В город привезли оружие

Пролог. Снег под куполом

Вот и начинается зима. Первый снег падает на лобовое стекло, но долго там не задерживается, капельки бегут вниз. Улица за окном кажется серой и чистой, можно представить, что прохожие тревожатся лишь потому, что зима застала их врасплох, — утром, выходя на работу, они не захватили шапки, их носы и уши замерзли. Впереди едет катафалк, окна этой длинной темной машины завешены красными шторами. В последнее время мой город вообще полюбил красный цвет. Я все не решаюсь обогнать катафалк, веду машину за ним, стараясь не думать о том, кто там лежит. А главное: почему он там лежит. Холодно. Мороз пробирается и в машину, я снова пытаюсь включить печку, она не работает.

— Петар, надень шапку.

Я кидаю строгий взгляд в зеркало заднего вида, но он его не ловит. Мой младший брат Петар лежит на заднем сидении, его трясет. Его лоб блестит от пота, его живот под футболкой неритмично поднимается в такт нервному дыханию. Его трясет не от холода, но, боже мой, было бы куда лучше, если бы он просто страшно замерз. Ногами в носках он упирается в дверцу, острые колени возвышаются над сиденьем, пальцы напряженно скрючены. И все-таки в машине все равно холодно, мне хочется схватить его ступни и погреть, как хватала его мама в детстве, когда он приходил домой, нагулявшийся до синих губ. Но Петар уже давно взрослый мужчина, его ноги не обхватить, да и шапку он не надевает.

Я поворачиваю руль и паркую машину на обочине дороги. Вольт бы сказал, что мне стоит быть осторожнее, стараться действовать максимально быстро и не привлекать внимания, и его осуждающий голос здесь со мной, даже когда его нет рядом. Удивительно въедливый человек. Впрочем, я не чувствую, что эта короткая остановка может отразиться на наших судьбах, нас либо поймают, либо нет, у нас получится уехать из города или нас, должно быть, убьют. Если все упростить до вариантов с положительными и отрицательными результатами, то шансы пятьдесят на пятьдесят вне зависимости от этой короткой остановки. По крайней мере, катафалк уедет вперед.

— Анита, ты куда? — глаза Петара расширяются в детском ужасе, и я отвожу взгляд, мне стоит прекращать искать в нем славного ребенка, которым он когда-то был. Петар вырос, и многие говорят, что чудовищем.

— Жди. Мне нужно взять кое-что из багажника.

Петар провожает меня испуганным беззащитным взглядом, словно в этом мире у него нет опоры, кроме меня. А я и не знаю, что скажут наши друзья, когда увидят его после того, что он сотворил. Может быть, действительно этой опоры нет и мне нужно увезти его далеко-далеко.

Мокрый асфальт отражает красный неоновый свет от аптечного креста на вывеске. А я помню, что и восемь лет назад, когда этот город был совсем другим, моим родным Вавилоном, здесь тоже была аптека, только крест горел зеленым светом. Как это глупо и смешно, они даже перекрасили вывеску. Еще это немного страшно. Подземный город Новомирск выползал наружу и все больше поглощал мой Вавилон.

Зима была моим любимым временем года, и именно этот период. Отчего-то сильнее всего меня завораживало среди природных явлений то, как снег постепенно окутывает землю с остатками травы и деревьями с редкими листьями, напоминаниями о вчерашнем лете. Это спокойная пора. Я ловлю снежинки на рукав пальто, их узоры не видны, это оказываются некрасивые мокрые комочки. И вдруг меня охватывает ужас: откуда здесь вообще снег? Город уже несколько лет окружает купол, защищающий его от радиации, неужели Петару все-таки удалось его прорвать? Город неспокоен, людям страшно, тревожно и грустно в нем, но неужели на улице не было бы паники, если бы у него получилось? Или все те, кто подвержен радиационному воздействию, уже укрылись в подземных городах, а все прохожие — люди с устойчивостью? Это непохоже на правду. Я успокаиваюсь, когда в моей памяти всплывают обрывки слов Клавдия о том, что под куполом периодически собирается конденсат и над Новым Вавилоном тоже проливаются дожди. А в холодное время года, значит, здесь бывает снег. В детстве у меня была игрушка в виде города в прозрачном шаре, если потрясти ее, там падали снежинки. Мне подарил ее папа.

Глаза Петара лихорадочно блестят даже сквозь оконные стекла, мой взгляд цепляется именно за этот блеск. Комитет общественной безопасности взялся бы за проверку наших документов, даже если бы только заметил его взгляд, так мне кажется. Я решаю больше не терять времени, открываю багажник и достаю оттуда пакет с теплым пледом, здесь у меня целый набор нужных вещей для выживания.

Когда я распахиваю заднюю дверь машины, Петар даже не додумывается убрать ноги. Комок снега падает ему на носки, и он поджимает под себя ногу, словно лягушка, уколотая иголкой.

— Анита, — говорит он с удивлением и радостью, будто бы не надеясь меня больше увидеть. Я накрываю его пледом, он зеленый в клеточку, и под этим цветом кожа Петара еще бледнее. Он вцепляется тощими пальцами в край пледа, и отчего-то именно в этот момент мне становится очевидно, что мой брат окончательно болен. Его разум едва выдерживает, а может быть, уже поломан окончательно. Та неземная тварь ошиблась, посчитав, будто бы люди способны выдерживать эту силу.

Моя жалость разбивается о ранку на его пальце, похожую на ожог, когда я вижу ее. Петар сжег целую площадь. Как много крови на этих тонких красивых пальцах, сколько смертей под сердцем в этом болезненном теле. Какую жуткую тварь накрываю я сейчас пледом и все еще люблю ее. Это мой брат.

Петар хватает меня за руку, его ладонь оказывается горячей.

— Как много боли, Анита. Я всю ее чувствую. Они кричат, они плачут, но они и смеются. То есть мы. Это все мы.

— Это все ты, Петар.

— Не только чувства, хотя я и знаю, как тебе жалко меня, и как страшно и отвратительно. Это еще и воспоминания, я знаю, что ты думала и чувствовала, когда уезжала из Вавилона, какой был запах у зубной пасты Влада, когда вы целовались впервые, как тебе было страшно, когда я пропал, и даже то, что ты сама не помнишь, например, какой симпатичной игрушкой я показался тебе, когда меня только принесли из роддома. Прости! Я знаю, что чувствует Вольт, он беспокоится и заботится о нас, несмотря на свою хмурость, я знаю, какие последние мысли были у мамы, но я никогда тебе о них не скажу, я знаю, как отец справлялся со всей ненавистью, а еще все милосердные мысли Клавдия, которые я в этот момент понимаю, все любимые коктейли Валентина и как их смешать, а еще как Павел ненавидит свое отражение, как Венере мешается свет по ночам и как кончает Вера Емельянова. Я даже знаю то, о чем думал Марлен в день, когда наш Вавилон был разрушен, и все шаги, которые его привели к этому. И да, да, Анита, это ты замерзла, ты устала, у тебя температура, это тебе зябко только смотреть на снег, а не мне. Но, когда я думаю об этом, мне самому становится холодно.

Часть I. 1. Петар не идет на выпускной

Ветка подо мной скрипит, а я продолжаю раскачиваться, я знаю, она выдержит. Мне слишком нравится это прыгающее ощущение, хотя рукам немного больно так крепко сжимать щербатую кору. Я чувствую себя свободным, как белье на веревке в ветреную погоду. Еще сильным, потому что мне приходится затрачивать немало усилий для раскачиваний, и к тому же смешным, словно герой мультфильма, которому вот-вот разожмут пальцы и он полетит в пропасть. Я чуточку расслабляю руки, мне хочется упасть, хотя бездны подо мной нет и я, скорее всего, приземлюсь на ноги. Интересно, думаю я, а что ощутили люди почти два века назад, когда поняли, что из-за своей ненависти и глупости они погубили практически все человечество?

После нас хоть потоп, так говорил папа, когда я задавал ему подобные вопросы.Но, конечно, папа так говорил не первый.

Внизу моя сестра Анита и мой лучший друг Клавдий.

— Петар, либо лезь выше, либо спрыгивай, — слышится снизу голос Аниты, ей тоже хочется оказаться на дереве. Я подтягиваюсь и забираюсь на ветку, потом переступаю на верхушку широкой кирпичной стены. Рука карябается о шершавую древесину, выступают круглые капельки крови вдоль неровной линии на запястье. Ничего, такая ранка очень скоро затянется. Анита снимает обувь, две лакированные туфельки остаются стоять на земле, и она быстро забирается на дерево вслед за мной. Клавдий остается внизу, он стоит, прислонившись спиной к нашей стене. Я думаю предложить ему помощь, но не решаюсь, вдруг это его заденет.

— Расскажите, как там проходит наш выпускной, — говорит Клавдий. У него опущены плечи, на самом деле его печаль наигранная, он хочет нас посмешить.

За стеной — огромный стадион в виде амфитеатра. Мне нравилось бегать по нему, когда он пустой, это излюбленное место подростков в эти дни. Однажды у меня была стрелка с мальчиком из параллельного класса прямо в его центре, тогда состоялся настоящий гладиаторский бой. И сейчас на нем собралось множество подростков, но без привычных банок пива в руках. Сегодня отмечается большой праздник, день нового человечества, и по традиции на него приглашены выпускники девятого класса.

— На стадионе играет рок-группа, кажется, это ребята из соседней школы, — докладываю я Клавдию. Я сажусь и свешиваю ноги с края стены, вся рок-группа может скрыться за моим ботинком. Анита гордо стоит рядом, как моряк на мачте корабля.

— Я, конечно, не могу забраться на забор и посмотреть, но то, что там играет рок-группа, я догадался благодаря своему чудесному чувству слуха. Я хочу подробностей, раз уж мы осуществляем твою идею не пойти на наш выпускной, то рассказывай все досконально, — отвечает Клавдий.

— Анита рассказывала, что выпускной на стадионе был полным отстоем. Тем более нам скоро предстоит дело поинтереснее.

Я смотрю на сестру, ожидаю ее поддержки, но она ничего не говорит, так и стоит, всматриваясь вдаль. В этом году ее ждет еще один выпускной после окончания одиннадцатого класса.

— Проектор высвечивает надпись — «190 лет новому человечеству», — говорит Анита.

— Если это действительно самое интересное, что там есть, то признаю, Петар, делать там совершенно нечего.

— А вы знали, что у жителей подземного города сейчас не сто девяностый год и они не стали менять летоисчисление после ядерной катастрофы? — спрашиваю я.

— Конечно, Петар, это все знают.

— И какой сейчас у них год?

Я был не очень умным и не мог удивить Клавдия никакими новыми фактами. И считать я не любил.

— Если по их летоисчислению ядерная катастрофа произошла в тысяча девятьсот шестьдесят втором году от рождества Христова, то у них сейчас две тысячи сто пятьдесят второй год.

Раньше люди были очень религиозными, поэтому они выбрали такую точку опоры для исчисления времени. Мы были другими, мы превозносили людей и новое человечество. И хотя люди подземных городов придерживались атеизма, они видели свое существование как логичное продолжение истории старого времени.

Это все потому, что мы были разными. Когда ядерные державы устроили большую заварушку и большая часть человечества погибла, некоторые люди успели скрыться в подземных городах. Не все из них оказались способны к длительному самостоятельному существованию, к настоящему моменту известно о нескольких —по одному в Северной Америке, Азии, восточной Европе, на Британских островах. В это же время оказалось, что некоторые люди не были подвержены радиационному воздействию, у них не развивались лучевые болезни. Правда, многие из них все равно погибли в ходе сопутствующих катаклизмов, но некоторые сумели выжить и продолжить жизнь на поверхности Земли. Мы были их потомками, спустя столько лет после катастрофы радиация все еще была убийственна, а нам она была нипочем. Кроме того, мы в целом были меньше подвержены болезням, а наши тела очень хорошо регенерировали. Ранки зарастали быстро, и даже можно было отрастить себе снова часть органа при его утере, хотя это и медленно. Например, моя мама однажды стала донором костного мозга для какого-то жителя подземного города. Когда папа узнал об этом, он ее сильно ругал, а я ее понимал. До совершеннолетия нельзя становиться донором, но я тоже обязательно планировал кому-то отдать свой костный мозг, когда вырасту.

Мой город называется Вавилон, наши предки так переименовали бывший населенный пункт старой эры, а вот под нами находился подземный город Новомирск. Людей без устойчивости к радиации больше, чем нас, поэтому их общество более развитое, но они не могут существовать без нас, поэтому наши города развиваются в постоянном контакте. Иногда новомирцы выбираются к нам в Вавилон в скафандрах, я несколько раз видел таких, а бывает, что мы спускаемся к ним под землю, проходим санитарно-пропускные пункты, тщательно моемся там и одеваемся в сменную одежду, чтобы не занести радиацию. Мой папа часто ходит на работу в подземный город, ведь он инженер, в будущем он должен построить противорадиационный купол над Вавилоном, и тогда жители Новомирска смогут жить с нами снаружи. Я тоже хотел когда-нибудь попасть в город под землей, но пока у меня не было повода, а экскурсионные группы мне не нравились.

2. Марлен поднимается в Вавилон

Лестница тянется вверх, она очень высокая, мною пройдено уже более двух сотен ступеней, а впереди ждут еще. Шаги шероховатым эхом разносятся по всему пространству. Мышцы дают о себе знать, крепатура охватывает не только голени, но и бедра, ведь вчера были сданы нормативы по физкультуре, это далось нелегко, но я постарался сделать все возможное. Летом нужно поднажать и подтянуть свои физические показатели. Я надеюсь, что господин Станкович не замечает моих затруднений в связи с преодолением этих ступеней, но он, кажется, погружен в свои мысли и даже не смотрит на меня. Тем лучше.

Точнее, стоит называть его Павлом, он сказал обращаться к нему по имени, это важно — уважать его решение не ставить себя выше меня. В самом деле, он всего на пять лет старше меня, он еще не совершеннолетний, ему шестнадцать, поэтому так даже правильнее. Хотя я бы ни за что не предположил, что он еще школьник, Павел высокий и невероятно статный для своего возраста, ему досталась хорошая генетика. Я даже немного горжусь, что меня сопровождает такой высокий мальчик.

— Не устал? — спрашивает Павел, кидая на меня короткий взгляд.

— Я только рад преодолеть этот путь, но спасибо за беспокойство, — тут же отзываюсь я, надеясь, что он не услышит фальшь в моих словах. Мне становится стыдно.

— А я немного. У главных выходов — ими пользуются чаще всего и через них мы пускаем иностранных гостей — расположены лифты. К сожалению, нам с тобой предстоит воспользоваться резервным выходом.

Его интонации блеклые, но лицо кажется обеспокоенным. Вероятно, он — хороший человек, и мне действительно повезло с младшим куратором.

— Обычно подобный путь я проделываю с остановками, — добавляет он.

— Тогда давайте остановимся на короткий отдых, — говорю я и, заметив свою ошибку, не решаюсь исправить ее на обращение в единственном числе. Однако впредь я даю себе зарок обращаться к нему на ты.

Павел поднимается еще на несколько ступеней и останавливается на лестничной площадке. Он прислоняется к перилам и замирает, его тело остается бездвижным всю остановку.

— Ты хорошо изучил карту, Марлен?

— Конечно. Ты можешь не сомневаться в моей ответственности. Не подумай, что я хвастун, но ее отметили в моем личном деле. Ты можешь устроить мне проверку, я готов начертить карту по памяти.

Он долго смотрит на меня, иногда люди поражаются моей напористости и нервозности, которую я очень стараюсь в себе побороть, но в глазах Павла удивления я не вижу. Он то ли изучает меня, то ли думает совершенно о чем-то своем.

— У меня нет поводов сомневаться в тебе, я уверен, что ты справишься. Мне правда давали читать твои характеристики, ты — разумный мальчик. Я спросил это лишь для того, чтобы ты подумал, какие вопросы у тебя могут возникнуть, касающиеся местности.

— Да, конечно, я подумаю. Нужно было заранее подготовить список вопросов, извини. Но вроде бы я уже обсудил все непонятные моменты со старшим куратором…

— Это хорошо. Тогда я с чистой совестью могу оставить тебя. Нельзя, чтобы нас видели вместе. Через три часа мы с тобой встретимся и вместе спустимся обратно в Новомирск.

Мне не говорили об этом при инструктаже, я немного теряюсь. Но раз господин Станкович так сказал, это верно, ведь звучит логично, что мы не должны появляться вместе. Мама не так давно начала отпускать меня погулять дальше нашего двора, поэтому все-таки этот поворот оказался для меня волнительным. Но я хорошо изучил карту и все инструкции, поэтому непонятных для меня ситуаций возникнуть не должно. Павел продолжает на меня смотреть, и я наконец прочитываю выражение его глаз: он беспокоится обо мне.

— Ты можешь с чистой совестью оставить меня. Тем более ничего сложного в моем задании нет. Мне всего-то нужно ознакомиться с местностью, а при удачном стечении обстоятельств посмотреть издалека на господина Филиппа Зворыкина. Но такой благополучный исход событий крайне маловероятен.

— Да, все очень незатейливо. Готов идти дальше?

Я киваю. Ступеней осталось меньше половины, мы продолжаем свой путь. Все действительно очень легко. Мне так и говорили, мое дело крайне ответственное, но ничего сложного в нем нет. Да и Павел, хоть и беспокоится за меня, не выглядит так, будто его переживания вызваны успехом операции, скорее он заботится о моих чувствах. Сейчас он идет впереди меня, и его длинный серый тренч делает его еще выше и старше, я чувствую себя рядом с ним в безопасности.

Вдруг у меня появляется вопрос.

— В связи с новой информацией я нашел один момент, который требует разъяснений для меня. Согласно инструкции при контакте с жителями Вавилона мы не скрываем, что мы — люди с резистентностью к радиации и вышли по пропуску в город. Однако же я ребенок, впрочем, как и ты, но по моему виду это нельзя не заметить. Как я должен объяснить тот факт, что я нахожусь в городе без сопровождающего? Я думаю, что службы правопорядка Вавилона должны быть обеспокоены этим фактом. Подниматься в верхний город в одиночку можно только с четырнадцати лет и то при условии, что ребенок бывал здесь ранее с взрослыми.

Я резко обрываю себя, понимая, что говорю слишком длинно, мою мысль можно было выразить куда компактнее. Но Павел терпеливо слушает, он не кажется раздраженным.

— Скажи, что твой сопровождающий попросил тебя подождать здесь и он скоро вернется.

— Но разве это не будет долгом — дождаться моего сопровождающего и убедиться, что все действительно так?

— Тогда пускай дожидается. Я ведь приду.

Павел действительно выглядит профессионалом, он совершенно не беспокоится. Я бы, конечно, предпочел, чтобы у меня имелось больше времени привыкнуть к этой легенде, но, думаю, у меня хватит компетентности не запаниковать и при необходимости прибегнуть к ней.

Мы наконец достигаем верха лестницы, там находится контрольно-пропускной пункт. Мышцы тянет еще сильнее, но я почти не обращаю на это внимания. Павел останавливается перед тяжелыми дверями, а я остаюсь ниже его на несколько ступенек.

3. Клавдий ударяется головой

Сначала я слышу взрывы, один за одними, потом земля сотрясается, я не удерживаюсь на ногах и с силой ударяюсь лбом о стену, даже слышится треск. Чьи-то руки крепко вцепляются в мои плечи, помогая сохранить равновесие, я успеваю заметить уголок малинового рукава куртки Аниты. Затем в ушах начинает звенеть, и мне сложно понять, отчего это — от взрывов или это что-то не так с моей головой. Капля стекает у меня по лбу, дождь начинается, а ни у кого из нас нет зонта. Я стираю ее, это, конечно же, не вода, а кровь, я ведь ударился и довольно сильно.

Боже мой, что происходит?

Рядом со мной стоит Анита, она зажимает уши руками, ее взгляд не выглядит испуганным, лишь немного печальным, она сосредоточенно всматривается в верх лестницы. Там Петар, он стоит на четвереньках на лестнице, эта поза крайне неустойчивая, этот его друг Марлен тянет его за руку и за ногу, он пытается то ли его поднять, то ли опустить ниже, я не понимаю. Их движения медленные, будто бы время, что неслось со своей безжалостной скоростью, тут вдруг раз — и увязло в болоте. Потом Петар начинает кричать, он не произносит никаких слов, а просто орет, и я вроде бы осознаю, что он делает это очень громко, но в тоже время слышу его голос как сквозь вату. Петар вдруг резко подается вперед и оказывается за дверью, у него это выходит как-то очень по-животному быстро, он как бы выпрыгивает с четверенек сразу наружу, одновременно отталкивая этого своего Марлена.

Если бы не этот его Марлен, то мы бы не оказались в этой ситуации. И зачем нам приспичило посмотреть бункер именно сегодня, в день нашего выпускного, в день новой эры человечества и больших семейных ужинов. С другой стороны, мы оказались бы совсем в другой ситуации, мы остались бы снаружи и, вероятно, взорвалисьбы. Если то, что я услышал, на самом деле является взрывами, а мне сложно представить, чем это еще могло бы оказаться.

За нами коридор, он ведет в подземный город, если верить Марлену, но, судя по всему, этого делать не стоит или только с большой осторожностью. Но если он нас не обманывает, пойдем ли мы сегодня смотреть Новомирск?

Вряд ли. Взрывы продолжаются, Петар снаружи, и вот уже и Марлена нет, он бежит вслед за ним. По лестнице скатывается зажигалка, она опять выпала из кармана брюк Петара. А сколько раз ему говорили не класть туда ничего важного, и ведь это очень хорошая зажигалка, на ней выгравирован волк. Она медленно скатывается со ступеньки на ступеньку, потом чуть не попадает под лакированную туфельку Аниты, но проскальзывает вниз, чтобы остановиться уноса моего ботинка. Я беру ее в руку, а когда разгибаюсь, то обнаруживаю, что все вокруг кружится, но в этом зыбком мире теперь нет и Аниты. Я один остался в этом коридоре, ведущем в подземный город.

Чтобы сделал Шопенгауэр на моем месте? Выбрал бы он одиночество здесь? А другие титаны мысли?

Это какое-то безумие, мысли совсем не слушаются. Я должен последовать за своими друзьями, хотя у меня есть большое искушение остаться здесь, в этом подвале, сползти по стенке и сидеть, обнимая колени, или лежать в позе зародыша. Но вдруг с моими друзьями что-то случится? Боже, вдруг с ними что-то случится!

И откуда у меня эта странная присказка — Боже? Это жуткий архаизм, доставшийся от мамы-сектантки.

Взрывов больше не слышно, но появляется другой звук: выстрелы. Я смотрел очень много военных фильмов, когда пытался найти для себя объяснение, как человечество могло себя уничтожить, в них все время слышался подобный звук. А Петар и Анита там, где выстрелы. Кстати, пахнет гарью. Я сую зажигалку в карман брюк, как делать совершенно не стоит, и бегу по лестнице наверх. Несколько раз я спотыкаюсь на ступеньках, но ни разу не падаю.

Везде дым, слышны выстрелы и крики. Точь-в-точь как в фильмах о войне, только я не понимаю, где здесь солдаты. А еще я вижу огонь. Горит то, что было домом Петара и Аниты, а еще двор и соседние здания. А дома-то самого будто и нет, то есть там, за дымом, что-то есть, но вроде бы и не дом вовсе. Вокруг какие-то осколки, обломки домов, все выглядит разбитым. Петар стоит на коленях и ревет, подняв голову, он плавно качается, словно настраивается на нужную частоту. Он выглядит совсем как маленький ребенок, а ему-то уже пятнадцать. Анита стоит рядом, она тоже замерла и плачет. И этот Марлен замер, но на лице не видно слез.

Я вдруг понимаю одну вещь.

— Там в гостях была моя мама, — я говорю это вслух. Я понимаю, что это глупо говорить без собеседника, поэтому я трогаю Марлена за рукав рубашки. Она такая белая, и я оставляю на ней след от крови, это я испачкал пальцы, когда вытирал свой лоб.

— Мне… мне очень жаль, — говорит Марлен, и в его глазах, правда, столько жалости.

— Хотя, может быть, она задержалась и решила придти в гости позже.

Я в это на самом деле не верю, я уверен, что она с самого утра торчит там. Но в тоже время я и не верю, что она могла быть убита во время взрыва в доме. Моя мама, учительница географии, посещающая по воскресеньям собрания безобидной религиозной организации, не могла умереть в ходе такого преступления. Это история совершенно не про нее.

— Наверняка так и было! — Марлен пытается меня поддержать. Наверное, в первую очередь он хочет успокоить Петара, но как к нему подойти, когда он так плачет?

Дальше я шепчу:

— Там был Влад, Анитин парень.

— Тот, кому она махала, — также шепотом отвечает Марлен. Анита вроде бы и не должна была нас услышать, все-таки Петар ревет в голос, а где-то слышатся выстрелы, крики, сигнализации машин, но ее вдруг одолевает беспокойство, она хватается за локти и начинает ходить из стороны в сторону.

— И, конечно, там были родители Петара и Аниты. Хотя нет, их папа же уехал куда-то на машине совсем недавно!

— Уехал на машине? Это замечательно!

Меня осеняет, да, мы же видели, как его машина отъезжала от дома. Наверняка он поехал в магазин, до него ехать не так близко. Это кажется мне такой замечательной новостью, мне хочется поделиться ей с Анитой и Петаром, но я не знаю, как ее преподать, чтобы она действительно прозвучала позитивно. У меня есть хорошая и плохая новость, плохая — ваш родительский дом взорвали, хорошая — дома была только мама.

4. Вольт затрудняется попасть домой

Кожа запястья неимоверно чешется, краснеет, на ней наливаются серозные пузыри. Гадость, будто слизень пробрался мне под кожу и там умер. Какая ирония, я проехал путь через весь континент, практически от Черного до Желтого моря, был одним из немногих гостей нашего времени в чужой стране, следил за шпионами подземных коммунистов, не получив ни единого ранения, а теперь, почти добравшись до дома, я обжег руку о борщевик. Если кожа не успеет зажить до возвращения домой, придется придумать историю поинтереснее. Я не видел свою дочь больше полугода, и, если я по возвращению из такого чудесного приключения буду наскучивать ей банальными историями, она окончательно разочаруется во мне. Впрочем, Дина —хорошая девочка и наверняка сильно скучала. Кроме того, она не слишком социально активная, чтобы в свои шестнадцать лет радоваться свободной квартире без родителей, проживая все это время одна под ненавязчивым присмотром соседки.

В машине меня ждет аптечка, но я пока не могу выбраться из своего укрытия, кстати, состоящего из борщевиков. Эти здоровые дубины вымахали в два раза выше меня, а их сухие товарищи еще длиннее. Зеленое сочное царство, уголок ядовитых джунглей в восточной Европе. Эту жгучую дылду ничем не пронять, заполонила все поля, словно радиация пошла ей только на пользу. В старых книгах по ботанике ученые описывали растения, которые постепенно вымерли вместе с большей частью человечества, не выдержав излучения, но там не говорилось, что борщевики росли везде, куда ни плюнь. А цветы ведь у них симпатичные, белые зонтики, напоминающие букетики невест. Впрочем, сложно назвать хотя бы один некрасивый цветок. Заросли борщевика скрывают меня от посторонних глаз не хуже леса. В тоже время я-то могу рассмотреть дорогу из своего убежища. Долгое время передо мной лишь поле ядовитых цветов, раздробленное шоссе и редкие электрические бетонные столбы, окутанные огрызками проводов. Мое единственное развлечение — рассматривать пузыри на своей руке, и я успеваю окончательно заскучать, когда на дороге наконец появляются грузовики, наполненные взрывчаткой и огнестрельным оружием.

Вовсе не потому, что я собираюсь стрелять, а скорее ради игры с самим собой, я прицеливаюсь, у меня тоже есть автомат. Здесь три грузовика, в каждом по два человека. У правительства Новомирска не так много людей с устойчивостью к радиации, иначе бы груз охранялся куда тщательнее. Я могу выстрелить по колесам, а потом попытаться снять их людей до того, как они меня заметят. Меня останавливают две вещи: я не могу быть уверенным, что в ходе аварии вся эта взрывчатка не рванет в воздух и не отправит меня на тот свет, и не могу гарантировать, что меня все-таки не застрелят. В случае моей смерти оружие будет доставлено в Новомирск и не останется ни одного вавилонянина, знающего об этом.

Да и у меня самого было мало информации. Около года назад к нам приехали гости из азиатских Верхнего и Нижнего Города. Это был первый подобный визит, путь был долог и непрост, от дорог прошлого мало что осталось. Насмотревшись на особенности культуры, они пригласили для визита делегации Вавилона и Новомирска. Меня с коллегой сразу направили вместе с азиатами, через некоторое время, когда я уже был в Азии и практически перестал быть в перманентном удивлении, я узнал о прибытии делегации Новомирска. Их Верхний Город был действительно поразителен, азиаты реализовали проект купола, и вот уже несколько лет люди без резистентности жили наверху. В целом их культура оказалась совершенно другой, местами безумной, но у меня нашелся и другой повод для шока. Один мой узкоглазый компактный товарищ, полное имя которого я смог выговаривать только к концу нашего знакомства, поведал мне, что они заключили какую-то крупную сделку с новомирцами. Мой коллега остался приобщаться дальше к традициям Востока, а я отправился вслед за новомирской делегацией, чтобы понять, что за сделку Новомирск совершил втайне от своих добрых соседей. Обратно они возвращались уже не на своих машинах, а на огромных азиатских фурах. Я следовал за ними, но мне никак не удавалось заглянуть в кузов до тех пор, пока один из грузовиков не застрял в особенно расхреначенном месте на дороге, его пришлось разгружать и вытягивать другой фурой. Людей у них мало, проблема тяжелая, все нервные, матерятся, хватаютсяза головы и в целом теряют бдительность, и поэтому мне удается остаться незамеченным и узнать, что там, в грузовиках перевозится взрывчатка и огнестрельное оружие. Я не удивлен, азиаты вообще любятагрессивные подарки, мне они тоже вручили несколько автоматов, пистолетов и коробок с патронами. Это была экзотика, мы, жители Вавилона, до сих пор считали войну самым нежелательным гостем наших просторов, поэтому мы не производили оружие. Его не то чтобы было запрещено держать, но и брать его тоже было неоткуда, все ближайшие города прошлого уже давно были разграблены. Наши полицейские ходили с электрошокерами и арбалетами, что тоже было чуточку жутковато. В общем, мы ненавидели войну, но я все-таки не удержался и взял свой подарок.

Как и наши нижние друзья новомирцы, только они оказались больно жадны до таких опасных игрушек. И зачем они им?

Грузовики, разукрашенные иероглифами, проезжают мимо. Я наконец выбираюсь из своего ядовитого укрытия, возвращаюсь в машину и валяюсь там с книжкой еще часок, давая грузовикам удалиться от меня. До дома остается не так много. Если повезет, то ночью я уже смогу увидеть дочь или напиться в своем любимом баре, в общем, сделать что-то из того, о чем я грезил всю командировку. Да, или же я могу немедленно отправиться докладывать своему начальству об увиденном. Грузовики могут подпортить мои планы, но я надеюсь, что они завернут переночевать в рабочий городок Гефест. Это был интересный проект Вавилона и Новомирска. Много лет назад вавилоняне вырыли закрытую шахту, куда по просьбе новомирцев закидывали их рабочих, перевозя их в бетонных контейнерах до места назначения. Там они посменно жили по полгода, потом привозили новых.

Все выходит предсказуемо, убийственные фуры действительно заворачивают туда, и я успеваю проскочить.

5. Анита берет все под свой контроль

От звуков выстрелов я все еще вздрагиваю. Словно автоматную очередь разрядили прямо в мое сердце, и эти выстрелы не раздаются в моих ушах, а разрывают мне грудь. На самом же деле я еду в машине, осознавая это лишь частично. Рядом сидит Петар, совсем недавно он чуть не сгорел, и я совсем не понимаю почему. Настолько ли он глуп, чтобы подумать, будто мама могла остаться в живых после взрыва и надеяться ей помочь, или он тоже хотел загореться? Петар не слишком умен, он едва вытягивал математику на «три», но настолько ли? Когда я бежала за ним в огонь, мое сознание пробудилось, я ощущала все предельно ясно, а сейчас все снова погрузилось в кошмарный сон, где все умерли.

Петар пытается привести в себя Клавдия, тот совсем обмяк в его руках. Словно сквозь вату я слышу, как Марлен говорит:

— Нам нужно поднять его ноги выше головы!

Новые выстрелы за окном словно разрывают мне грудь. Голова Клавдия оказывается у меня на коленях, видок у него ужасный, а Марлен пытается сделать что-то странное с его ногами. Это же так неудобно — пытаться задрать их, когда он лежит поперек машины.

— Клавдий, Клавдий! — во все горло орет Петар, от этого вздрагиваю не только я, но и водитель машины, который совершенно спокойно смог пробраться сквозь огонь. Он представился Вольтом.

Петар еще раз орет имя нашего друга.

— Стукните их по щекам. И орущего тоже, — говорит он. А красноволосая девушка рядом с ним внимательно смотрит за нами, но ничего не говорит, не советует. Ее зовут Дина. Никто не бьет по щекам ни Клавдия без сознания, ни тем более Петара. Поэтому он снова выкрикивает его имя так громко, что я сама просыпаюсь.

— Клавдий, — говорю я тоже, и по щекам стекают слезы. Его глаза закрыты, кажется, что он безмятежно спит, сейчас он выглядит совсем ребенком, нуждающимся в материнской заботе. Но ее у него больше не будет, как и у меня. А еще у меня не будет Влада, не будет моей любви, знакомства с родителями, не будет никакой свадьбы. Но остались люди, которых я могу еще не потерять. Папа, оставшийся в этом простреливаемом городе, Петар, рвущийся в огонь, и Клавдий, разбивший себе голову. Ранка на самом деле небольшая, я прикладываю руки к его лбу, не закрытому бинтом, будто бы мои холодные пальцы могут ему помочь. Нужно взять себя в руки.

— Может, у кого-то есть валидол? — спрашивает Марлен. А я вдруг понимаю, что смогу привести Клавдия в себя, а потом смогу позаботиться о них обоих. Однажды я нашла ласточку с подбитыми крыльями. Петар в то время прикармливал бездомную собаку, и как-то я услышала громкий лай и вышла посмотреть, что происходит, оказалось, его дворняга лаяла на раненую птицу. Петар тогда говорил, что это его собака ее погрызла, а я верила в лучшее и думала, что так она пыталась позвать человека, чтобы кто-то помог этой ласточке. Я выхаживала ее долго, держала в тепле, кормила насекомыми. Уже и собака Петара успела умереть, а моя ласточка все медленно набирала силы. Она ко мне совсем привыкла и перестала бояться, когда я выносила ее на улицу, она спокойно сидела на моих руках. Но в какой-то момент я поняла: ласточка здорова и готова к полету. Я снова вынесла ее на улицу, подняла ее в руках над головой, и она вспорхнула в небо.

Я стучу Клавдия по щекам, как и говорил Вольт, но делаю это очень осторожно. Клавдий открывает глаза.

— Прошу прощения, — говорит он.

— Как ты себя чувствуешь? Голова еще кружится? — мой голос оказывается спокойным, хотя я все еще чувствую слезы на глазах. Клавдий качает головой.

— Я сейчас приду в себя. Спасибо, спасибо, спасибо, — непонятно за что благодарит он.

— Все нормально! — говорит Петар, заглядывая ему прямо в глаза. А у самого у него такое лицо, будто с ним-то как раз все совсем ненормально, взгляд у Петара совершенно сумасшедший.

— Предстоит долгая дорога, парень. Так что соберись с силами, — говорит Вольт. Клавдий пытается сесть, на этот раз я перетягиваю его к себе на колени, ему от этого неловко, он что-то бормочет, но я непреклонна. Марлен снова протягивает ему воду, и тому становится будто бы легче. Выстрелов уже неслышно, да и общий шум города постепенно остается позади. Мы выехали за его пределы.

Вольт периодически посматривает за нами в зеркало, и мне вдруг кажется, что на самом деле он в ужасе от того, что его машина заполнена подростками. Он вывез нас из города, вероятно, спас нас, а мы до сих пор его не поблагодарили. Я решаю взять ситуацию под свой контроль.

— Спасибо большое, что забрали нас. Я — Анита Зворыкина, оканчиваю одиннадцатый класс школы номер десять, сестра Петара. Он вместе с Клавдием Пискаревым заканчивает девятый класс. Это Марлен, он…

А что здесь, собственно, в машине делает Марлен? Ну а что тут делаю я?

Я вижу, как он мрачно и сосредоточенно всматривается Вольту в спину. Он решает представиться сам.

— Марлен Зенков, житель Новомирска, обладающий резистентностью и рожденный от смешанного союза…

Он явно хотел продолжить дальше, но Дина так резко поворачивается к нему, что Марлен замолкает. На планке ее вельветовой куртки я вдруг замечаю капельку крови.

— Перед тем, как задержали мою мать, она мне строго запретила выходить сегодня на улицы Вавилона, говорила, что там опасно. Я думаю, что она случайно стала свидетелем какого-то опасного разговора.

— Папа, — говорит Дина с напором, голос у нее хрипловатый, будто бы у нее нездоровое горло. Так вот, значит, она дочь Вольта, отчего-то я даже не подумала об этом. Может быть, потому что в своем спортивном костюме Вольт смотрится слишком моложаво.А если присмотреться, он чем-то даже напоминает и моего отца — черные волосы, острый подбородок, тонкие брови и до жути недовольный взгляд. Хотя у моего отца все же глаза были мягче, но, может быть, это только мне так казалось, я не раз слышала разговоры о его недружелюбном лице.

— Я не буду сейчас останавливать машину. Ведь у меня нет поводов делать это немедленно, Марлен? — Вольт говорит с нажимом, его интонации пугающие, поэтому Марлен отвечает тут же.

6. Петар не понимает отца

Я обжигаю небо. Молочно-пшеничный запах разносится по всей кухне, мама приготовила манник. И хотя это не моя любимая сладость, из-за его запаха я схожу с ума и набрасываюсь на него, неостывшего. Мы сидим вчетвером на нашей кухне — я, мама, папа, тетя Анна. Мама цокает языком, наблюдая за тем, как я открываю рот, стараясь его охладить.

— Если бы я встретила достойного человека, который смог бы стать моим мужем, я бы завела еще ребенка, — говорит тетя Анна. Я открываю рот, нужно будет обязательно передать Клавдию, что его мама может принести ему брата или сестру. У тети Анны всегда волосы собраны в низкий пучок, ее юбки непременно в пол, а еще она верит в Бога. Если она встретит мужчину, то действительно только очень достойного, у нее строгий отбор, наверное, она специально надевает такие длинные юбки, чтобы сразу отсеять всех нехороших. А если присмотреться, она красивая. Клавдий вроде бы и почти ее копия, но ее черты лица шли ей будто бы куда больше.

— Может быть, если бы твой кумир был чуть менее строгих правил, то твои критерии достойности стали бы осуществимее и ты бы давным-давно радовала нас не только своим обществом, — говорит папа. Он читает газету и ждет, пока его манник и чай остынут. Иногда мне кажется, что папе не столько интересно читать газету по утрам, сколько ему нравится сам факт, что он это делает. А еще он сам немного как газета — темноволосый и бледный, мы с Анитой расцветкой пошли в него. Анита тоже новая газета, а я — скорее печатная бумага, пожелтевшая от времени, с выцветшими буковками, потерявшими свою черноту. Папа все время упоминает про секту тети Анны и шутит про это, вот и я постоянно задумываюсь о Боге, когда вижу ее. Но на самом деле тетя Анна не заканчивается на этом, она невероятно умная и знает все на свете, даже больше моего папы, хотя он и инженер, а еще она веселая, по крайней мере, когда они остаются вдвоем с мамой, они постоянно смеются. В этом Клавдий похож на нее, он тоже знает все на свете и много смеется, когда остается со мной вдвоем.

Мама дает подзатыльник папе, вроде бы в шутку, но я вижу, что она правда разозлилась. Мама вообще любит раздавать безобидные подзатыльники, особенно мне и папе, Аните редко достается, потому что она всегда очень хорошо себя ведет и не говорит глупостей.

— Не вижу хохочущую аудиторию для твоих атеистических шуточек, — говорит мама, и я на всякий случай прикладываю руку к губам, проверяя, нет ли у меня на них улыбочки. Нет, значит, я в безопасности.

— А что? Да и вообще, неужели у вас в секте нет ни одного достойного мужчины? Разве ваш кумир не учит вас быть именно такими? Выходит, нестыковочка.

Мама раздраженно рычит, а тетя Анна отвечает:

— Есть. Но так вышло, что ни один из них не привлекает меня физически.

Папа разводит руками, то ли он этим жестом говорит «что поделать», то ли он признает победу тети Анны и она нарушила больше границы, чем он.

— Меня на самом деле это беспокоит. У меня есть еще несколько лет, чтобы родить ребенка, и будто бы это самое время, Клавдий заканчивает среднюю школу, ему уже не нужно все мое внимание. А выходит, я не выполняю свой долг перед человечеством, у меня должно было бы быть как минимум двое детей, чтобы не понижать демографию, а для того чтобы приблизить человечество к восстановлению, трое и больше.

— Господь всемогущий, — говорит папа, закатывая глаза вверх. — Пропаганда все-таки работает. И заселим мы всю планету, ибо так станет хорошо.

А это правда, нам часто даже в школе говорили, что ради человечества у нас должны быть дети, чтобы когда-нибудь люди населили все древние города, починили дороги и даже осуществили давнюю мечту летать в космос, как Юрий Гагарин. Мне хотелось помочь человечеству, я вот планировал большую семью.

— Не знаю, — говорит мама, — Я бы тоже могла еще иметь детей, но больше мы не планируем. Ведь таких, как эти, уже не будет.
Мама вдруг мне подмигивает, и я очень радуюсь, потому что ожидал от нее ругани, а получил внезапный комплимент. Я улыбаюсь, и на фоне своего счастья откусываю большой кусок манника. Он все еще остается горячим, мое бедное небо снова попадает в ад. Я стараюсь не показать своего ужаса маме, чтобы снова не попасть в немилость.

— Что мне человечество? — продолжает мама. — У меня своя жизнь здесь и сейчас.

А меня вдруг поражает, что мама так не заботится о человечестве, будто бы никакой любви к нему она не испытывает. А ведь мама очень хорошо умеет любить, несмотря на все ее подзатыльники, я верю, что мы с Анитой самые любимые дети в мире, а папа — муж. Так почему же ее любви не хватает для человечества?

Я спрашиваю:

— Если говорить, что ты живешь здесь и сейчас, почему же тебе не отнять у прохожего понравившуюся вещь, ведь тебе ее хочется в этот момент?

Мама смеется, и мне не очень-то нравится, что она отнеслась к моим словам так несерьезно:

— Потому что мое «сейчас» — это не данная секунда, а вся моя жизнь, и я не хочу ее провести в тюрьме или на общественных работах. А кроме того, я не желаю никому ничего плохого и не хочу обижать прохожего с симпатичной вещичкой.

— Не надо разговаривать со мной как с маленьким.

И правда, не надо, в пятнадцать лет я уже имел свое мировоззрение.

А папа вдруг, наоборот, относится к нашим словам на удивление серьезно. Он откладывает газету и поворачивается ко мне.

— Я согласен с мамой, мы живем для себя и для тех, кого мы любим. После нас хоть потоп. Важно определить, кто такие эти «мы» и что означает «после нас» — после нашей смерти или, может быть, после смерти наших праправнуков? А кто такие мы — это наша семья или еще и друзья? Или может быть, соседи? Или вавилоняне?

— Мы — это человечество, — упрямо говорю я. — Мы должны пытаться позаботиться обо всех. Уже были люди, которые так считали, и превратили планету в ядерный пепел.

Папа заглядывает мне в глаза, на его губах легкая улыбка. Он вроде бы и посмеивается над моими словами, но в тоже время говорит со мной серьезно.

7. Дина не доверяет незнакомцам

Лес пахнет травой и земляникой. Этот запах отвлекает от тяжелых мыслей, полезный воздух наполняет спокойствием. У меня чешется нос, наверное, начинается аллергическая реакция на цветение. Буду ходить теперь с красным лицом и со слезящимися глазами, будто снова ревела. Я кидаю быстрый взгляд на Аниту, ее глаза тоже выглядят опухшими, но, наверное, она все-таки не аллергик.

Мы с ней идем к ручью за водой, в наших руках ведра. Бабушка потому здесь и поселилась, она брала воду из ручья, у нее во дворе даже нет колодца. До ручья идти недолго, минут десять от дома, да и дорожка хорошая, бабушка по ней ездит на мопеде. Но сейчас папа запретил тратить топливо, скоро предстоит дальняя дорога. По краю леса я вижу землянику, некоторые ягоды красные и крупные. На мгновение я думаю, что они совсем как капельки крови, от этой мысли кружится голова.

Анита тоже смотрит на ягоды и на ведра в своих руках. Ей хочется их собрать и положить туда, но она не решается даже остановиться, чтобы сорвать хотя бы парочку. Мы молчим.

Когда мы подходим к спуску к ручью, Анита все-таки говорит:

— Мой папа, наверное, жив, его не было в нашем подорванном доме.

Я киваю ей, ничего не могу сказать. Мой папа-то очевидно жив. Утром он отправился в Гефест, и если там ничего не случится, то все остальное ему будет нипочем.

— А твоя мама? У тебя есть мама? — спрашивает Анита.

Я не люблю говорить на личные темы с едва знакомыми людьми, но тут отвечаю, ведь, возможно, нам с Анитой придется провести много времени вместе.

— У матери другая семья, я давно переехала к отцу. Мы практически не видимся.

Мне хочется, чтобы я совсем не переживала о ней, но все-таки совсем не выходит. Мы с ней не близки, видимся все реже и реже, и я зла за ее новую семью, но тем не менее не желаю ей ничего плохого.

А словам Аниты про ее отца я не верю. Утром, когда мы все знакомились снова, Венера рассказала, что, вероятно, Анита и Петар — дети того самого Зворыкина, который вместе с другими задерживал проект купола. Поэтому-то, наверное, их дом и взорвали. А если новомирцы были готовы пойти на это преступление, то наверняка нашли ресурсы, чтобы добраться до него.

Мы спускаемся к ручью, Анита умывается водой из него, а потом набирает ведра. Эта ледяная вода ей очень идет, она сама кажется холодной красавицей. Потом она уступает место мне, и, пока я жду, что наполнятся ведра, она принимается срывать землянику. Я понимаю, что у меня совсем нет аппетита, но все-таки я к ней присоединяюсь. Наши ведра давно наполнены, а мы едим с ней красные ягоды, они сладкие-сладкие, и все-таки мне ужасно неприятно смотреть на свои пальцы, когда они розовеют от сока. Красный цвет теперь у меня всегда будет вызывать ассоциации только с кровью.

Потом мы слышим шорох в лесу и обе замираем. Кто-то идет. Мне даже сложно сказать, что окажется хуже, — если это человек или зверь. Во внутреннем кармане куртки я ощутимее чувствую тяжесть пистолета. Только не снова. И все-таки я тянусь рукой к нему. Потом мы слышим мужской голос.

— Я слышу, как шумит вода.

Голос без эмоций, тихий, а значит, он совсем рядом и он не один.

— Я ужасно хочу пить, и мне стоит промыть рану. Хотя черт ее знает, может быть, в этой воде живут невероятно страшные бактерии и я умру от гангрены. Но ведь в фильмах-то всегда это делают, я прав?

Второй голос, наоборот, красиво переливается снизу наверх, в нем даже чувствуется некоторая театральная драматичность. Он не пугает, как первый.

— Давай спустимся.

Мы с Анитой обе поднимаемся на ноги, из ее рук выпадает крупная ягода и катится по черной земле в сторону незнакомцев. Я думаю, это будто бы маленькая граната, брошенная за поворот, и сейчас взорвется. Но они ее не замечают, нога в сером кроссовке раздавливает ее.

Это оказываются двое молодых мужчин, и даже до того, как они открывают рты, я понимаю, кому из них какой голос принадлежит. Первый — высокий парень с амимичным лицом и грустным взглядом, это он раздавил землянику, второй —красив, изящен и едва уловимо тревожен. Они удивлены увидеть нас не меньше.

— Ничего себе, эта встреча посреди леса и проигранной войны действительно поразительная, даже если вы не окажетесь лесными нимфами.

Второй будто бы совершенно не вызывает опасения, хотя я и замечаю, что на его рукаве кровь, из-под него тянется длинная рана, по всей видимости, она не так давно перестала кровоточить. Первый стоит и смотрит на нас без всякого выражения, и я вдруг чувствую себя травоядным животным, пришедшим на водопой, где его подстерегает хищник. Это чувство необъяснимо, у него не злое лицо, во взгляде нет агрессивности или заинтересованности. Может быть, дело в том, что он просто не так располагает к себе, как его попутчик.

Второй говорит:

— Пожалуйста, не бойтесь нас. Я — Валентин, а это — Павел.

Мы с Анитой обе молчим, пистолет в моей куртке будто бы становится еще тяжелее. Тот, что представился Валентином, вроде бы понимает, что после всех событий нам не кажется приятной встреча с незнакомцами в лесу. Ему самому от этого неловко, и он продолжает болтать:

— Мы сбежали из Вавилона, ну там, знаете, злобные коммунисты захватили город и остальное прочее, что мы представляли в книгах, но никогда бы не поверили, что это случится с нами. И пройдя дорогой, полной приключений, вот мы оказались здесь в поисках более краткого пути до заправки. Вы ведь не совсем из лесу вышли, вы же знаете, что произошло в Вавилоне, да?

Мы некоторое время молчим, пока наконец Анита не отвечает:

— Знаем. Мы тоже сбежали оттуда.

— Вместе с моим отцом и ее братом. И другими людьми, — говорю я, и сама чувствую, как глупо это звучит.

— Ага, наверняка они где-то поблизости, — говорит Валентин, вроде бы стараясь не посмеяться надо мной, а успокоить. Мы снова замолкаем, я осматриваю их тщательнее. У Павла за спиной рюкзак, и я думаю о том, что неизвестно, что в нем лежит. На нем обычная непромокаемая короткая куртка и джемпер с рубашкой под ней. В целом он похож на студента, которого можно встретить в автобусе по утрам, он ничем не выделяется, разве что ростом. У Валентина нет с собой вещей, однако на нем широкое фетровое пальто, в котором можно спрятать что угодно. Пальто хорошее, оно распахнуто, а один рукав закатан, видимо, чтобы не бередить рану, но все-таки эта вынужденная небрежность будто бы является частью его образа. Вторую, целую, руку он держит в кармане, и, когда он вынимает ее, в ней не оказывается ничего страшного, всего-то пачка сигарет.