то планов?

– Теперь у меня один план – выиграть суд!

– Ну, это, конечно, дело небыстрое, но много твоего времени не отнимет.

– Слушай, давай уже ближе к теме. Что ты тянешь кота за яйца?! – Леван нетерпеливо вскакивает. Взгляд невольно останавливается на его подтянутом животе. Форма у него, конечно… М-м-м… Мысленно отвешиваю себе пару пощечин, чтобы прийти в себя. Чувствую, как щеки медленно розовеют. Собственная реакция подхлестывает злость.

– Я тебя выпущу…

– Я и так выйду, поняла? Твой старик удерживает меня здесь незаконно, и мои юристы с этим уже работают! – сощуривается козлина. И я даже благодарна горячему южному темпераменту Левана, который берет свое, не позволяя тому долго притворяться тем, кем он не является. То есть совестливым человеком.

Сладко улыбнувшись, встаю и демонстративно направляюсь к выходу.

– Да стой ты! Мы можем поговорить нормально?!

– Нет. Ты же орешь.

Кахиани осекается. Стискивает челюсти с такой силой и быстротой, что громко клацают зубы, и бросает на меня испепеляющий взгляд из-под упавшей на глаза челки.

– Так, окей. Видишь, я спокоен, – поднимает над головой руки, давая понять, что сдается. – Говори уже, что мне сделать, чтобы загладить вину, – добавляет не без иронии. То есть все-таки ему смешно! Смешно, что я осталась одна с ребенком, что я не спала ночей, что я… А! К черту…

– Передо мной и своей дочерью, которая выросла без отца, вину ты искупить не сможешь. Но ты можешь помочь другим нуждающимся людям. И возможно, стать хоть чуточку лучше.

– К чему это ты ведешь?

– Я работаю в благотворительном фонде. Нам нужны волонтеры.

– Ты серьезно? – сползает с лица Леван.

– Более чем.

– Слушай, Жень, это, конечно, крутая тема, нужная, но давай-ка я лучше поучаствую в ней деньгами.

– Ты не сможешь, все твои счета заблокированы!

– Ну, это здесь, – замечает Леван и, конечно, тут же понимает, что угодил в расставленную мной ловушку. Его глаза злобно сверкают.

– Папа может подать соответствующий запрос в интерпол и полностью перекрыть тебе кислород. Пока местные власти будут разбираться, что да как…

– Ну ты и с-с-с…

– Тише-тише, я все же мать твоего ребенка! Так что? Ты готов?

– К чему? – выплевывает Кахиани.

– Поработать на благо общества?

Леван моргает, будто я предложила ему не волонтёрство, а пожизненный срок. И медленно опускается обратно на стул, растирая переносицу. Даже его нос совершенен в противовес всем стереотипам.

– Женя… – Леван отнимает ладонь от лица. – Я всю свою жизнь строил так, чтобы мне не приходилось заниматься тем, чего мне не хочется. А ты предлагаешь мне разгружать гуманитарку и раздавать кашу бомжам?

– Тебе напомнить, что ты теперь тоже бомж? Войди в положение!

Сиропа, сочащегося из моего голоса, хватит, чтобы полить пару порций так любимых Ниной оладушков. У Кахиани от него сводит зубы. Он снова встает, опираясь на стол руками, склоняется надо мной, и я так отчетливо понимаю, что мы на грани. Что я вот-вот перегну палку…

– На самом деле ты немного не так себе представляешь нашу работу. От волонтеров обычно ничего такого не требуется. Отвезти-привезти еду или лекарства нуждающимся… Ну, может, помочь с чем-то по дому немощным. И все в таком духе.

– На чем отвезти, Женя? Благодаря тебе у меня даже прав нет!

– Уверена, мы что-нибудь придумаем. В конце концов, есть еще общественный транспорт.

– Общественный, – повторяет про себя Кахиани, будто пробуя это слово на вкус. – Ты спятила. Но какой у меня выбор, правда?

– Так ты согласен?

– Иди, говори отцу. Пусть меня выпускают. Гребаные беспредельщики, – бормочет под нос.

– Ты что-то сказал?

– Тебе послышалось. Давай, иди…

Я возвращаюсь в кабинет отца уверенным шагом, но внутри всё вибрирует, будто я только что пыталась приручить дикого зверя. Толкаю дверь и… зависаю. Посреди кабинета, прямо на ковре, мой грозный родитель, человек, от одного взгляда которого у полгорода поджилки трясутся, сидит на корточках, изображая лошадь. На спине у него, сияя, как лампочка Ильича, восседает Нина в тренировочных бриджах, шлеме и с плёткой наперевес.

– Но-о-о! – командует дочь.

– Тебе недостаточно было тренировки? – смеюсь.

Отец смущенно выпрямляется. Нина вцепляется ему в плечи, и выходит какой-то странный гибрид рысака и шахматного коня. Я ухохатываюсь. Наверное, это нервное. Отец аккуратно снимает Нину со спины. Поправляет рубашку и гордо вскидывает голову.

4.2

Нина, заскучав от нашего разговора, садится в дедово кресло, берет в руки папку с отцовской секретной почтой.

– Пап! – только успеваю пискнуть. – Нина, положи на место!

Ох, как будто был шанс, что этот маленький демон меня послушается!

– О! – произносит Нина с восхищением. – Дед, ты рисуешь?

Отец резко оборачивается.

– Я-я-я? – тянет с такой брезгливостью, будто его обвинили в какой-то непристойности.

Нина демонстрирует лист, на котором жирным маркером набросан фоторобот лысого мужика средних лет. Очень подозрительного вида.

– Он похож на нашего соседа сверху! – искренне восторгается дочь. – Который сверлит с утра пораньше!

Я сгибаюсь пополам, умирая со смеху, а отец издает звук, смахивающий на тот, с которым старый принтер зажёвывает бумагу.

– Нина, положи на место! Быстро! – рявкает на внучку, но если в этом мире есть кто-то, на кого это все не действует, то это – моя дочь.

– Этот дядя преступник? – спрашивает она с неподдельным интересом. – Его надо поймать? А можно я пойду с вами? Я умею скакать быстро-быстро! Мы его обязательно догоним, – и она вскакивает из кресла и делает три прыжка, демонстрируя деду пресловутое «природное чувство баланса».

– Нина! – вскидываемся мы хором.

Дочь делает последний прыжок – и задевает кружку с кофе, которую отец аккуратно отодвинул в самый дальний угол стола, предполагая, что там она точно в безопасности. Возможно, так и было, но ровно до того момента, как в зоне доступа не появилась Нина. Жидкость описывает в воздухе красивую дугу и выплескивается прямо на стопку свежих документов, аккуратно подписанных отцом утром.

Отец застывает. Дочурка смотрит на всё это и произносит:

– Ой.

В этом «ой» искреннего сожаления – хорошо, если процентов сорок. Остальное – неприкрытое восхищение эффектностью произошедшего.

– Женя… – медленно выдыхает отец, не отрывая взгляда от мокнущей стопки. – Забери, пожалуйста, этого мелкого диверсанта.

– Слышала, Нин? Давай. Собирайся…

Нина покладисто кивает. Она может быть какой угодно сумасбродной, чего в ней не отнять – так это чуткости, подсказывающей, что сейчас самое время остановиться.

– Пока, дедуль. Извини, что я разлила твой кофе, – покаянно отводит глазки, целуя деда в покрытую щетиной щеку. Отец с широкой улыбкой качает головой. Нинкины уловки, конечно, он разгадывает только так. Другое дело, что противостоять им он по дефолту не может.

Утаскиваю Нину подальше от документов, кофе и потенциального государственного переворота, который она могла бы устроить при должном уровне скуки.

Дорога домой проходит мирно: Нина рассказывает мне про тренировку, как её любимый Гоген сегодня «притворился умирающим», чтобы не делать галоп, и как тренер сказала, что однажды из Нины выйдет отличный спортсмен, если она хотя бы изредка станет слушать указания взрослых. Я со смехом интересуюсь, каковы шансы, что это случится. Дочь с серьезным видом меня заверяет, что такой шанс есть всегда.

Сразу по возвращении Нина, переодевшись, усаживается смотреть мультфильм, одновременно строя домики из кубиков. Диагнозов нам не ставили, но что у моей дочери СДВГ, понять нетрудно. Я же, убедившись, что у нее все в порядке, беру на поводок беснующуюся Аперольку. Собаку хотела Нина, а гуляю с ней я. Такая вот взрослая селява.

Подхватываю под пузо Аперольку, которая всем своим видом показывает, что готова выскочить в подъезд раньше меня.

– Рядом! – наставляю я, хотя знаю, что это пустое. Аперолька тянет так, будто в прошлой жизни была паровозом.

Выходим во двор, и дальше через парк. Прохладно. А так хочется тепла. Абсолютно счастливая Аперолька носится по кругу на поводке. Я же представляю, как вернусь домой, налью себе чай, поглажу костюм, в котором планирую пойти на завтрашнюю встречу со спонсорами, и, наконец, прилягу.

Когда шпиц делает свои дела, я привычно сгребаю это дело в пакетик и сразу же возвращаюсь к дому. А там все как обычно. Свет в коридоре горит. Из комнаты доносятся звуки мультика. Я снимаю сапоги, отряхиваю с поводка мокрый снег. А вот Аперолька ведет себя как-то нервно. И ни в какую не хочет спокойно ждать мытья лап на руках.

– Нина, я дома. Нин…

Дочь выбегает из гостиной. Какая-то она странная.

– Все в порядке?! – вскидываю брови я.

– У нас гости.

Я замираю. Гости. В нашей квартире, куда даже Дед Мороз не рискнул бы подниматься без предварительной договоренности.

– Какие ещё гости? – спрашиваю, осторожно проходя в гостиную, в глубине души уже догадываясь, кто пожаловал. Злость поднимается кислотой вверх по пищеводу. Руки чешутся всыпать ему что есть сил.

– Нин… – начинаю осторожно. – Можешь нас оставить с… этим человеком… на секундочку?

– Мам, это папа, – нервно улыбается дочь, становясь на цыпочки, чтобы сообщить мне эту «новость» прямо в ухо. – Он сказал, что я могу его называть так.

У меня всё внутри обрывается. Сказал он! А ничего, что это звание еще надо заслужить, а?!

5.1

Леван

Просыпаюсь от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Не просто смотрит, а буквально сверлит взглядом. Рука машинально тянется за оружием. Но его, гребаный ад, нет! Резко открываю глаза, готовясь к чему угодно: от встречи с киллером до очередного «приятного сюрприза» от тестя. Но нависает надо мной красивая маленькая девочка… Нина.

– Ты что делаешь? – спрашиваю хрипло. В груди фигачит адреналин, сдавливает горло. Я стряхиваю сон с лица. Она даже не мигает.

– Разглядываю тебя, – отвечает так, будто в этом нет ничего такого. – Все говорят, что у нас одно лицо, и я хотела убедиться.

Приподнимаюсь на локтях. Голова гудит, спина затекла – диван у них, конечно, не рассчитан на мужика моего роста, но я бы сейчас и на полу готов был спать. Всё лучше, чем камера, где свет выключали, кажется, исключительно из эстетических соображений.

– И? – интересуюсь максимально нейтрально, и сам уже вглядываясь в девчонку. Нина задумчиво сводит брови.

– У тебя нос такой же. И глаза. И вообще… – она морщит лоб. – Как будто я смотрю в большое зеркало. Только у тебя борода.

Провожу ладонью по отросшей щетине. Из-за последних событий та нуждается в срочном уходе, но вчера мне было совершенно не до этого. Я уснул, едва Женя вышла из комнаты, и вырубился так, будто меня выключили из розетки. Что само по себе довольно странно. Раньше я бы хрен уснул в таких условиях.

– Понятно, – киваю.

Но на самом деле ни черта мне не понятно.

Я смотрю на неё, и внутри что-то сжимается. Неожиданно, пугающе, непривычно. Да, по факту это не моя дочь. Но чисто генетически… Вот же я, повторённый в миниатюре. Те же брови. Те же глаза. То же упрямство во взгляде, которое я вчера имел возможность лицезреть во всей его мощи, когда Женя пыталась меня выпихать.

Я и не думал, что этот ребёнок мог произвести на меня подобный эффект. Я вообще в последнюю очередь думал о ребенке. И конкретно об этом, и о любом другом, абстрактном. Дети в моей голове прочно ассоциируются с кучей обязанностей, ответственностью и прочим геморроем. Никаких плюсов в их появлении я не вижу. И вообще не стремлюсь к продолжению рода, но тут… Черте что.

– Тебе нужно вставать. Через двадцать минут мы уходим на работу.

– И ты на работу?

– А, нет. Я в садик.

– Ясно. И как, тебе там нравится?

– Нормально, – Нина пожимает плечами. – Мне осталось всего два месяца.

– А потом что?

– Потом школа! – закатывает глаза, отправляя меня в нокаут тем, насколько же у нас с ней одинаковые повадки. – Но сначала три месяца каникул.

– И как ты планируешь их провести?

– Не знаю. Наверное, буду помогать вам с мамой.

– Нам с мамой? – в очередной раз подвисаю.

– Ну, да. Ты же теперь волонтер.

Нина произносит это с такой гордостью, будто я выиграл президентские выборы. То ли добренькая такая, то ли впечатлительная. И то и то плохо. В этой жизни нужно думать лишь о себе, отсекая все лишние эмоции.

– Нина! – доносится из кухни. – Иди умываться!

– Иду! – кричит дочь и добавляет: – Ты тоже иди. А то у тебя изо рта пахнет.

Она уходит, подпрыгивая на каждом шаге. Я, страшно смущенный замечанием шестилетней шмакодявки, дую в ладонь, проверяя свежесть дыхания. Пахнет, значит. Ишь ты!

Провожу рукой по лицу и рывком поднимаюсь. Ноги ватные, голова ещё тяжёлая. Привожу себя в порядок. Умываюсь холодной водой. Возвращаюсь в отведенный мне кабинет и, упав на пол, принимаюсь отжиматься. Десять, двадцать, тридцать… Глаза на уровне приближающихся женских ступней. Отмечаю красивые ровные пальчики и свежий нежно-розовый педикюр. Сорок… Пятьдесят…

Ножки останавливаются, Женя резко разворачивается и уходит, сверкая, опять же, розовыми пятками и сопя, как боевой еж.

Губы растягиваются в широкой улыбке. Подрываюсь с пола. Что-то я переборщил с отжиманиями. Пот по груди катится. Иду в душ. Быстро обмываюсь и выхожу в коридор, где замираю с открытым ртом.

5.2

Женя полностью собрана. Ее волосы уложены волнами. Глаза подчёркнуты так, что взгляд кажется мягким и дерзким одновременно. На ней строгий безукоризненно сидящий костюм. В руках папка с документами, которые она торопливо пролистывает. Ох, черт. А где простушка, на которой женился Леван?

Я непроизвольно переступаю с ноги на ногу. Она поднимает взгляд, и на секунду тоже застывает. Только на секунду. Потом поджимает губы:

– Ну и чего ты пялишься?

– Так… – откашливаюсь. – Давно не видел. Вот… Вспоминаю.

– Напрасно стараешься. Дуры, которую ты бросил, давно уже нет.

Стыдно ли мне? Нет. Ни капельки. Для меня был только один способ выйти сухим из воды. А Левану было уже все равно. Уж если в чем я не виноват, так в этом.

– Ты не была дурой. Я всегда знал, что ты красивая умная женщина.

– Что, правда? – сцеживает яд. – И что? Кто-то еще ведется на этот треп? Хотя стой. Не надо. Я видела, что ведутся… Пофиг. Собирайся быстрей, если не хочешь ехать в офис на метро.

Она резко разворачивается, каблуки отстукивают по полу злой ритм, в котором отчетливо угадывается посыл: «не смей ко мне лезть, придурок».

Я открываю рот, чтобы сказать… что? Что мне жаль? Что я не тот, кого она помнит? Что я вообще не тот человек, которого она когда-то любила? Бред. Я еще хуже, наверное.

Женя исчезает в коридоре, и я остаюсь стоять, чувствуя странную пустоту. Из которой меня выдергивает тоненький голосок Нины:

– Чего? Мама тебя пропесочила?

Ухмыляюсь:

– Я заслужил. Между взрослыми иногда бывают… сложные разговоры.

– Это понятно. Я ведь уже тоже взрослая. В смысле, я уже не плачу, и все такое… – говорит она с непонятным мне совершенно нажимом в голосе. Я закусываю щеку, гадая, куда мелкая клонит. И вдруг отчетливо понимаю, куда… Становится ужасно не по себе. Нинка-то думает, я свалил из-за того, что она создавала много шума. Вот же дерьмо, а?!

– Дело же не в тебе, Нин.

Нина молчит. Потом подходит ближе и совершенно неожиданно берёт меня за руку. Ее ладошка маленькая и теплая. Она сама несоизмеримо доверчива. В этом мы отличаемся. Даже в свои шесть я таким не был. Отпечаток накладывало окружение, да…

– Не обращай внимания, – говорит она серьёзно. – Мама иногда ругается, но вообще она очень добрая. Просто ей нужно время.

С губ срывается глупый смешок:

– Думаешь?

– Уверена! – кивает Нина и, смутившись, убегает в коридор. Растерянно гляжу ей вслед. Нет-нет-нет, мне это дерьмо совершенно точно не надо.

Женя выходит из кухни. Она сосредоточена, и у нее достаточно воинственный настрой, который совершенно не сочетается с ее хрупкостью. Смотрю на неё и ловлю себя на голимом чувстве ответственности. Как будто я действительно что-то ей должен. И должен так давно, что за это время к основному долгу успели накапать нехилые такие проценты.

Ни слова не сказав, Женя бросает на меня быстрый оценивающий взгляд и велит Нине обуваться. Втроем выходим в подъезд. Женя идёт быстро. Нина прыгает по ступенькам. Она вообще, кажется, все время пребывает в движении, и в этом я тоже узнаю себя мелкого.

У детского сада Нина обнимает мать и тянется ко мне. Этот ребёнок обнимает легко. Как будто у нее даже мысли нет, что кто-то может не ответить взаимностью. Она удивительно цельная, как для девочки, которая росла без отца. И я не имею ни капли иллюзий на счет того, кого стоит за это благодарить.

– Ты придешь за мной? – шепчет в ухо, задевая то влажными губами. Я брезглив. Но на удивление эти слюнявые нежности нисколько меня не триггерят.

– Сегодня нет, – вмешивается Женя. – Сегодня у него первый день. Ему бы самому выжить.

Нина смеётся, поднимает вверх большие пальцы и убегает к воспитательнице. Женя выдыхает, трет лицо и бормочет себе под нос:

– Ладно. Поехали. Не хочу опоздать.

Мы садимся в машину. Она молчит всю дорогу. Я тоже. Причём если Женя молчит осознанно, то я просто пытаюсь осмыслить, как именно мне удалось угодить в такую дикую ситуацию.

У офиса фонда Женя выходит первая. Навстречу нам вылетает стайка девочек-волонтёров. Они на Женю смотрят с обожанием, на меня – с нескрываемым любопытством. Мы здороваемся и идем дальше.

5.3

– Так и знала, что застану тебя здесь, – улыбается Женя, обнимаясь с огромной теткой неопределённого возраста.

– А где мне еще быть, б*? Тут две фуры, б*, подъехало…

– Кстати. Это Леван. Мой знакомый, – Женя бросает на меня взгляд через плечо. – Он выказал желание поволонтерить на досуге. Так что, считай, грузчиков я тебе выделила. – Леван, познакомься, твоя наставница – Людмила Анатольевна. Можешь смело к ней обращаться по любым вопросам.

– Да ты что, Женьк, б*? Не могла кого-нибудь пострашней найти? Не знаю, будет ли с него толк, а вот что все девки наши будут тут с утра до ночи тереться – это я тебе обещаю!

Я хохочу. А Жене вообще не смешно. Она вспыхивает – хоть прикуривай.

– Какой есть. Тебе надо фуры разгружать или нет?!

– Ох, надо… – сокрушается Людочка. – В спецовку тебя, что ли, переодеть? Так где найти подходящий размер? Ты в кого, б*, такой длинный уродился? – ворчит. – У нас тут низкие полки, имей в виду: башкой биться будешь регулярно.

– Не страшно. Там нечему сотрясаться, – бурчит себе под нос Женя в расчете, что я не услышу.

– Ну, что стоишь? – рявкает Люда. – На, вот! Переодевайся.

– Тогда я пойду. Если что – Людмила Анатольевна подскажет, где меня искать.

Женя уходит. И моя шефиня спокойно разворачивается и идёт вперёд, не сомневаясь, что я последую за ней. И я, мать его, не смею ее разочаровать.

Люда по пути рассказывает:

– Включим тебя пока на лёгкое. Разгрузка, помощь пенсионерам, сбор продуктовых наборов. Если заслужишь мое доверие – поручим тебе что-нибудь посерьезней. Возможно, социальные визиты. Ты как, драться умеешь?

– А надо? – изумляюсь я.

– Конечно. У нас, б*, полно неблагополучных! Основную часть работы, конечно, перекрывают менты, но порой…

– Понял, – непосредственность Людмилы меня убивает, как и ее бл*канье через слово.

– Чё лыбишься? – настороженно подбоченивается она.

– А вы мне нравитесь, – выпаливаю как на духу. Люда, нисколько не сомневаясь, видно, в своей привлекательности, заявляет:

– Даже не надейся, что тебе че-то обломится. Мне не до мужиков, б*. Усек?

– Не смею настаивать, – киваю я, склонив голову, чтобы не заржать в голос. Люда одобрительно кивает. Открывает дверь, и я оказываюсь перед распахнутым нутром фуры, груженной огромными коробками.

– Начнёшь с этого. Справишься?

Осторожно приподнимаю первую коробку.

– Ну, хоть не дохляк. Ладно. Может, чего из тебя и выйдет путное, – резюмирует Люда. Поворачивается и идёт дальше, громко командуя:

– Катька! Откладывай, б*, телефон и бегом оформляй новые накладные, у нас тут вон сколько добра!

То, что Люда ничуть не кривила душой, когда сказала, что мое присутствие будет отвлекать народ от работы, становится очевидным сразу же. Вокруг меня формируется рой.

– Ого… – выдыхает одна. – При-и-ивет. Новенький?

– Ничего себе… – вторая прикусывает губу. – Ты откуда такой взялся?

Отшучиваюсь, избегаю, даю понять, что мне не до болтовни, но где там. Пару раз приходится вмешаться даже Люде:

– Девки, ёпрст, – орет она из глубины склада так, что я подпрыгиваю. – Работать начинайте! Хватит слюни пускать! Вы че, б*, мужика не видели?!

Кряхтя, ставлю коробку на погрузчик. Эх, девочки… Если бы вы знали, кому строите глазки!

Но они не знают. И я не могу им рассказать. Или могу? В конце концов, мне тут еще неизвестно сколько работать. А значит, нужно создать себе нормальные условия труда. Так? Исключив харассмент. Поэтому я делаю самое простое. И самое эффективное. В ответ на очередное: «Ой, а кто это тут у нас?» – с широкой улыбочкой замечаю:

– Леван Кахиани. Муж Жени.

– Чего?! – меняется в лице одна из первых дамочек, с которыми я познакомился.

– Нашей Жени?!

– И давно?

– Давно. У нас уже дочке шесть лет.

Занавес. Секунда тишины. А потом:

– А… ну… тогда… мы… – мямлит Снежана, – нам вообще-то надо… эээ… накладные.

– Очень надо, – подхватывает другая, пятясь. – Прям срочно!

Через минуту вокруг меня пусто, как в зоне отчуждения. Лишь ветер носит по полу обрывки упаковочной ленты.

6.1

Женя

Сижу у себя в кабинете, уткнувшись лбом в ладони. Рядом парует кофе, но его аромат ничуть не бодрит. Голова гудит, ноет в висках и в солнечном сплетении, будто тревога пытается пробраться наружу в щель между ребер. Стараюсь дышать ровнее, однако и это не слишком помогает справиться с чувствами. Вспоминаю Нинкину реакцию на появление отца, и плакать хочется.

Нина ведь правда почему-то решила, что он не появлялся исключительно потому, что не мог. В своей детской голове она придумала, что с ним случилось что-то ужасное, что мешало вернуться к ней. В этом даже была своя логика: если тебя любят, то непременно будут с тобой. А если что-то не получается – значит, этому мешают форс-мажоры вселенского масштаба. Не предательство. Не равнодушие. А беда. Это ведь так удобно – верить, что тебя не бросили, а потеряли. Нет, я понимаю, что тут свою роль сыграла Нинкина самоуверенность. Дочь свято верит в то, что от такой прелести, как она, никто не может отказаться по доброй воле. Непонятно, что с этим делать мне. Рассказать все как есть, и пофиг, что это причинит ей боль?

Так ничего и не решив, делаю глоток. После того, как Леван нас бросил, я почему-то стала пить его любимый кофе по-грузински. Будто надеясь, что его вкус поможет мне понять поступки этого человека. В любом случае, пора с этим завязывать. Есть вещи, которые, как ни старайся, понять невозможно.

Возвращаю кружку на стол, сглатываю несколько раз, но горечь никуда не уходит. Впрочем, эта горечь давно уже не про содержимое стакана.

Как мне быть? Если рассказать Нине правду – она перестанет верить людям. Если не рассказать – будет верить в то, чего нет. Наверное, здесь нет правильного ответа, и от этого я чувствую себя абсолютно бессильной. Нет, это даже смешно, что я… женщина, которая каждый божий день только и делает, что решает чьи-то проблемы, не могу разобраться с собственной жизнью.

Появление Левана путает мне все карты. Он оказался совсем не таким, каким я его помнила. И именно это злит сильнее всего. Я не знаю, чего от него ждать. Не представляю, что он может в очередной раз выкинуть. Он даже смотрит на меня по-другому. Дерзко. Провокационно. Горячо! Чтоб ему пусто было… А я, не имея на это никакой адекватной причины, откликаюсь!

Нет-нет, так нельзя. Это просто лютейший кринж. Он жил своей жизнью, пусть теперь продолжает её в отеле, в гостевом доме, в палаточном лагере МЧС – где угодно, только не рядом с нами. Я не могу допустить, чтобы Нина привыкла к нему. Чтобы думала, будто он вернулся к нам навсегда. Потому что он свалит при первой же возможности!

Сжимаю руки в кулаки, глядя в глаза своего отражения на глянцевой поверхности стола. Нужно что-то решать. Как бы мне не было страшно. Один черт, я не смогу угодить всем. Выгоню Левана – причиню боль Нине. Оставлю – доведу до греха отца. Его-то тоже не стоит сбрасывать со счетов, так ведь? Потому что он меня просто убьёт, если узнает, где ночевал Кахиани. Для папы Леван – угроза. Высокая, бородатая, и, к сожалению, чертовски уверенная в себе.

Телефон вибрирует, и я вздрагиваю, будто меня застукали за чем-то нехорошим. На экране высвечивается улыбающееся лицо Юльки. Учитывая то, как тонко мы с ней друг друга чувствуем, даже удивительно, что она не позвонила раньше.

– Жень, – начинает без вступлений подруга, – ну что, какие планы на выходные? Леська говорит, будет тепло, можно выбраться на шашлыки. Дети пусть носятся, а мы посидим, отдохнём, посплетничаем.

Прикрываю глаза. Шашлыки… Нет… Нет у меня нужного настроения!

– Не получится, Юль.

– В смысле – не получится? – настораживается она мгновенно. – У тебя на работе что-то?

– Нет. Просто… Кое-какие обстоятельства.

– Так, что за обстоятельства, ну-ка выкладывай, – голос подруги становится опасно тихим. – Что-то с Нинкой?

Я делаю вдох. Потом ещё один.

– Леван объявился.

От автора: дорогие, спасибо за вашу поддержку. Очень ценю. Для тех, кто потерял мой канал - я никого из него не удаляла) Я случайно удалила сам канал - балда. Поэтому присоединяйтесь к новому. Ссылка на него в разделе. "обо мне", но нужно зайти в ПК версию. Почему-то иначе ссылка ломается.

https://litnet.com/shrt/Cb9K

6.2

– Да ладно! – странным голосом протягивает Юлька. – Ты серьезно? И че? Он еще жив?

– Ага. Как ни в чем не бывало, объявился у меня дома.

– Дома?! Он… – Юля делает шумный вдох. – Жень, я тебя умоляю, скажи, что ты ему хотя бы по роже съездила!

– Даже не сомневайся. Получил он по полной, – смеюсь я. – А потом и папа добавил.

– Вот это я понимаю! – восхищенно тянет подруга. – Так, а что этому мудаку надо? Неужто одумался?

– Да какой там! Он документы прилетел переоформить, – говорю глухо. – А там же теперь только через суд. Ну и ему надо где-то жить.

– Только не говори, что ты его впустила!

– Не я! Нина!

– Что? – Юля так орет, что мне приходится отвести телефон от уха. – Он совсем офигел?

Я закрываю глаза.

– Видимо.

– А ты?!

– А что я? Он Нинке лапши на уши навешал. Та счастлива, что отец вернулся.

– Ну как же так? Она же такая умница…

– Юль, в первую очередь Нинка – ребенок! Во что ей хочется, в то она и верит. А этот козел этим пользуется.

– Ох ты ж… И что наша малышка?

– Нина решила, что он не приходил, потому что не мог. Что с ним случилось что-то ужасное. Что он бы вернулся, если бы имел возможность.

– Блин, – шепчет Юлька. – Хреново. Хочешь, я приеду?

– Да нет. Мне, наоборот, как будто лучше побыть одной. Я тебе потом напишу, ладно?

– В любой момент. Ты же знаешь, Женек. Даже если нужна будет помощь его прикопать при случае.

Смеюсь. Юлька – она такая, да. Если бы не она, если бы не подруги и отец, я бы те ужасные месяцы просто не пережила.

Юлькин звонок напоминает о том, почему я не могу дать слабину. Время чуть стерло углы, наложило поталь на самые тяжелые воспоминания, прикрутило яркость самых сложных, самых болезненных чувств. Но разговор с подругой откатил меня до заводских настроек. И вот я опять сижу, вжавшись в кресло, как тогда – в первый месяц после его исчезновения. А на душе страх, злость, унижение, растерянность – всё вперемешку.

Приходится себе напомнить, что я не могу раскиснуть хотя бы ради дочери. Выдыхаю, вытираю пальцами уголки глаз и заставляю себя поднять голову.

Стучат. Я пытаюсь придать лицу нормальный вид. В проёме появляется Ольга Сергеевна – директор фонда, в котором я работаю. Она из тех женщин, которые умеют успокаивать одним присутствием: мягкий взгляд, аккуратная стрижка, нежно-голубая блузка, неизменный запах ванили. И при этом характер – как у армированного бетона.

– Привет, Жень, – осторожно говорит она. – Ты не забыла, что у нас встреча с Савельевым?

– Почему я должна забыть? – удивляюсь я.

– Ну-у-у… Даже не знаю. Может, потому что где-то рядом твой муж?

– Какой еще… – начинаю было я и осекаюсь. – Нет у меня никакого мужа.

– А о ком же тогда по углам шепчутся? – изумляется Ольга.

– В смысле – шепчутся? – я моргаю, но в голове начинают проступать некоторые догадки. Закрываю глаза. Делаю один глубокий вдох. Второй. И на третий вслух говорю: – Я. Его. Убью.

Ольга хмыкает.

– Да пожалуйста. Только не здесь.

С большим трудом беру себя в руки. Самое смешное, что этот мудак даже не солгал. Я же с ним не разводилась! Я стала вдовой, а не разведенкой. А теперь… Теперь мне ко всему прочему придется подавать еще и на развод!

– Ладно. С этим я разберусь. Сейчас Савельев.

Ольга одобрительно улыбается, но в ее голосе все еще сквозит беспокойство:

– Думаешь, что справишься?

– Оль, в первый раз, что ли? Конечно.

Мы выходим на улицу. Я всё ещё киплю, поэтому свежий ветер, обдувающий мои щеки, ощущается настоящим блаженством.

«Все под контролем. Ты что-нибудь придумаешь», – убеждаю себя. Господи! Дай мне сил.

Ольга деликатно касается моего локтя:

– Женя, если что, я могу поехать сама. Правда.

– Ну уж нет. Зря я, что ли, готовилась?

Не доверяя водителям, Ольга предпочитает сама водить машину. Я смотрю в окно на шумный город. Вовсю светит солнце, и становится понятным, почему девочки затевают шашлыки. Действительно теплеет.

– Где хоть встречаемся?

6.3

Ольга понимающе улыбается и называет не распиаренное, но действительно шикарное место. По тому, где проходят наши встречи с потенциальными спонсорами, обычно я с вероятностью в девяносто процентов могу угадать сумму, которую нам удастся выбить. И по всему выходит, что сегодня эта сумма будет немаленькой.

За пять минут до назначенного времени подходим к гардеробу. Деревянные панели, мягкий свет, негромкая музыка… Хоть мы пришли чуть раньше, нас уже ждут. К удивлению, за столом сидят аж трое мужчин. И почему-то я ошибочно принимаю за Савельева тучного мужчину в летах. Это вызывает добродушный смех за столом.

– Валентин Николаевич – это я, – встает, чтобы пожать мне руку, мужчина лет сорока. Приятный такой, спортивный. Мне немного неловко за собственный косяк, но я уже давно поняла, что в таких ситуациях не нужно пытаться сохранить лицо, а лучше просто над собой посмеяться. Что я и делаю.

– Извините! В попытке угадать, кто есть кто по уровню солидности, я, похоже, ошиблась на насколько лет.

– Тогда уж десятилетий, – добродушно подтрунивает толстяк. Мужчины опять смеются. Валентин Николаевич особенно. У него тёплая, живая улыбка. И прямой, но цепкий взгляд. Наверное, прикидывает, насколько нам можно доверять. Мало ему рассказов о нашей безупречной репутации. Он сам хочет сделать выводы. Что ж… Мне такой подход, признаться, даже импонирует.

– Извините. У меня подряд несколько встреч. Похоже, мы засиделись.

– Да, Валь… Давай прощаться.

Пока мужчины прощаются, мы садимся. Ольга Сергеевна – рядом со мной, Валентин напротив. Я включаю рабочий режим. Чёткая дикция. Плавные жесты. Подробные цифры. Истории о семьях, которым мы помогаем. О детях. О кризисе ресурсов и нуждах фонда. Мы с Ольгой говорим. Савельев преимущественно случает, изредка что-то уточняя. Вопросы, которые он задает, выдают его заинтересованность. А это уже полдела.

Постепенно я расслабляюсь. В полной мере наслаждаюсь едой – у меня легкий салат и стейк из тунца, который я запиваю водой. Валентин Николаевич несколько раз предлагает вино. Я отказываюсь, боясь, что алкоголь подстегнёт разгорающийся пожар внутри. А это совершенно лишнее, учитывая, что разговор, наконец, доходит до цифр. Ольга апеллирует к нашим потерям. Савельев обещает их покрыть. Я, конечно, держу лицо профессионала, но внутри… Боже мой! Я делаю сальто. Слова Валентина означают, что нам не придется ужиматься, и десятки, а может, сотни семей не останутся без поддержки в летний период.

Счастливо улыбаюсь. Савельев замолкает на полуслове, касаясь взглядом моих губ. Хватаю салфетку, думая, что испачкалась. К счастью, как раз в этот момент у Валентина Николаевича звонит телефон, и он, извинившись за необходимость ответить на срочный звонок, отходит.

– Женька! – ахает Ольга.

– Чего?

– Да ты же ему понравилась!

Я округляю глаза. Потому как если сейчас что и прошло мимо моих радаров – так это романтика.

– Да нет, тебе показалось.

Но я невольно начинаю присматриваться к Валентину. После десерта он неожиданно выходит нас проводить. Даже дверь ресторана придерживает, не отрывая от меня взгляда. На секунду ловлю себя на мысли, что в каком-то параллельном мире я бы непременно оценила по достоинству его внимательность…

– Я вам позвоню, чтобы обсудить детали, – обещает Савельев, помахав в воздухе зажатой между пальцами визиткой. Я, конечно, киваю, вежливо улыбаясь. Хотя и понимаю, что, скорее всего, дальше мы будем общаться с какими-то исполнителями. Только в салоне машины улыбка сходит с моего лица. Голова падает на подголовник. Фух.

– Обалдеть, – радуется Ольга Сергеевна, включая фары. – Это надо отметить.

– Мы только из ресторана, – хмыкаю я.

– Точно! Но ты же слышала, что он сказал?! Боже, Женька! Мы можем выдохнуть…

– Не поверю, пока не увижу перевод, – смеюсь я.

– Ой, да ну. Он не похож на балабола. Кстати, ты меня прости, что я его интерес отметила. Все никак не привыкну, что объявился твой муж…

– Да какой он мне муж, господи! Так… Одно название.

– Вот как? Так, может, тебе реально к Савельеву присмотреться? Я всю его подноготную выяснила перед встречей. Никаких скелетов в шкафу. Репутация чи-и-истая, как слеза ангела.

– Боюсь, в наши времена как раз это и подозрительно, – смеюсь я.

– Может быть. Я еще у знакомых поспрашиваю. А ты подумай, Жень. Может, и впрямь что получится.

7.1

Женя

Встреча со спонсором и ее обнадеживающий итог немного отвлекают меня от мыслей о Кахиани. Но по дороге в офис они начинают просачиваться в мой мозг и к моменту возвращения занимают собой меня всю.

Ольга идет к себе, я – к себе. Щелкаю выключателем и, не веря своим глазам, ахаю. Потому что этот козел восседает на моем кресле, как гребаный король.

– Ну, наконец-то, – тянет он. – Я уже заждался. Как встреча?

– Нормально, – цежу сквозь стиснутые зубы. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Жду тебя, – как ни в чем не бывало, пожимает плечами Леван.

Я прикрываю глаза, мысленно проговаривая: «Спокойствие, Женя, только спокойствие». Но довольная рожа этого козла так и просит, чтобы я… Нет-нет, даже думать об этом опасно!

– Зачем?

– Затем, что нам нужно как можно скорее забрать дочь из сада. Почему до тебя не могут дозвониться воспитатели?

Широко распахнув глаза, с ужасом лезу в сумочку.

– У меня была встреча со спонсором. Боже, я, наверное, забыла включить звук… – Три неотвеченных вызова от воспитательницы заставляют меня запаниковать. Леван это замечает.

– Да ты не волнуйся. Ничего страшного не произошло. Просто в садике карантин.

– Откуда ты знаешь? – бросаю я, перезванивая воспитательнице.

– Мне позвонили, когда не смогли дозвониться до тебя.

– У них нет твоего номера.

– Есть.

– Откуда?

– От Нины, наверное.

Откуда он взялся у Нины, я даже знать не хочу! Смерив муженька полным ненависти взглядом, активно включаюсь в разговор с наконец взявшей трубку Надеждой Юрьевной. Убедившись, что Леван донес до меня верную информацию, резко меняю курс и, так и не присев, выхожу прочь из кабинета. Кахиани устремляется за мной. Идем с ним, считай, нога в ногу. Его плечо вскользь касается моего, но я так наэлектризована, что подскакиваю, будто меня шибануло током. Леван отвечает мне пиратской белозубой улыбочкой. Интересно, он вообще понимает, как рискует? Я же просто в шаге от того, чтобы как следует ему врезать! За что? О, у меня масса поводов!

– Чего ты бесишься? – спрашивает муженек, будто искренне не понимает, что могло вывести меня из равновесия. – Я же просто помог.

– Чем? – уточняю, подходя к машине. – Тем, что растрепал всем, что мы женаты?! Ты хоть представляешь, в каком я окажусь положении, когда ты опять свалишь?! – завожусь, открывая дверь машины. – Впрочем, что я? Ты бы хоть о Нине подумал! Ни черта в тебе нет святого!

Леван садится рядом, неторопливо пристёгивается, косясь на меня уголком глаза:

– Нормально все будет, ясно?

Открыв рот, поворачиваюсь к этому придурку. Он еще смеет огрызаться? Удивительно. Ну, вот почему он не может быть хотя бы чуть менее самоуверенным? Что ему стоит изобразить раскаяние? Пусть даже притвориться, что понимает, каких наломал дров?!

Может, я, конечно, вообще ничего о нем настоящем не знала, но почему-то кажется, что Леван из прошлого застыдился бы! А этот настолько самодоволен, что я… Просто мечтаю, да, еще раз съездить ему по ребрам.

Когда мы заходим в группу, Нина вылетает к нам, как торпеда. Зря я волновалась, что заберу ее одной из последних. Похоже, карантин не только меня одну застал врасплох. Разбирать своих чад родители не торопятся.

– Мам, па-а-а-ап… – говорит Нина, а сама на друзей косится. Дескать, ну?! Вы видели? Вот… У меня тоже есть папа. Я улыбаюсь вышедшей за дочерью воспитательнице. Щеки сводит от того, насколько неискренняя эта улыбка. Как же бесит, что я вынуждена притворяться! Бесит, что нужно держать лицо и делать вид, что я не замечаю, с каким болезненным любопытством Надежда Юрьевна пялится на Кахиани.

– Очень рада, наконец, познакомиться с папой Нины, – выдает эта клуша.

– Взаимно, – обаятельно улыбается Леван.

Нина быстро переодевается. У нее куча планов на вечер. А ведь обычно она колготки надевает полчаса, потому что постоянно на что-то отвлекается.

– А можно мы сегодня закажем пиццу?

Я до того зла, что несмотря на абсолютное нежелание готовить, отвечаю категорическим отказом.

– Никакого фастфуда, Нин. Не то твоя лошадка надорвет живот.

Лицо Нины вытягивается. Я тут же жалею о сказанном и, в надежде спасти ситуацию, предлагаю:

– Я могу приготовить твою любимую карбонару.

– Пап, а ты любишь карбонару? – мгновенно переключается дочь.

– Вообще я всеядный.

– Да-а-а? А я не ем печень и кабачки.

– Их я тоже не ем. Кто вообще ест эту мерзость?

7.2

Нина улыбается щербатым ртом и довольно кивает. Странно, но с этим придурком они на одной волне. Мне же ревниво, что у них есть что-то общее просто по факту! Кажется ужасно несправедливым, что, не ударив палец о палец, он обрел с Ниной целый мир, в который другим нет хода. Осознание, что его без вопросов пустили туда, где я шесть лет правила в одиночку, выворачивает меня наизнанку. И дело тут даже не в том, что он плохой отец. А в том, что он вообще им не был.

Пока мы идем к машине, Нина болтает без умолку, а у меня внутри всё булькает, как в забытой на плите кастрюле. Даже холодный воздух не помогает. Я иду рядом с этими двумя и отчётливо понимаю, что выгляжу третьим лишним. Даже за руку Нина берет его, а не меня. Это глупо, да, но Леван будто вытесняет меня из ее сердца.

Эта убийственная мысль заставляет меня остановиться. Нина оглядывается:

– Мам, ты идёшь?

– Иду, конечно. Куда я денусь? – замечаю не без иронии, которую, впрочем, дочь не считывает. А вот ее отец – вполне. Не зря же он на меня косится так, будто чувствует смещение тектонических плит, что происходит в моей душе.

А между тем, полностью удовлетворившись моим ответом, Нина продолжает простодушно выкладывать отцу о том, как прошел ее день, про карантин, осмотр педиатра и то, что на прошлой неделе нам пришлось вырвать ей зуб, потому что коренной стал расти под молочным, смещая ряд.

– Возможно, мне придется поставить брекеты. Но это не точно.

– Ну, если надо будет – поставим, – с улыбкой заверяет Нину Леван. И, конечно, не зная нашу девочку толком, он упускает ее внимательный взгляд. А вот я все-все подмечаю. И рыдать хочется от того, что для Нины его обещание служит лишним доказательством того, что отец планирует задержаться в ее жизни надолго.

– А тебе ставили брекеты?

– Нет.

– У тебя ровные зубы.

– Это от природы. Мне повезло с генетикой. А что это означает?

– Что?

– Что тебе повезло тоже.

Не знаю, что ребенок шести лет понимает в этом смысле в реальности, но Нина деловито кивает, будто ответ Левана ей и впрямь что-то объясняет. Я фыркаю, перестраиваясь в правый ряд. Скашиваю взгляд и замечаю, что он во все глаза на меня пялится. Чего он там не видел?! Я, конечно, морожусь, но щека горит.

– Мам, а можно я сегодня не буду писать прописи? – сквозь охватившее меня смущение пробивается голос дочери.

– Нет, – резко отвечаю, паркуясь.

– Но почему? Я хотела поиграть с папой!

Бросаю полный ненависти взгляд на Кахиани. Он выходит, открывает дверь, отщелкивает Нинин ремень с такой легкостью, будто делал это тысячу раз, а ведь там достаточно дурацкий механизм, к которому я привыкала несколько дней! И это тоже бесит. Но что я могу сделать? Пока ни-че-го. Ни одной здравой идеи. Я улыбаюсь. Выдыхаю. И продолжаю жить дальше…

– Поиграть, значит? Окей. Как раз выгуляете Аперольку.

– Но я не это имела в виду! – возмущается Нина.

– А я это. Вам какая разница, с кем гулять?

– Но… – не сдается.

– Мне напомнить, кто из нас хотел завести собаку? – подбочениваюсь я.

– Это не собака, а недоразумение, – бурчит Леван. О! Еще один! А мне в этом смысле вполне достаточно папы. И вообще! Если бы я выбирала, то тоже завела бы пса посолиднее. Другое дело, что никто моим мнением не поинтересовался.

– Что ты сказал, прости? – подбочениваюсь я.

– Говорю, что мы, конечно, погуляем. Нам нетрудно, да, Нин? Тем более что маме еще ужин готовить.

– Ну, ладно…

И все? Почему она слушает его с первого слова? Мне порой приходится выдерживать настоящие битвы с ее упрямством. Р-р-р…

Я торможу. Они первыми скрываются за дверями парадной. А я плетусь следом и думаю о том, сколько еще продержусь.

7.3

Дома Нина, конечно, мгновенно забывает про прописи и про то, что обещала навести порядок в комнате. Жизнь слишком прекрасна, когда рядом папа. Аперолька в радостной истерике нарезает круги по комнате. Все как всегда, но меня не покидает ощущение, что я нахожусь в каком-то дурдоме. Делаю глубокий вдох, беру шлейку и протягиваю Левану.

– Не спускай ее с поводка. Она дурковатая.

Леван с улыбочкой кивает, берёт поводок. Господи, как же меня все в нем бесит! Рывком открываю ящик комода, достаю пакет:

– Не забудь убрать дерьмо.

Как и было задумано, улыбка Кахиани блекнет. Я захлопываю дверь у него перед носом и захожусь в приступе демонического смеха. Если бы меня спросили, что я хочу приготовить на ужин, я бы ответила: что угодно, лишь бы Леван это съел и подавился. Но автоматизм выбора рациональнее эмоций, и руки сами тянутся к тому, что всегда делала его мать: курица в сливочном соусе с травами и чесноком. Та самая, которую он обожал. Та самая, которую я когда-то старательно училась готовить, чтобы впечатлить будущую свекровь.

И только когда блюдо уже преспокойненько тушится на огне, до меня доходит, что же я делаю.

– Ну, замечательно, – бурчу. – А дальше что? Я согрею его постель?

Впрочем, теперь уж что? Ну, не выкидывать же харчи и готовить обещанную дочери пасту! Лук шкварчит, сливки густеют, кухня наполняется тем запахом, от которого текут слюни… И вот уже хлопает дверь. В кухню, виновато отводя глазки, заходит Нина. За ней Леван с Аперолькой под мышкой и кем-то еще за пазухой.

– Нет, – трясу головой.

– Мам, ты не понимаешь! Это птичка…

– Сова…

– Господи. Нет, даже знать не хочу, что с ней… Отнесите ее обратно.

– Она выпала из гнезда. Ее все-все бросили! – губы Нины дрожат, и это явно не к добру. Перевожу беспомощный взгляд на Левана.

– Откуда, блин, в центре города взяться долбаной сове?!

– Здесь вроде бы парк, Жень. Да и какая разница? – бурчит Кахиани, ведет носом и с нескрываемым интересом косится на плиту.

– Что ты это готовишь? – спрашивает.

– Ты знаешь, что! Конечно же, твою любимую курицу. Хотя, может, сейчас ты предпочитаешь кузнечиков?

Он не улыбается. И смотрит на меня как-то странно. Словно запах любимого блюда пробил какую-то стенку, о существовании которой он сам не подозревал.

– Мама так делала, – тихо произносит он. – Точно так же… Сливки, чеснок…

– Ну, да. Она же меня этому и научила.

– Точно. – Леван отворачивается. – Пойду все-таки помою Аперольке лапы. А ты, Нинок, пока присмотри за птенцом, ладно?

Господи, его голос становится совсем другим от эмоций. Вот зачем я затеяла это все?! Смотрю вслед удаляющейся широкоплечей фигуре… И так невыносимо жалко его становится. Каким бы козлом он не оказался, но маму Леван любил. Да и вообще… Она была потрясающей женщиной. Может, ее смерть повлияла на мужа больше, чем мне казалось? Может, я не почувствовала, как ему было плохо, с головой погрязнув в ребенке? Какого-то же черта он уехал, изменив жизнь на сто восемьдесят градусов?

Ну да, давай, Жень, оправдывай его, как же!

– Так мы можем ее оставить? Пожалуйста, мам?

Я откладываю лопаточку. Вытираю руки полотенцем и присаживаюсь, чтобы разглядеть птенца.

– Только сейчас. Завтра мы отвезем его ветеринару и узнаем, как сделать так, чтобы он вернулся в свою природную среду обитания.

– Хорошо, – радуется Нина, подпрыгивает на месте и, крутанувшись на пятках, летит к ванной с громким воплем: – Пап! Па-а-апа! Мама разрешила оставить Пряника! Я же тебе говорила – она хорошая!

«Пряника?!» – ахаю я. Вот же черт! Эта маленькая бестия уже дала ему имя, а значит, наши дела плохи. Вот только совы мне и не хватало для полного счастья.

8.1

Леван

Знакомый аромат бьет точно под дых, ломая что-то, как я думал, неуязвимое. Чеснок, чуть обжаренный лук и куриная золотистая корочка… Как будто кто-то распахнул дверь в прошлое, которое я считал навсегда забытым.

Мамина курица.

Обрывки воспоминаний. Тбилиси. Просторная квартира на втором этаже с ажурным балконом. Резной антикварный шкаф для посуды. Огромный накрытый скатертью стол. Смеющаяся женщина у плиты. Разбросанные по полу игрушки. Брат… Отцовские хорошо знакомые шаги...

– Вы чего еще не прибрались?

– Папа!

Кишки стягиваются в горячий узел. Я не вспоминал этого… Сколько? Так и не сосчитаешь. Тем внезапнее меня накрывает сменяющей друг друга чередой кадров из прошлого. Кажется, часто меняющиеся домработницы и отцовские бабы пытались готовить что-то похожее, но все было не то. И поэтому, наверное, тот настоящий аромат со временем забылся. Чтобы вспомниться в самый неподходящий момент сейчас.

– Папа! Папа!

А… Это меня! Перевожу растерянный взгляд на Нину. Она так похожа на Левана из моих воспоминаний. Воспоминаний, где у меня был брат. Где отец ещё не нажил столько врагов, что мне пришлось думать, как исчезнуть.

– Извини, что ты говоришь?

– Говорю, что нам нужно устроить гнездо Прянику. Как думаешь, для этого подойдет подушка?

Нина с таким вниманием ждет моего ответа, будто мы выбираем ипотеку на сорок лет.

– Ну… Ему точно нужно тепло. И, возможно, клетка, в которую никто не сможет проникнуть, чтобы его съесть, – чащу я, заметив кота, подбирающегося на мягких лапах к коробке с совенком.

– Борька! – взвизгивает Нина. – Ну-ка брысь! Мам, смотри… Он все-таки пришел! Нагулялся, да?! Вот уж… мартовский кот!

Кот, кстати, на вопли мелкой – ноль внимания. Он уже весь в охоте… Крадется, прижав уши, точно как документалке про хищников. Пряник, разумеется, реагирует мгновенно – поднимает остатки пуха дыбом и в панике вращает глазами. Нина бросается к коробке, растопырив руки. Борька делает последний шаг перед прыжком. Но тут уж я включаюсь и, схватив кота за шкирку, отбрасываю того прочь.

– Нельзя! – рявкаю.

Аперолька, которая до этого беспомощно наблюдала за разворачивающимися событиями, плюхается на пол. Кот злобно сощуривается. Совенок моргает. А Нина облегчённо выдыхает и кладёт ладошки на коробку с Пряником.

– Пап, он бы съел его! Точно бы съел! Ты его спас!

– Съел бы, – соглашаюсь я. – Как так и надо.

– Совсем ты на улице одичал, да? – включается в диалог Женя, поглаживая рыжего за ухом.

– Скорей уж, напротив, соскучился по острым ощущениям.

Женя бросает на меня полный презрения взгляд и куда-то уходит.

– Что она задумала? – интересуюсь у Нины. Та недоуменно пожимает плечами. Проходит еще с полминуты, и Женя возвращается с клеткой.

– Забыла, Нин? Вот…

– Осталась после Сары! Это наша сорока, – поясняет она для меня.

– У вас была сорока?

– Долгая история! – вздыхает Женя. – Впрочем, если хочешь, Нин, расскажи, откуда у нас в квартире берутся животные. Я тоже с радостью послушаю.

– Откуда-откуда? – вздыхает Нина. – Как-то заводятся.

Я перевожу вопросительный взгляд на Женю. Та закатывает глаза:

– Не спрашивай. Просто Нина постоянно кого-то тащит домой с улицы. Впрочем, кому как не тебе это знать?

Не может сдержать яда, намекая на то, что и меня, собственно, притащили тоже. А ведь если так разобраться – это моя квартира! Ну, ладно, может, и не моя. Но учитывая, что я теперь Леван, не слишком ли много на себя берет эта женщина?

Скрипнув зубами, забираю клетку. Борис шипит. Вышвыриваю его из комнаты и плотно прикрываю дверь. Тот начинает орать…

– Пап, ему нужна игрушка! – Нина протягивает резиновую уточку.

– Ну, так дай ему, Нин! – вклинивается в разговор Женя. – У папы же не сто рук!

У папы… А что, звучит! Покусав щеку, помещаю совенка в клетку. Тот тихо пищит, но, кажется, его все устраивает. Нина наклоняется, просовывает ручку между прутьев. Я вспоминаю, как мы с Леваном однажды притащили домой собаку.

Ну и дерьмо, а? Что-то я раскис…

От автора: друзья, кто подписан на мои ТГ в курсе, что я вроде как собралась писать любовную фантастику, поэтому очень всем рекомендую подписаться на мою новую авторскую страничку на литнет, чтобы не пропустить новинки

https://litnet.com/shrt/RVXB

Тем более, что там уже есть абсолютно бесплатная книга вполне себе СЛР)) и в подписке еще одна.

А кому интересно общение и новости от автора, то подписывайтесь на ТГ (ссылка в разделе "обо мне") Но только нужно зайти с компьютерной версии.

8.2

Интересно, а как там он? Наблюдает за нами с неба? Осуждает?

Ну, не знаю… Сам-то он тоже был не подарком. В смысле семьи. Женька, может, не в курсе, но гульбенил ее муженек по-черному. Вот я приох*рел, когда узнал, что у него есть семья, то-се. Я тогда как раз залёг на дно. Страна мне стала мала. Отцовские недруги дышали в спину. В какой-то момент стало понятно: если не свалить, рано или поздно до меня доберутся. И вот я исчез. Насколько это вообще возможно в мире, где за тобой хвостом от кометы тянется отцовская фамилия. Сменил страну, номер телефона, всерьез задумавшись о том, что делать дальше. И решил, пока есть время, пересечься с братом. Написал… Он так обрадовался! Затащил меня в пафосную кальянную. Он был уже навеселе, сиял, как гирлянда на Новый год, обнимал девчонку, чьё имя забыл ещё до того, как она успела его назвать. Он всегда был… лёгким. Таким и остался. Несмотря ни на что, мне было хорошо с ним. Наверное, речь шла о пресловутой невидимой ниточке, которая связывала близнецов. Рядом с Леваном я вновь почувствовал себя цельным. И даже на какое-то время забыл, что меня ищут. Но мне напомнили. Нужно было снова уезжать. Я дал себе несколько часов для того, чтобы в последний раз увидеться с братом. Вероятно, от того, что смерть дышала мне в спину, я стал ужасно сентиментальным… Сидели мы хорошо. Как тут Леван вдруг подорвался.

– Ты куда это?

– Слушай, прости… Тут такое дело – у меня малая заболела…

– Да и хер бы с ней. Мало, что ли, девок?

– Ты не понял. У меня дочь. Жена говорит, что у Нинки высокая температура.

Я, конечно, удивился, вздернул брови. Но Левану было не до объяснений. Поняв это, я швырнул ему ключи от своей тачки.

– На мустанге быстрей доедешь.

Леван по-мальчишески широко улыбнулся, поймав брелок на лету. Кивнул. И сорвался с места. Я стоял на тротуаре, наблюдая, как он выезжает. И не было никакого предчувствия, ничего ровным счетом… Но почему-то когда за поворотом раздался визг шин, удар, лязг металла и человеческие крики, я сразу же понял, с кем случилось несчастье. А дальше… не знаю, что это было, но в голове в два счета выстроилась отчётливая картинка, и я сразу понял, что это – мой шанс. Потому что в машине мои документы, а у нас с Леваном одно лицо и одна ДНК на двоих. Левану уже было все равно. А мне бы вряд ли представился лучший шанс покончить с прошлым.

Охота закончилась. Я был свободен. И вы себе даже представить не можете, какое это было облегчение. Остальное – дело техники.

Пока полиция и пожарные суетилась, выстраивая картинку произошедшего, я мысленно примерял на себя роль брата. Думал ли я о Жене? Нет. Черт, я на тот момент не знал даже, как ее зовут! А еще был ребенок… И мне нужно было идти к ним, чтобы не вызвать подозрений. Не у этой конкретной женщины – до нее мне не было дела. А у людей, которые наверняка бы не успокоились, не удостоверившись, что Левон мертв.

Я пришел по адресу, где жила мать. И не прогадал. Обеспокоенная Женя с порога загрузила меня информацией о ребенке. Думаю, если бы не волнение за малышку, она поняла бы, что перед ней чужой человек. Но ей было не до этого. А потом уж я вжился в роль, да… К этому у меня с детства имелся талант. Другое дело, что так не могло продолжаться вечно, и меня могло выдать что угодно! Отсутствие общих воспоминаний, полное непонимание, как он жил и чем. Друзья и знакомые Левана, которых я в глаза не видел, и много чего еще. Вот почему я и уехал в конечном счете.

– Пап, думаешь, он голодный? – возвращает меня в настоящее тонкий голос Нины.

Вот же! Твою мать, а?! Как я так влип? Почему не поинтересовался, что собой представляет Женька? Кто ее отец, и все такое… А он не дурак. Копает.

– Понятия не имею. Ты погуглила, чем они питаются?

– Нет! Алиса, чем питаются птенчики сов?

Колонка мгновенно оживает мягким, учтивым голосом:

– Птенцы сов питаются мелкими грызунами, насекомыми, а также кусочками сырого мяса.

– Фу, какая гадость! – Нина морщит нос. – Пап, может, мы ему лучше колбаски отрежем? Он же маленький!

– Нет, – одновременно отвечаем с Женей.

8.3

Мы встречаемся взглядами, пораженные до глубины души редким моментом согласия.

– Колбасу нельзя, – поясняю уже мягче. – Он хищник, Нин. Ему нужно настоящее мясо, а в колбасе одна химия.

– Настоящее мясо… – повторяет она с видом человека, вынужденного принять суровые законы природы, и вдруг кровожадно сощуривается. – Ну ладно.

Женя возвращается к клетке, поправляет полотенце, проверяет, удобно ли совёнку. Пряник, к слову, выглядит так, будто смертельно обижен на весь мир: на кота, на новое жилище, на нас и особенно на то, что ему собираются сунуть в клюв что-то подозрительное.

И меня опять уносит в тот вечер. И это странно! Потому что я вообще очень плохо помню те дни. Я действовал на инстинктах, не думая о том, насколько правильно поступаю. Не давая себе отгоревать. А теперь смотрю на эту малышку и чувствую, что эти запертые эмоции настигают меня беспощадной разрушительной гигантской волной.

Женя ставит на стол маленькую миску с нарезанным мясом и командует:

– Вы тоже мойте руки и садитесь за стол. Я голодная не меньше Пряника.

Пока мы исполняем порученное, сама Женя насыпает в миску корм Аперольке, про которую мы, сосредоточившись на сове, забыли и думать. И только когда пес приступает к трапезе, берется расставлять тарелки.

– Помочь?

– Можешь взять приборы. Вон там.

Своими подсказками Женя, сама того не подозревая, здорово упрощает мне жизнь. Хватает наглости бросить:

– Я знаю.

Хотя, конечно, это вранье.

– Интересно, откуда? Я после твоего отъезда все переделала!

Оу, черт. Вот так и палишься на ровном месте! Этого я и боялся. Молча открываю ящик, а потом все же упрямец внутри меня берет верх над здравым смыслом, и я принимаюсь доказывать то, чего просто не могу знать:

– Вижу, что ты все переделала, но приборы где лежали, там и лежат.

Женя воинственно подпирает бока. Открывает рот возразить, а вместо этого бросает:

– Это единственное, что я не стала менять!

– А как же замки? – ляпаю я, не в силах даже себе самому объяснить, почему мне так нравится дергать ее за невидимые косички.

– Кое на чем нам приходилось экономить, знаешь ли. Напомнить, что за шесть лет ты не удосужился отправить ни копейки на дочь?

– Мам… – прерывает нашу ругань тихий голосок Нины.

– О, ты справилась? – мгновенно переключается Женя. – Давай скорей за стол. И ты тоже, – морщится, проходя мимо. Так себе предложение, да? Но я не отказываюсь. Мои мысли заняты тем, что мне почему-то и в голову не пришло, что я им что-то должен. Хотя если так рассудить… Она же моя жена. А Нина – дочь со всеми из этого вытекающими. Вот я дебил!

– Я как раз хотел обсудить свой долг.

– Прекрасно, – натянуто улыбается Женя. – Но сначала поедим, ладно? А то боюсь, потом мне кусок не полезет в горло.

Послушно киваю – ибо ничего другого виноватому мне не остается. Отрезаю небольшой кусочек курицы. Накладываю салат. Все обычное – помидоры, огурцы, тут дело в заправке. Кинза, грецкий орех, зернышки граната…

– Очень вкусно.

– Угу.

Нежнейшая курица встает поперек горла, потому что… Это точно мамино блюдо, да. Как напоминание о раннем детстве, в котором у меня еще была нормальная семья. Да и в целом нормальная жизнь.

Женя ест молча, но по тому, как она с силой втыкает вилку в салат, ясно – разговор о деньгах её задевает. Как будто это я его начал! Черте что! Я все дальше откатываюсь к базовым настройкам, где у меня еще не был перепрошит такой баг, как совесть.

– Мам, можно мне ещё салата? – спрашивает Нина, справляясь уже с третьей порцией.

– Конечно, моя хорошая.

– Пап, будешь? Или я доем все. – Нина хихикает, а я давлюсь воздухом.
Она как будто ножом срезает всё лишнее и оставляет ровно то, что болит. Мне немного совестно от того, что ребенок, о котором я забыл и думать, вспоминает обо мне, перед тем как что-то доесть.

– Нет, Нина. Я сыт до отвала.

Женя в этот момент, кажется, тоже испытывает сильные эмоции. Не в силах усидеть на месте, она встает из-за стола и начинает собирать пустые тарелки. Я берусь ей помогать. Она отвечает мне ледяным взглядом, я хочу поинтересоваться, что опять не так сделал – потому что, видит бог, терпение – не мой конек, но мои планы рушит звонок ее телефона. Женя закрывает посудомойку, бросает взгляд на экран и… взволнованно краснеет.

Та-а-ак. Это еще что такое? Я подбираюсь.

– Алло?

– Добрый вечер, Жень. Узнала?

– Конечно, Валентин…

9.1

Леван

Какой еще Валентин, что с ее голосом?! И почему она выходит из комнаты, чтобы с этим самым Валентином поговорить?

Я чувствую, как что-то внутри меня собирается в ледяной ком, опускается ниже пояса, а потом резко взлетает обратно, застревая в горле. Ужасно неприятное ощущение. Похоже на приступ удушья. Какого черта вообще?

– Это че за хмырь, не знаешь? – киваю на дверь. Нинка один в один, как и я, хмурит темные бровки.

– Не, в первый раз это имя слышу.

Я машинально киваю. Переставляю местами вазочки с конфетами и джемом, но всё мое внимание уходит туда, за стену, из-за которой доносятся мягкий Женин смех и неразборчивые слова. Выходит, она все же умеет общаться, как все нормальные люди. Это только в разговорах со мной Евгения батьковна по большей части язвит. А с Валентином этим, вы только посмотрите! Ну, просто щебетунья.

Что это за имя такое, бл*, Валентин?!

Нина тянет меня за рукав:

– Пап, можно я Прянику ещё мяса дам?

– Ага, – бурчу. – Только осторожно, чтобы он не отужинал твоими пальцами.

– Пап! – смеется Нина, дергая меня за руку. Опускаю взгляд на ее шкодную мордочку. Рука сама тянется, чтобы пригладить Нинкины волосы.

– Даже не знаю… – доносится вполне отчетливо. – У меня кое-какие обстоятельства… А-а-а… Ну, ладно. Хорошо. Можно и в пятницу…

Женя возвращается на кухню. Щёки горят. Взгляд немного расфокусированный и мечтательный. Смотрит на меня и сначала быстро отводит глаза – значит, есть еще совесть, но стоит мелькнуть этой мысли, как она вся приосанивается, отвечая мне полным вызова взглядом. Дескать, что-то не так?

В комнате становится тесно. Аперолька перестаёт чавкать, будто тоже чувствует напряжение. А я сам себя не пойму. Какого черта? Какого черта мне хочется схватить ее за шиворот и потребовать объяснений? Чужая женщина… Не моя жизнь. Но какого-то черта это ощущается как атака на то, что мое по дефолту. Говорят, грузины ревнивые. Может, дело в этом? Но если так, как я умудрился дожить до тридцати двух лет, не замечая за собой ничего такого?

– Чего ты на меня пялишься? – бурчит Женя и, не дождавшись моего ответа, сладким голосом поясняет: – У тебя своя жизнь, у меня своя.

Как дурак киваю, а сам злорадствую над тем, что, раз она настолько демонстративно выпячивает этого мужика, значит, не так уж ей на меня все равно. Широко улыбнувшись, иду мимо. Специально задеваю ее плечом. Женя вздрагивает. А прозрачные волоски у нее на руках встают дыбом. Интересно, на Валентина у нее такая же реакция? Готов поспорить, что нет. Моя черная душонка ликует. Губы растягивает широкая улыбка, которую я даже не пытаюсь скрыть. Бесы подталкивают меня что-то делать. И я, не придумав ничего лучше, иду в душ. Не потому что грязный. А потому, что не надо бросать мне вызов!

Включаю прохладную воду, чтобы сбить дурь. Но стоит мне выйти, как я понимаю, что дури во мне только прибавилось. Надеваю домашние штаны, а футболку… не надеваю. И да, я знаю, что веду себя как мудак. Но хуже то, что мне это нравится. Ох, не стоило ей начинать! Мне запудрить мозги любой бабе – раз плюнуть.

Из ванной иду прямо в гостиную. Нина сидит на ковре, читает вслух какую-то книгу про динозавров, а Пряник в клетке наблюдает за ней взглядом древнего мудреца.

– Ого! Ты умеешь читать?

– Конечно. Я же уже большая!

– И умная, – замечаю на автомате, присаживаясь рядом и заглядывая в книгу. – Это что за зверюга?

– Трицератопс! – гордо сообщает она.

– Ух ты, – цокаю языком. – Он, похоже, был по-настоящему огромный.

– Самый крупный представитель цераподов! – кивает Нина. Женя, проходящая мимо, бросает на нас полный подозрения взгляд.

– Тебе нечего надеть?

– А тебя что-то смущает? – отвечаю вопросом на вопрос.

– Чего я тут не видела! – фыркает Женя, но ее бледные щеки розовеют. Правильный ответ – примерно всего. Леван не особо следил за собой, и хоть мы близнецы, тела у нас все-таки разные.

– Пап, почитаешь мне? – душит в зародыше наш скандал дочь.

– А сама?

– Хочу, чтобы мне почитал ты!

9.2

Пожав плечами, вытаскиваю книгу у неё из рук и начинаю читать вслух. Голос специально делаю чуть ниже. Мне пришлось взять не один урок у тренера по речи и голосу, чтобы изжить акцент, так что я могу запросто расположить к себе человека при помощи правильно выбранных интонаций. Женя хоть и делает вид, что ей всё равно, замедляется на секунду. У нее красивые длинные ноги... Сбиваюсь. Она резко оборачивается. И в тот момент я как никогда понимаю, что это оружие может быть обоюдоострым. Скрещиваю ноги, чтобы моя реакция не так бросалась в глаза. Откашливаюсь и продолжаю читать.

Нина слушает пять минут… десять… а потом, как и любой ребёнок, у которого был чересчур насыщенный день, вырубается просто в одно мгновение. Женя заглядывает в комнату, когда я как раз пытаюсь осторожно, не разбудив мелкую, переложить ту в кровать. Смотрит на нас – на меня, на Нину… И что-то меняется в ее глазах. Я аккуратно опускаю мелкую на постель. Накрываю ту одеялом. Закрываю дверь и выхожу в коридор. Женя делает шаг назад. Я решительно наступаю.

Коридор узкий. Её дыхание касается моих ключиц. А взгляд… Интересно, она вообще понимает, как смотрит?

– Что? – интересуется дрожащим голосом.

– Ничего, – отвечаю так же тихо. – Дашь пройти?

Она поднимает глаза. Завороженно проходится взглядом по моей груди. Потом будто трезвеет. И даже злится. То ли на собственную реакцию, то ли опять на меня – хрен знает. Я шагаю мимо, каждой клеткой ощущая ее вибрирующие эмоции и исходящее от ее тела тепло. Оно нас и губит. Я поворачиваюсь. Она делает вдох. И ещё один. Лопочет:

– Только посмей!

Но не отступает. Если это не зеленый свет, то что?! Ни в чем себе не отказывая, упираюсь ладонями в стену по обе стороны от ее лица и с удовольствием целую. Я не спешу, давая ей шанс меня оттолкнуть. Хотя… Нет, кому я вру? Я не смогу отступить, даже если Женя захочет. Расталкиваю бедром ее колени. Усаживаю на ногу. Рукой фиксирую голову, слизываю тихие, почти беззвучные стоны. Жру ее эмоции. Испуг, недоверие, злость, желание! Глажу по щеке, зарываюсь в волосы. Целую подбородок и трепещущую жилку на шее.

Женя едва ощутимо выгибается, будто пытается оторваться от меня, и одновременно с тем тянется навстречу. Это какое-то неправильное, физически ощущаемое «да», завёрнутое в упрямое «нет». И меня, конечно, это еще сильнее заводит. Её руки сначала упираются мне в грудь, не давая приблизиться. Но я углубляю поцелуй, и эти же руки хватают меня за плечи в поисках опоры.

– Леван… – выдыхает она, лишая остатков здравого смысла.

Отрываюсь от её рта на секунду, чтобы посмотреть. И зря. Глаза у неё тёмные, огромные, злые.... Она злится на себя за то, что хочет этого. И злится на меня за то, что я слишком хорошо это понимаю.

Касаюсь ее распухших влажных губ. Женя машинально облизывает нижнюю – и, клянусь, если бы мне не приходилось держать ее, я бы рухнул. А так просто немного смещаюсь, прижимая её к стене так, чтобы между нами уж точно не осталось двусмысленностей. Моя ладонь скользит с её бедра к талии, рисуя линию под футболкой. Она судорожно втягивает воздух, но не отталкивает. Наклоняюсь, касаясь губами её ключицы. Её дыхание сбивается, пальцы вцепляются в мою шею. Двигаюсь выше. К шее. К уху. Она опять выдыхает мое-не-мое имя.

Я разворачиваюсь так, чтобы её спина больше не упиралась в стену. Женя осоловело хлопает ресницами.

– Что ты… – начинает. Но я просто провожу ладонью по её пояснице, подтягивая ближе. И медленно, шаг за шагом, начинаю оттеснять ее в коридор, без слов обозначив свои намерения. Женька судорожно сглатывает. И в этот момент я касаюсь её рта снова – мягко, медленно, будто спрашиваю разрешения. Она отвечает, это ни с чем не спутать, отвечает не словами, а тем, как прижимается, как выгибается в моих руках, с каким отчаянием впивается пальцами в мои плечи. Я опять зажимаю ее между собой и глухой стеной. Поцелуй становится глубже. Несдержаннее…

Женя отрывается первая – тяжело дышит, испуганно смотрит в глаза. Успокаивающе поглаживаю большим пальцем ее скулу:

– Нравится?

– Да-а-а…

– Это тебе не с Валентином, – брякаю я, черт его знает на кой сейчас того вспомнив. И, конечно, этим тупым замечанием обнуляю свои шансы к х*рам.

Женькины глаза расширяются. В попытке исправить косяк вновь над ней склоняюсь и получаю удар головой под дых.

– Руки убрал!

9.3

– Женя… – охаю.

– Ты оглох? Мало тебе, что ли? Хочешь добавки?! – шипит эта стерва, извиваясь в моих руках. Я, конечно, тут же ее выпускаю. Потому что добавки я не хочу. А еще меня преследует страх, что мои инстинкты в моменте возьмут верх над разумом, и я, не подумав, отвечу ей, как учили.

– Все-все! Угомонись. Что с тобой не так?!

– Со мной?! – еще больше выходит из себя Женя. – Знаешь что? Иди-ка ты в жопу!

– В твою? С удовольствием!

Женя округляет рот, хлопает глазами, ну точно как Пряник, и, захлопнув челюсти, резко поворачивается на пятках, закрывая дверь в свою спальню прямо у меня перед носом.

Я же снова иду в душ. Мне нужно остыть. Иначе я сначала вытрясу из нее душу, а потом трахну – захочет она того или нет. Впрочем, в том, что захочет – я совершенно не сомневаюсь. Кем бы ни был этот долбаный Валентин, со своими обязанностями он явно не справляется.

Сцепив зубы, иду в кабинет, где мне обустроили комнату. Настроение совершенно дурацкое. Вот на кой черт я вспомнил этого придурка в такой момент? Потому что у меня подгорело, что кому-то еще позволено то, на что у меня эксклюзивное, подтвержденное официальной бумажкой право? Серьезно? Ну почему у меня язык живёт отдельно от мозга, а?! Почему я не мог хотя бы на десять минут забыть про ревность и вести себя прилично? Так, стоп. Какую еще, на хрен, ревность?

Опускаюсь в кресло, потом вскакиваю. Перекидываю полотенце на плечо, но тут же отбрасываю его к чёртовой матери. Открываю ноутбук, закрываю. Хватаю телефон, отшвыриваю прочь. Я не могу сосредоточиться ни на чём. Перед глазами стоят её губы. Пухлые, приоткрытые после поцелуя… Ну, просто куртизанка какая-то. С навыками спецназовца. Тру саднящую грудь. Больно? Да. Заслужил? Очевидно, она так думает.

Обхватываю затылок ладонями, сжимаю волосы. Дышу все еще рывками, хотя после ее ухода прошло достаточно времени, и пора бы уже успокоиться. Но какой там! Вспоминаю ее воинственно поблескивающие глаза, а все мысли о том, какой Женька будет, когда я ее получу.

Я мазохист? Наверное.

Стена, дверь, её пальцы на моих плечах, её выдохи… И плевать мне, что потом она шипела, как рассерженная кошка – желание от этого никуда не делось. Наоборот. Только стало сильней. Я падаю на кровать, закрываю глаза. Стоит признать, что эта женщина мне по-настоящему нравится. И это слишком. Опасно. Болезненно. Не нужно, ни ей, ни мне. Почему? Да потому что ну мало ли… Я же не гребаный Леван. У меня скелетов в шкафу – дай боже. Если хотя бы один из них вдруг вывалится наружу, я невольно подвергну их с Ниной опасности. А это будет неправильно, так ведь?! С другой стороны, где правила, а где я?

Переворачиваюсь на бок, утыкаясь лицом в подушку. Закрываю глаза.
Пытаюсь выровнять дыхание. Немного отпускает, я даже проваливаюсь в сон. Из которого меня вышвыривает звук открывающегося замка. И громогласный окрик:

– Жень, Нинок, вы дома?

И тут же в кабинет влетает всклоченная Женька:

– Прячься!

– Куда? – офигеваю я.

– Да куда угодно! В шкаф, под кровать, – истерично частит она, озираясь, как прожженная рецидивистка.

Чего-о-о? Я?! В шкаф? За кого она меня принимает?

– Я не буду прятаться в шкафу! Ты спятила?!

– Через пару секунд ты вообще нигде не сможешь спрятаться! Папа тебя из-под земли достанет.

– А-а-а… Папа. А я уж думал…

– Что ты думал? – подбоченивается Женя.

10.1

Женя

Я стою в дверях, когда Кахиани без тени сомнений просто берет меня за талию и отодвигает с прохода, словно вставшую у него на пути этажерку, после чего уверенным шагом выходит в коридор. Похоже, слабоумие и отвага – его жизненное кредо.

Забыл, кто мой отец? Или надеется, что тот со временем утратил хватку? Серьезно?!

В панике бегу за ним следом. Но вдруг зависаю, облизывая его спину голодным взглядом. Пальцы, коснувшиеся этого великолепия, начинают гореть на кончиках. Плечи, спина… Да все в нем шире и мощней, чем я помнила. Даже ноги у него красивые.

«А какими им быть, Жень? – одергиваю себя. – Чувак на серфе днем и ночью гоняет».

Мысленно застонав, задираю лицо к потолку. Ну, почему?! Почему он из тех мужчин, кому так к лицу возраст?! В двадцать четыре, когда мы познакомились, он был, конечно, довольно симпатичным. Такой… Вечно растрёпанный, озорной, с жирком на талии, и вообще без малейшего понятия, на кой мужику ухаживать за собой. А сейчас… Вон он какой холеный. Даже растущие на теле волосы лежат волосок к волоску. Он что же их теперь подстригает? Наверное, это вынужденная мера. С годами шерсти у него точно прибавилось.

Господи! Мой муж (бывший? нынешний?) оказался человеком, который ухаживает за собой явно больше меня. И ладно бы я просто отметила. Но нет! Мозг, бессовестная скотина, начинает дорисовывать: как он это делает – перед зеркалом или вслепую, ножничками или триммером, и что бы я чувствовала, если бы провела рукой…

А?! Что?! Стоп. Женя, ты совсем спятила?!

У тебя отец в коридоре! Отец! А ты мысленно наглаживаешь этого козла! Боже. Как это вообще пережить?

Я вцепляюсь в косяк, чтобы не начать биться головой об стену. Приходится себе напомнить, что он изменился не только внешне, но и внутренне, что гораздо опаснее. Одна его уверенная, хищная походка чего стоит…

Прижимаю ладони к щекам – они горячие. Прекрасно. Отлично. Сейчас же самое подходящее время впасть в гормональный угар! Как раз когда отец заметил Левана и сжал кулаки.

– Пап, это не то, что ты думаешь! – задыхаясь, чащу я.

– Мы сами разберемся! – синхронно заявляют эти двое.

– Тише вы! Нина спит…

– А вот и нет! – в коридор выбегает дочь. – Привет, дедуль! Ты чего так рано?!

– Да, пап! Чего?! – перехожу в наступление я.

Отец медленно поднимает на меня взгляд. Ситуацию немного разряжает сбесившаяся Аперолька, которая с лаем прыгает у отцовских ног, выпрашивая хоть немного ласки.

– А что, мне нельзя прийти к дочери?

У него голос спокойный, ровный, даже вежливый. И именно поэтому у меня по спине бегут мурашки. Если бы отец орал – можно было бы расслабиться. Когда он спокоен – спасайся, кто может, да… Ну, прекрасно. Доброе утро, Женечка.

– Да, Жень, – вклинивается в разговор Леван, который, видно, лишился последних мозгов в своем Тае. – Невежливо гостя держать у порога. Хоть кофе отцу предложи.

Отец медленно переводит взгляд с меня на Кахиани. Сканирует с головы до ног.
И да, Леван стоит без футболки. Просто прекрасно. Господи, да если бы можно было провалиться сквозь пол, я бы уже бурила шахту. А Кахиани ничего, спокойный как удав. Расслабленный, уверенный в себе до безобразия. Я не папа, но даже меня это бесит! Представляю, как сейчас отцу… Впрочем, папусик у меня – золотой. Там где Леван учился, Василий Георгиевич преподавал, ага. Удивительно, что Кахиани упустил это из виду.

– Жень, что ЭТО… – папа небрежно ведет квадратной выбритой до скрипа челюстью в сторону Левана, – здесь делает?

– Дед… Ты чего? Папочка здесь живет.

– Вот как? И давно, а, Нинок?

– Да! – широко улыбается дочь, для которой все, что больше одного дня – уже вечность. – Правда же замечательно?!

Отец вздергивает брови и переводит взгляд на меня. А я что? Я развожу руками.

– У меня не было ни одного шанса.

Так себе объяснение. Но отец понимает, да. И если что его может допечь окончательно, то это факт использования несмышленого ребенка.

– Выйдем, – говорит он.

От автора: друзья, не пропустите мою шикарную новинку! "Потерять горизонт"

https://litnet.com/shrt/9hw6

– Я не твоя бывшая, Герман! Я не буду бегать на сторону, ясно?! Если мне кто-то понравится, ты узнаешь об этом первым.
– Что ты сказала? – он замирает, как был. Занеся руку к валяющейся на полу футболке. Сверлящий меня взгляд затуманивает что-то страшное.
– Ничего, – отворачиваюсь я, но… поздно. Герман выпрямляется. Подходит к кровати. Опускается на матрас, жестом указывая, чего от меня хочет.
Дрожу… Боже мой, как я дрожу!
– Гер…
– Тс-с-с. Ну-ка, милая, напомни мне свое обещание.
Я точно знаю, о чем он говорит. Притворяться – нет смысла.
– Вместе навсегда, – сиплю я. Файб кивает. Кладет колючий подбородок мне на макушку, нащупывает судорожно сжавшиеся пальцы. Обхватывает безымянный и начинает медленно-медленно вращать обручальное кольцо – мое единственное украшение.
- Вот именно, Зима. От меня не уйдешь.

Ну вот и как с ним заговорить о разводе?

10.2

Я протестующе что-то лепечу, в ужасе вращая глазами. А Кахиани бодро кивает. Сжимает кулаки, разминает шею, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу, и смело идет за отцом, как… как босяк какой-то! Как человек, который это «выйдем» слышит не в первый раз и точно знает, во что он вписывается.

Господи, его там что, подменили в Тае?! Вот уж чудная страна. Чего там только не бывает. Прижимаю пальцы к глазам и с силой надавливаю, чтобы стереть из памяти картинки последних дней.

– Мам…

– М-м-м…

– Кажется, Аперолька сейчас обделается!

О, господи!

Подхватываю ту под пузо, снимаю шлейку и, открыв дверь, вручаю шпица прямо в руки растерявшегося Левана:

– Заодно погуляйте с собакой! – улыбаюсь я, с грохотом закрывая дверь у него перед носом. Посмотрим, как они будут выяснять отношения в компании ссущейса Аперольки.

– Мам…

– Пойдем завтракать, Нин. Ты к Прянику не заглядывала? – чащу, совершенно не контролируя, что несу. Все мои мысли крутятся вокруг вот каких вопросов:

Выживет ли Леван после разговора с отцом? Он, конечно, в отличной форме, но вы вообще видели моего папу?

Выживет ли отец после разговора с Леваном? Он так-то у меня молодцом, но мы с Ниной – его уязвимое место. Может и сердце не выдержать…

Почему мне не все равно, кто из них победит?

И почему, когда Леван разминал шею, я испытала такие чувства, какие приличной женщине испытывать не положено?

– Нет. Он, наверное, тоже проголодался…

Логично. Пока варится каша и закипает кофе, я нарезаю последний кусочек курицы и отдаю совенку. Судя по аппетиту, вынужденные изменения в своей совиной жизни Пряник воспринимает нормально. Чего совершенно не скажешь обо мне.

– Мам, я тебя люблю.

– Я тебя тоже, золотце. – Сердце невольно сжимается от мощного прилива окситоцина.

– А еще я люблю папу. И дедулю.

– Прекрасно.

– Мам, а дедуля, он же тоже любит папу? – спрашивает Нина, присаживаясь на табурет. Я давлюсь кофе, который только-только пригубила.

– Конечно. Особенно когда тот далеко. Ешь, Нин. Каша уже остыла.

Аппетит у дочери, несмотря ни на что, хороший. Умильно смотрю, как она поглощает овсянку. Это хоть как-то меня заземляет. Удерживает в реальности… Нет, я не думаю, что отец накинется на Левана с кулаками. До прямого насилия не дойдет. Я слишком хорошо знаю папку, чтобы быть уверенной – он будет действовать тоньше. И в конечном счете добьется своего. То есть сделает все, чтобы Кахиани держался от нас подальше. Но почему же тогда я не прыгаю до потолка от радости? Почему так сильно сжимается сердце и ноет в груди? Только ли потому, что мне придется как-то это объяснять Нине? Я не уверена. И от этого такая злость на себя рождается! Такая ненависть! Что я за тряпка такая, а? Куда делась моя женская гордость? Я же вчера едва с ним не переспала! Впрочем, учитывая, сколько у меня не было секса, ничего удивительного в этом, наверное, нет. Все же я – живая женщина, хотя частенько о том забываю.

Нина лопает. Я хожу от плиты к столу и обратно, как плохо запрограммированный робот-пылесос, и жду, чем же закончится это утро.

– Мам, а ты сегодня вообще не пойдешь на работу? – спрашивает Нина с набитым ртом.

– Не пойду. Кто-то же должен остаться с тобой.

– Со мной может посидеть папа.

– Если папа доживёт до конца прогулки с собакой, то… возможно, – бурчу я, понимая, что это случится исключительно через мой труп. Нина хихикает, уверенная, что я шучу. Какая прелесть.

Еще минут через пять хлопает дверь в квартиру. Отец первым заходит в кухню. Мое сердце обрывается, прежде чем я понимаю, что Леван проходит за ним. Шумно сглатываю.

– Видишь, мам! Папа дожил… – смеется Нина. Кахиани бросает на меня надменный взгляд. Отец хмыкает.

– Да-а-а. А теперь он, видимо, уезжает?

– Куда? – из рук дочери выпадает ложка. Опустив глаза, хватаю тряпку и принимаюсь с остервенением натирать стол. Пусть сами ей и объясняют – раз это затеяли. Губы Нины дрожат: – Папочка, ты уезжаешь?