В клетке из его рук

Глава 1 "Трупносладкий"

Чемодан матери не закрывался.
Алиса наблюдала за этим с порога спальни, прислонившись плечом к косяку. Красный необъятный монстр, купленный ещё до её рождения, разбух от вещей до такой степени, что молния отказывалась сходиться. Мать — Елена Викторовна, сорок пять лет, заведующая отделением скорой помощи — сидела на чемодане сверху, как наседка на яйце, и пыхтела.
— Да чтоб тебя, — пробормотала она, дёргая язычок молнии. — Алиса, надави сверху.
— Ты туда фен запихнула? — спросила Алиса, подходя ближе и упираясь ладонями в жёсткую ткань.
— Фен не помещается. Я туда запихнула три свитера, хотя в Саратове в апреле плюс двенадцать. Твой отец — идиот, он сказал «бери тёплые вещи».
— Папа — метеозависимый, — машинально ответила Алиса. Она навалилась всем телом, и молния наконец поползла. Зубчик за зубчиком. Щёлк. Щёлк. Щёлк. — Готово.
Мать выпрямилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони. В свете торшера её лицо казалось уставшим, но живым. Глаза — выцветший васильковый, как у Алисы — скользнули по комнате, проверяя, не забыла ли она что-то ещё.
— Паспорт, билеты, деньги, — перечислила Елена Викторовна привычно, как мантру. — Зарядка, таблетки от давления отцу, его беруши, мои беруши…
— Мам, вы на три дня, — мягко сказала Алиса. — Пять максимум. Ты собралась на полгода.
— На неделю. Восемь дней, если командировка затянется. Елена Викторовна встала с чемодана, поправила халат. — А ты одна. Совсем одна, Алиса. Я волнуюсь.
— Мне двадцать лет.
— Мне плевать. Ты моя дочь. Я буду волноваться, даже когда тебе будет пятьдесят.
Из коридора донёсся шум — отец, Сергей Петрович, инженер-наладчик на заводе химического волокна, выкатывал из гостиной свой чёрный чемодан на колёсиках. Он был собран ещё вчера, потому что отец ненавидел суету. Аккуратный, квадратный, как кирпич. В нём лежали две рубашки, джинсы, ноутбук, блокнот с карандашами и книга детективов — на случай, если «будут скучные вечера в гостинице».
— Сережа, ты взял тёплую кофту? — крикнула мать.
— Там плюс двенадцать, Лена.
— Скажешь мне то же самое, когда околеешь на вокзале.
Алиса вышла в коридор. Отец возился с замком — тот заедал уже третий год, но он упорно отказывался покупать новый чемодан. «Старый друг лучше новых двух», говорил он, хотя этот «старый друг» едва не рассыпался на прошлой неделе прямо на эскалаторе в метро.
— Пап, ты зонт взял? — спросила Алиса.
— В Саратове в апреле не идут дожди, — ответил он тоном, который означал «я забыл зонт, но не признаюсь».
Алиса вздохнула, зашла в прихожую, вытащила из вешалки серый складной зонт и сунула в боковой карман чемодана. Отец крякнул, но не возразил. Поцеловал её в макушку — колючий подбородок, пахнущий табаком и чем-то сладким, возможно, ванильным кофе из утренней турки.
— Слушайся себя, — сказал он. — Дверь закрывай на два замка. Газ не включай без нужды. Из дома после девяти не выходи.
— Я не маленькая, — привычно огрызнулась Алиса.
— А я не молодой. Имею право перестраховываться.
Мать выкатила свой красный чемодан в коридор. Следом — синюю сумку-тележку с документами и ноутбуком. Следом — пакет с едой на поезд: бутерброды, яблоки, два йогурта и термос с чаем.
— Ты в поход собираешься? — спросила Алиса, глядя на багаж.
— Это называется «быть подготовленной к любой ситуации». В отличие от твоего отца, который забывает зонты.
— Я зонт взял! — возмутился Сергей Петрович, забыв, что минуту назад зонт в чемодан клала Алиса.
Такси они заказали на семь вечера. До поезда оставалось два часа, но мать боялась опоздать. Она всегда боялась опоздать. На собеседования, на рейсы, на родительские собрания — всю жизнь. Алиса иногда думала, что именно этот страх, гипертрофированный, почти панический, держал мать на плаву все двадцать лет работы на скорой. Когда ты боишься не успеть, ты всегда успеваешь.
В прихожей началась традиционная суета последних пяти минут. Мать искала телефон, который лежал у неё в кармане халата. Отец застёгивал ремень, хотя ремень был застёгнут. Алиса стояла у порога, обхватив себя руками, и чувствовала странное, незнакомое щемящее ощущение в груди.
Не грусть. Не страх.
Предчувствие.
Она списала его на то, что остаётся одна в трёхкомнатной квартире на целую неделю. Это будет странно. Тишина. Никто не спросит «что на ужин». Никто не включит телевизор на полную громкость в новостях. Никто не будет ходить босиком по коридору в два часа ночи за стаканом воды.
Тишина. Пустота. Свобода.
Или клетка.
— Так, — мать наконец надела пальто, поправила воротник. — Слушай меня внимательно. Если что-то случится — пожар, затопление, ты упала и сломала ногу — звони в 112. Второй номер — тётя Света из сорок пятой, я её предупредила. Третий номер — мы, но мы будем на совещаниях, можем не взять трубку сразу. Не паникуй. Всё будет хорошо.
— Всё будет хорошо, — эхом повторила Алиса.
Отец обнял её по-медвежьи, коротко, сухо, но сильно. Так он обнимал её всегда перед долгими расставаниями — будто боялся раздавить, но не мог удержаться.
— Закрывай дверь на цепочку, — сказал он уже из лифта.
Лифт ухнул вниз. Алиса стояла в дверях, глядя, как сменяются цифры этажей: 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1. Потом хлопнула дверь подъезда. Потом — тишина.
Она закрыла дверь. Повернула ключ два раза. Накинула цепочку. Проверила замок на балконе — заперт. Задвинула засов на входной двери, тот самый, который не использовали с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать.
Квартира задышала по-другому.
Без родителей дом меняет дыхание. Становится глубже, размереннее. Слышно, как тикают часы на кухне. Как капает вода из плохо закрытого крана. Как гудит холодильник — не переставая, тяжёлым басом, похожим на чей-то храп.
Алиса прошла на кухню, налила себе чай. Села за стол, глядя на пустой стул напротив. Обычно там сидел отец с газетой. Или мать, проверяющая отчёты.
Сейчас там сидела пустота.
Она не заметила, как стемнело за окном. Апрельский вечер — липкий, серый, без луны. Фонари зажглись, но их свет едва пробивался сквозь кроны старых тополей, посаженных ещё в восьмидесятых.
Алиса вымыла чашку, повесила полотенце сушиться. Прошла в гостиную, включила телевизор — только для фона. Голоса ведущих, смех за кадром, реклама стирального порошка. Белый шум, чтобы заглушить тишину.
Она уже почти успокоилась, когда услышала это.
Скрип.
Тонкий, высокий, как будто где-то в квартире открыли дверцу шкафа. Или половица прогнулась под чьим-то весом.
Алиса замерла. Пальцы вцепились в подлокотник дивана.
Скрип повторился. Теперь ближе. Словно кто-то медленно, очень медленно шёл по коридору — от родительской спальни к кухне.
Она знала, что в квартире никого нет. Знала.
Но инстинкт — тот самый, древний, волосяной — заставил её сжать зубы и не дышать.
Никто не прошёл. Тишина вернулась, но она стала другой. Не пустой. А населённой.
Алиса медленно повернула голову в сторону коридора.
Дверь в кладовку — та, что напротив ванной — была приоткрыта.
Она отчётливо помнила, что закрыла её час назад, когда убирала пылесос.
И сейчас из темноты кладовки на неё смотрела не просто тьма. Тьма была слишком густой. Слишком плотной.
Слишком живой.
Алиса не пошла проверять. Она сидела на диване до полуночи, включив все лампы в комнате, и смотрела на эту дверь, не моргая.
Ей казалось, что оттуда пахнет. Слабо, почти неразличимо. Но если принюхаться — чем-то сладковатым и тошнотворным. Тем же запахом, который стоял в подъезде после того, как вынесли труп соседа из пятьдесят второй. Пять лет назад. Она была ребёнком, но запомнила навсегда.
В два часа ночи Алиса наконец заставила себя встать, подойти к кладовке и захлопнуть дверь. Ручка была холодной. Слишком холодной для апреля.
Она заперла кладовку на ключ. Ключ положила под подушку.
Засыпая, она слышала, как в пустой квартире кто-то дышит.
Не она.
Кто-то ещё.
Она решила, что это просто нервы. Что завтра будет легче. Что родители вернутся через неделю, и всё станет как прежде.
Но прежде уже не будет. Потому что в ту ночь, когда она закрыла глаза, в кладовке открылась дверца вентиляционной шахты.
Та самая, которую никто никогда не открывал.
За ней была не пыль. И не трубы.
Был выход в подвал.
А из подвала можно было попасть куда угодно. Например, в квартиру напротив. Или за стену. Или под кровать.
Только Алиса об этом ещё не знала.
Она спала. И ей снился чужой дом. Огромный. Красивый. С белыми колоннами и коваными воротами.
В том доме её уже ждали.

Глава 2 "Шепот в трубах"

Алиса проснулась от того, что её телефон вибрировал на тумбочке. Седьмое утро подряд без будильника — организм просыпался сам ровно в семь тридцать, даже в выходные. Но сегодня вибрация была не от будильника. Мать.
— Ты в порядке? — голос Елены Викторовны звучал встревоженно, с металлическими нотками, которые появлялись после бессонной ночи.
— Мам, шесть утра, — прохрипела Алиса, щурясь в потолок.
— А у нас уже девять. Мы в гостинице. Ты почему не отвечала вчера вечером?
Алиса поморгала. Вчера вечером. Она сидела на диване до полуночи, уставившись на дверь кладовки. Потом заперла её, положила ключ под подушку. Телефон лежал в гостиной, и она даже не подошла к нему.
— Забыла зарядить, — соврала Алиса. — Всё хорошо.
— Ты странно звучишь. Простудилась?
— Просто спросонья.
Мать помолчала. В динамике слышался гулкий голос отца, который что-то говорил про завтрак «с этими проклятыми синхрофазотронами». Алиса улыбнулась.
— Ладно, — сказала мать. — Позвони вечером. И ключи проверь.
— Какие ключи?
— Все. Дверь, балкон, кладовку.
Алиса резко села на кровати.
— Почему кладовку?
— Потому что там газовый счётчик. А ты забываешь его проверять. Всё, бегу!
Трубка загудела короткими гудками. Алиса уставилась на стену. Конечно. Кладовка. Мать даже не знала, о чём сказала. Просто бытовая фраза. Но в утреннем полусне она прозвучала как пророчество.
Алиса встала, босиком прошлёпала по холодному полу в коридор. Кладовка была заперта. Ключ торчал в замочной скважине — она забыла вытащить его изнутри? Нет, она положила ключ под подушку. А сейчас он торчал снаружи.
Она вытащила ключ, повертела в пальцах. Тёплый. Будто его только что держали.
— Глупости, — сказала она вслух. Собственный голос в пустой квартире прозвучал глухо, неестественно.
Она открыла кладовку.
Внутри было всё как обычно. Пылесос, швабра, ведро, коробка с новогодними игрушками, старая лыжная шапка отца, банка с гвоздями. Вентиляционная решётка на стене — серая, пыльная, прикрученная на четыре самореза. Ничего необычного.
Но Алиса вдруг заметила, что на полу — тонкий слой пыли, как везде — есть следы. Не её. Кто-то прошёл от решётки к выходу. Следы босых ног. Маленькие. Женские? Или мужские? Не разобрать. Но они вели из стены.
Алиса сделала шаг назад и захлопнула дверь. Заперла. Ключ положила в карман халата.
— Это пыль. Просто пыль. Ты сама прошла и не заметила.
Она не прошла. Она вчера не заходила в кладовку. Вообще не заходила туда уже неделю.
Остаток утра Алиса провела в попытках убедить себя, что у неё просто разыгралось воображение. Психологи называют это «синдромом пустого дома». Когда остаёшься один, мозг начинает дорисовывать угрозы там, где их нет. Древний механизм выживания. Лучше принять тень за хищника, чем хищника за тень.
Она позавтракала — овсянка с бананом, кофе. Включила музыку на колонке, чтобы заглушить тишину. Села за ноутбук — работала она удалённо, младший аналитик в небольшой IT-фирме. Отчёты, таблицы, письма. Рутина.
К обеду она почти успокоилась. Солнце светило в окна, внизу во дворе орали дети, сосед сверху сверлил стену — обычный день. Кладовка казалась глупой фантазией. Следы босых ног? Наверное, она сама оставила их на прошлой неделе, когда доставала пылесос.
Алиса даже засмеялась над собой.
В три часа дня она решила проветрить квартиру. Открыла окно на кухне, потом окно в гостиной. Свежий апрельский воздух пах сырой землёй и первыми почками. Хорошо.
Она стояла у открытого окна в гостиной и смотрела на двор. Качели, песочница, бабушка с коляской. Жизнь. Нормальная, скучная, безопасная жизнь.
И тогда она услышала это.
Не скрип. Не шаги. Голос.
Тонкий, далёкий, как будто шёл по вентиляционной трубе. Не разобрать слов — просто интонация. Вопрос. Кто-то спрашивал. Или звал.
— …лиса…
Она замерла. Ветер колыхнул штору.
— Алиса.
Теперь отчётливо. Её имя. Из стены. Из решётки вентиляции, которая выходила в коридор.
Она медленно обернулась. Решётка была в углу под потолком, круглая, пластиковая. Чёрная дыра. Оттуда тянуло холодом и — да — тем самым сладковатым запахом. Но слабее, чем вчера.
— Кто здесь? — спросила Алиса. Голос дрожал.
Никто не ответил. Тишина. Потом — лёгкий смешок. Не злой. Скорее… грустный. Как у человека, который давно ни с кем не говорил.
Алиса выбежала из комнаты, схватила телефон, набрала 112. Пальцы скользили по экрану. Она уже нажала «вызов», когда замерла.
А что она скажет? «Мне послышался голос из вентиляции»? Её поднимут на смех. Или приедут, проверят, ничего не найдут, и она останется с репутацией истерички.
Она сбросила вызов.
Вместо этого набрала мать. Гудки. Долгие, пустые. Голосовая почта.
— Мам, перезвони, — сказала Алиса. — Тут… ничего. Просто соскучилась.
Она повесила трубку и села на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене. Прямо напротив кладовки.
Так она просидела час. Два. Ничего не происходило.
К вечеру она убедила себя, что голос был игрой воображения. На фоне ветра, музыки, напряжения. Она даже записала видео на телефон — стояла у вентиляционной решётки и молчала минуту. Потом переслушала. Ничего. Только гул города за окном.
— Всё в порядке, — сказала она себе. — Ты в порядке. Ты просто боишься быть одна. Завтра станет легче.
Она заказала пиццу, съела почти целиком, посмотрела глупый сериал про свидания. Заснула на диване под работающий телевизор.
Проснулась в три ночи от того, что телевизор выключился. Не по таймеру — просто экран погас, и красная лампочка standby не горела. Алиса проверила розетку — вилка была выдернута наполовину.
Она её не выдёргивала.
Она встала, шатаясь, пошла в туалет. Вернулась, воткнула вилку обратно. Включила телевизор. Снова заработал.
И в этот момент она поняла, что дверь в кладовку — та, которую она заперла утром и ключ от которой лежал у неё в кармане шорт — открыта.
Широко. Настежь.
Темнота внутри была такой густой, что, казалось, дышит.
Алиса не пошла проверять. Она выбежала в подъезд, босиком, в одной футболке и шортах. Прислонилась к двери соседней квартиры и нажала звонок.
Никто не открыл. Три часа ночи.
Она позвонила ещё раз. И ещё.
Наконец за дверью зашаркали тапки, защёлкал замок. Высунулось сонное лицо тёти Светы из сорок пятой — той самой, которую мать предупредила.
— Алиса? Что случилось, детка? — спросила женщина, щурясь.
— Можно я у вас посижу? — тихо спросила Алиса. — Пожалуйста. У меня… мне кажется, у меня в кладовке кто-то есть.
Тётя Света перекрестилась, впустила её. Напоила валерьянкой. Уложила на диван.
— Завтра мужа попрошу, он у меня бывший военный, проверит всё, — сказала она. — Ничего страшного, дочка. Просто нервы.
Алиса кивнула. Закрыла глаза.
Но перед сном она вспомнила, что ключ от кладовки всё ещё лежит в кармане шорт. А дверь была открыта.
Кто-то открыл её изнутри.
Она так и не сказала об этом тёте Свете. Утром, когда муж соседки — дядька с пивным животом и ворчливым голосом — осмотрел кладовку, он не нашёл ничего подозрительного. Ни следов, ни отмычек, ни дыр в стенах.
Вентиляционная решётка была прикручена намертво. Саморезы сидели крепко, даже отвёрткой не поддеть.
— Всё в порядке, девушка, — сказал он. — У вас крыша едет от одиночества.
Алиса улыбнулась, поблагодарила, закрыла дверь.
И первым делом проверила телефон. Мать не перезвонила. Отец прислал смс: «У нас всё норм, ты как?»
Она не ответила.
Вместо этого она подошла к вентиляционной решётке в гостиной, прижалась ухом к холодному пластику.
И услышала дыхание. Ровное, спокойное. Чужое.
И голос, который прошептал так тихо, что она почти не разобрала:
— Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Не сегодня.
Алиса отшатнулась. Сердце колотилось где-то в горле.
Она взяла кухонный нож, села в углу комнаты, откуда видела все двери, и просидела так до рассвета.
Больше она никому не звонила. Не потому, что не хотела. А потому, что понимала: ей всё равно не поверят.
А тому, кто прячется в стенах, она уже, кажется, начинала верить.

Глава 3 "Тот, кто ждал в стене"

К утру нож выпал из рук Алисы трижды. Она подбирала его, сжимала так, что костяшки белели, и снова роняла — пальцы немели от напряжения. Под глазами залегли фиолетовые тени, в висках стучало. Она не спала. Только сидела в углу гостиной, глядя на три двери: входную, в коридор и в кладовку. Входная была заперта на два замка и цепочку. Коридор пуст. Кладовка… закрыта. Она сама закрыла её после ухода мужа тёти Светы, проверила дважды, подёргала ручку.
Но теперь из-за той двери не доносилось ни звука. Ни дыхания, ни шороха. Только глухая, злая тишина.
В семь утра Алиса наконец решилась. Она не могла оставаться здесь. Не могла ждать, пока тот, кто шептал из вентиляции, сделает следующий шаг. Нужно уйти. К тёте Свете. В полицию. К чёрту, просто на улицу, где есть люди.
Она встала. Ноги затекли, пришлось опереться о стену. Нож она сунула в карман джинсов — широких, домашних, но других не было под рукой. Натянула толстовку. Сунула ноги в кроссовки, даже не завязав шнурки.
Потом подошла к входной двери.
Цепочка. Первый замок. Второй замок.
Ручка нажалась легко. Алиса потянула дверь на себя.
Она не открылась.
С той стороны будто что-то держало её. Какая-то сила, ровная, неумолимая. Алиса дёрнула сильнее. Ничего. Дёрнула ещё — дверь даже не шелохнулась.
Она замерла. Потом опустила взгляд и увидела тонкую, едва заметную трещину в дверном косяке. Рядом с верхней петлёй. Маленькая металлическая пластина, вогнанная в щель, — подпорка, которая упиралась в дверное полотно снаружи.
Кто-то заблокировал дверь снаружи.
Алиса отшатнулась. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, бешено, как испуганная птица.
— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет.
Она бросилась к окну. Открыла — свежий воздух ударил в лицо. Седьмой этаж. Внизу асфальт, детская площадка, бабушка с коляской. Крикнуть? Позвать на помощь?
Но прежде чем она успела раскрыть рот, из коридора, сзади, раздался голос.
— Не надо. Они не услышат. Или услышат, но не поймут.
Она обернулась.
В дверях гостиной стоял он.
И Алиса, несмотря на ужас, на секунду забыла, как дышать.
Потому что он был красив. Не просто симпатичен — а какой-то неправильной, пугающей красотой, от которой у нормального человека должен был застыть в горле крик. Лет двадцать два — двадцать пять, не больше. Высокий, поджарый, с широкими плечами, которые обтягивала простая чёрная водолазка. Тёмные, почти чёрные волосы, чуть длиннее, чем принято, падали на лоб. Лицо — с чёткими, словно вырезанными скулами, прямым носом и губами, которые в другом контексте назвали бы чувственными. Но главное — глаза. Светлые, серо-голубые, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на верхние веки. В них не было безумия. В них было что-то другое — тихое, голодное и одновременно почти детское.
Он держал в одной руке связку ключей, в другой — плоскую отвёртку, которой, видимо, только что подпирал дверь.
— Ты, — выдохнула Алиса. Голос отказал, получился сиплый, детский. — Ты из стены.
Она смотрела на его лицо и не могла поверить. Такой человек не прячется в вентиляционных шахтах. Такие люди снимаются в кино, выходят на подиумы, разбивают сердца в университетских коридорах. Но он стоял здесь, в её гостиной, в семи утра, с отвёрткой в руке.
Мужчина — нет, парень — не улыбнулся. Он смотрел на неё с чем-то, что можно было принять за печаль. И за восхищение.
— Я ждал подходящего момента три недели, — сказал он спокойно, будто рассказывал о погоде. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но молодой — такой же, как вчера из вентиляции. — Твои родители уехали. Я знал, что они уедут. Я слушал, как они обсуждали командировку. Через вентиляцию слышно всё. Каждое слово.
— Уходи, — прошептала Алиса. — Я вызову полицию.
— Твой телефон в гостиной, на диване. А я стою между тобой и диваном. — Он сделал шаг вперёд. Алиса попятилась к окну. — Не бойся. Я же сказал вчера: я не сделаю тебе больно. Не сегодня. И не завтра. Может быть, никогда.
— Ты ненормальный, — сказала она, и в голосе прорезалась сталь. Злость пришла на смену страху. — Ты проник в мою квартиру. Ты живёшь в стенах. Ты псих.
— Да, — просто ответил он. — Наверное, псих. Но это не значит, что я лгу.
Он приблизился ещё на шаг. Алиса выхватила нож из кармана — кухонный, с длинным лезвием. Рука тряслась.
Парень посмотрел на нож без всякого интереса. Как на игрушку. Красивое лицо оставалось спокойным — ни тени агрессии, ни намёка на то, что он способен на насилие.
— Ты не сможешь меня ударить, — сказал он. — Ты ни разу в жизни никого не ударила. Я знаю. Я видел, как ты плакала над дохлой кошкой во дворе, когда тебе было десять. Как отворачивалась, когда отец резал рыбу. Твоя психика не выдержит насилия. Не надо себя ломать.
Алиса замерла. Откуда он знает про кошку? Откуда знает про рыбу? Это было много лет назад.
— Ты… ты следил за мной?
— Я наблюдал, — поправил он. — Долго. Очень долго. Я выбрал тебя не случайно. Ты… особенная.
Он произнёс это слово так, будто речь шла о редкой бабочке. Или о драгоценности в витрине. Но в его голосе не было холодной одержимости. Было что-то тёплое, почти молящее.
— Что тебе нужно? — спросила Алиса. Она всё ещё сжимала нож, но лезвие опустилось.
— Чтобы ты пошла со мной добровольно, — ответил он. — Или не добровольно. Разницы нет. Я подождал бы ещё, но твоя соседка вчера подняла шум. Её муж мог вернуться с полицией. Я решил не рисковать.
Он сделал последний шаг. Теперь они стояли друг напротив друга — расстояние вытянутой руки. Алиса чувствовала запах от него. Не тот сладковатый, трупный — другой. Чистый, мыльный, с оттенком хвои. И под ним — железо. Кровь? Или просто металл.
Она смотрела в его лицо — в эти невозможные, неправильные черты — и понимала, что её страх перемешивается с чем-то ещё. С любопытством? С недоверием к собственным глазам? Он был слишком красивым для того, чтобы быть чудовищем. И это делало его в сто раз опаснее.
— Пожалуйста, — сказала Алиса. — Уйди. Я никому не скажу. Я закрою глаза. Просто уйди.
— Не могу, — он покачал головой. Одна прядь упала на лоб. — Я уже пришёл. Обратного пути нет.
Он выбросил руку вперёд, и Алиса даже не успела вскрикнуть. Что-то холодное и влажное прижалось к её лицу — ткань, пропитанная резким химическим запахом. Эфир? Хлороформ? Она не знала. Она знала только, что ноги перестали её слушать, а комната поплыла, закружилась, рассыпалась на серые пятна.
Последнее, что она увидела, — его лицо. Спокойное, почти нежное. И красивое. До одури, до тошноты красивое.
Последнее, что услышала:
— Теперь ты моя. А я твой. Мы научимся жить друг с другом. Обещаю.
Алиса попыталась ответить, но язык стал ватным. Она провалилась в темноту — глубокую, тёплую, без снов.
Очнулась она от холода.
Не резкого, а тянущего, медленного — как будто лёд положили на спину и забыли убрать. Алиса открыла глаза. Потолок. Высокий, белый, с лепниной. Не её квартира. Не её потолок.
Она лежала на кровати. Огромной, с резными деревянными столбиками. Бельё — шёлк, прохладный и скользкий. Комната была большой — метров сорок, не меньше. Стены в тёплых бежевых тонах, картины в золочёных рамах, тяжёлые шторы, которые не пропускали свет. Где-то тихо играла музыка — классика, фортепиано. Шопен? Бах? Она не разбиралась.
Руки и ноги были свободны. Ни верёвок, ни наручников. Даже дверь в комнату стояла приоткрытой.
Алиса села на кровати. Голова кружилась, в горле першило от химии. Она опустила взгляд — на ней была другая одежда. Не её толстовка и джинсы. Шёлковая ночная сорочка, бледно-розовая, слишком тонкая. Под ней — ничего.
Её вымыли. Пока она была без сознания, её раздели, вымыли и переодели.
Тошнота подкатила к горлу. Алиса сжала простыни.
— Тише, — раздался голос из-за двери. — Не пугайся. Ты в безопасности.
В дверях появился он. Без водолазки — в светлой рубашке с закатанными рукавами, открывавшей жилистые, но не перекачанные предплечья. Без отвёртки и ключей. В руках — поднос с чашкой дымящегося чая и тарелкой нарезанных фруктов.
При свете лампы он выглядел ещё моложе. И ещё страшнее своей красотой. Алиса поймала себя на том, что рассматривает его лицо как заворожённая — линию челюсти, изгиб губ, тени под скулами. И ненавидела себя за это.
— Загородный дом, — сказал он, входя и ставя поднос на прикроватный столик. — Моя собственность. Никто не знает об этом месте. Даже мои… бывшие партнёры. Здесь нет телефонов, нет интернета. Окна выходят на лес. Ближайший сосед — в пятнадцати километрах.
Алиса смотрела на него, не моргая.
— Ты похитил меня, — произнесла она. Голос был чужим. — Это преступление.
— Знаю, — кивнул он. И в его серых глазах мелькнуло что-то искреннее — сожаление? стыд? — И мне жаль. Правда жаль. Но у меня не было выбора. Если бы я не взял тебя сейчас, ты бы позвала полицию, и меня бы арестовали. А я не могу быть арестован. Не сейчас.
— Потому что у тебя в подвале трупы?
Он вздохнул. Долго, тяжело. Опустил голову, и тёмные волосы упали на глаза — жест, который в других обстоятельствах выглядел бы почти трогательным.
— Были, — сказал он. — Но это в прошлом. С тех пор как я увидел тебя… я изменился. Я хочу быть другим. Ради тебя.
Алиса засмеялась. Истерично, на грани слёз.
— Ты маньяк. Ты убивал людей. И теперь говоришь мне, что изменился ради меня?
— Да, — он сел на край кровати. Алиса отодвинулась к стене, но он не двинулся следом. Его красивое лицо было печальным. — Я не жду, что ты поверишь сразу. Но ты узнаешь меня. У нас много времени. Недели. Месяцы. Годы, если понадобится.
Он пододвинул к ней чай.
— Пей. Вкус ромашки. Успокаивает нервы.
Алиса взяла чашку. Просто чтобы держать что-то в руках. Горячая керамика обожгла пальцы, но она не отпустила.
— Ты сказал, что не сделаешь мне больно, — напомнила она. — Что это значит? Ты не будешь меня насиловать? Не убьёшь?
— Ни то, ни другое, — он покачал головой. — Я буду заботиться о тебе. Кормить. Одевать. Развлекать. Ты будешь жить здесь как принцесса. Единственное, чего я попрошу взамен — чтобы ты дала мне шанс.
— Шанс на что?
— На любовь, — сказал он просто.
Алиса посмотрела в его серые глаза. В них не было безумия. Не было жестокости. Было что-то другое — горячее, голодное, молящее. Как у пса, которого били, но который всё равно тянется к руке. Но этот пёс был прекрасен, как падший ангел.
— Ты больной, — повторила она, но уже тише.
— Знаю, — он улыбнулся. Впервые. Криво, почти по-детски. И в этой улыбке вдруг проступило что-то уязвимое — мальчишка, который украл девушку, потому что не умел знакомиться иначе. — Но, может быть, ты меня вылечишь.
За окном, за тяжёлыми шторами, завывал ветер. Где-то вдалеке ухал филин. И ни звука больше.
Никто не знал, где она.
Никто не искал.
Алиса поняла это с ледяной ясностью.
И впервые за всё время подумала не о побеге, а о том, как выглядит лицо человека, который смотрит на неё с такой бесконечной, смертельной нежностью. И как странно, что это лицо — лицо бога, а не демона.
Может быть, он и правда любил.
Может быть, это было самое страшное.