В объятиях призрака

Ангел в долгу

Ангел в долгу

«Мамочка, а почему мне Дед Мороз ничего не принес? У всех ребят в школе были подарки под елкой», — плакал малыш, придя домой. Мама, сводя концы с концами, сказала лишь пару слов…

— Ангел в долгу.

— Что? — Денис распахнул мокрые от слез глаза.

— Твой ангел перед тобой в долгу. Он просто на минутку отвлекся и вот... Ты не получил свой подарок. Но он исправит свою оплошность. Когда-нибудь. И помни, что ангелы всегда отдают сторицей.

(Двадцать лет назад)

*

День сегодняшний

Екатерина Ивановна поняла, что она не нужна семье сына. Внешне всё было пристойно. Молодые жили отдельно, в том же городе, но в другом районе. Они не обременяли пожилую женщину просьбами и ничего не требовали. Внуков пока не намечалось: невестка Лариса говорила, что нужно пожить «для себя».

«Ненужность» выражалась в другом. Екатерина Ивановна знала: о ней не вспоминают. Сын не звонил неделями, а когда поздравлял с праздниками, это напоминало исполнение обязанности: он ставил галочку в перечне добрых дел.

Екатерина Ивановна предполагала, что невестка вздыхает о несправедливости судьбы. Свекровь живет одна в просторной квартире в центре города, меж тем как молодые ютятся в тесноте.

Мысли о невестке не причиняли Екатерине Ивановне особой боли. Тоска о том, что она фактически потеряла сына, была глубже, ныла как больной зуб.

Ну что ж, вольному воля. Она не станет силком тянуть к себе Константина, не будет напоминать ему о себе.

Екатерина Ивановна поступила нестандартно — вызвала молодую пару «на разговор».

Накрыла на стол так, как любила Лариса — немного дорогих закусок и хороший кофе. Никаких излишеств, вредных для фигуры.

Но невестка сидела с поджатыми губами. Думала, что разговор пойдет о детях и ее начнут склонять к тому, чтобы «поскорее родить».

— Вот что, дорогие мои, — сказала Екатерина Ивановна, — я хочу отдать вам эту квартиру...

В глазах невестки вспыхнуло изумление, которое сменилось радостью, а потом и тревогой.

Свекровь всё поняла:

— Я знаю, что вы не захотите жить вместе со мной. Разные поколения — разные интересы, две хозяйки не уживутся на одной кухне и так далее...

— А куда переедешь ты? — вопрос сына в этот момент прозвучал наивно.

Лариса снова напряглась. Сейчас молодые жили в ее «однушке». Невестка хотела переехать в квартиру свекрови, но не готова была отдавать свою.

Екатерина Ивановна отчасти подтвердила ее опасения:

— Я, дорогие мои, хочу уехать. И купить себе что-то на новом месте. Если вы продадите свою нынешнюю жилплощадь — я себе там что-нибудь куплю.

— А сколько вам нужно? — быстро спросила Лариса.

— И куда ты поедешь? — вставил Константин.

Екатерина Ивановна назвала небольшой городок в двух часах езды. Сын знал, что мать там родилась и выросла. Это избавляло его от смутного чувства вины, которое он ощущал. К старости тянет в родные места — он слышал об этом. К тому же мать будет жить не так далеко, не составит труда приехать к ней в гости.

— А на эту квартиру вы нам напишете дарственную? — уточнила Лариса. — Свекровь кивнула. — Пойдем, — Лариса потянула мужа за руку, — Нам нужно посоветоваться....

После этого Екатерине Ивановне несколько дней никто не звонил. Видимо, невестка тщательно изучала все варианты. Кое-что узнав, она приехала к свекрови одна.

— Многое зависит от того, какое жильё вы хотите, — начала Лариса. Видно было, что невестка уже готова что-то предложить.

Но Екатерина Ивановна сказала:

— Я хочу жить там или там.

И назвала две улицы — тихие, но в центре города.

— Почему я спрашиваю, — Лариса поправила волосы. — У нас есть некая сумма... Мы откладывали на машину или на расширение.... Могли бы передать все эти деньги вам... На что-то скромное их вполне хватит. А мы бы переехали в вашу квартиру, а мою сдавали бы....

Ангелы не спят

Ангелы не спят

В деревне не могли определиться насчет него - то ли блаженный, то ли просто алкаш. Пьяненьким его видели почти каждый день, но он был, скорее, смешон, чем вызывал опасения. Бежал по улице мелкими неуверенными шагами, точно ноги его не слушались, плохо гнулись. Руки у него при этом были раскинуты в стороны, и он гудел, изображая самолёт.

Почему при запоях его тянуло в небо, и что связывало его когда-то с авиацией – Бог весть. Неприятность в таком состоянии была для него одна – он мог упасть и заснуть прямо посреди дороги. И хотя редки здесь были машины, а велосипедистам не составляло труда его объехать – всегда находилась добрая душа, которая в теплую пору помогала ему перебраться в сторонку, на травку, а в холодную – и тащила до дома.

Это – что касается алкоголизма. Блаженные же часто прозорливы, вот и он мог порой то, что не давалось другим. Грозу он предсказывал вернее синоптиков.

– Откуда ты узнал?

Он улыбался, показывая остатки зубов:

– Муравьишки нашептали.

Отшучивался так, или умел говорить с хлопотливым маленьким народцем – кто ж угадает. И примета такая верная сложилась – если Мишка начинает кого-нибудь жалеть, оказывать ему мелкие услуги – значит, вскоре в этом доме быть беде.

А в последний год Михаил начал часто и подолгу пропадать. Каждый раз на второй-третий день приятели думали, что уже на увидят его – напился и забрел куда-нибудь в лес, а там опасностей подстерегает много. Начиная от змей, и кончая теми самыми серыми, которые имеют обыкновения ухватывать непослушных ребят «за бочок».

Но Мишка неизменно возвращался, и утешал друзей-приятелей:

– Меня сроду звери не кусали. Да и вообще живность меня не обижает.

Это была чистая правда – сельские собаки ходили на ним табунком, хотя мало чем он мог бы их угостить – разве что предложить опохмелиться.

И всё же при всей открытости своей – Мишка на этот раз никому не рассказывал – куда он ходил. Что-то люди могли бы понять, а что-то – нет. Если он сам до конца не понимал.

Он уходил далеко – по мосту через реку, и дальше... Дорога занимала несколько часов. Никому бы в голову не пришло проделать такой путь пешком. Если не машина, то велосипед или мопед – имелись в каждой семье. А Мишка разве что зимой мог бы запрячь собак в санки. Летом же только и оставалось ему, что не жалеть своих ног.

Сначала доходил он до села – заброшенного вчистую. Пару лет назад еще жил тут один мужичок, предпочитая одиночество и тишину. Редким визитерам говорил, что отдыхает от жены и тещи. Пару раз в год Мишка навещал его, и они выпивали, сидя на крыльце и закусывая яичницей (мужик держал кур). Для обоих это был праздник души.

Теперь же мужичок куда-то делся, и Мишка проходил село не останавливаясь. Старая дорога из бетонных плит тут заканчивалась, и дальше нужно было идти по едва приметной тропе.

Мишка шел в горе, которую никто и горой-то не считал. Довольно высокий холм, напоминающий формой петушиный гребень. Тот, кто ничего об этом месте не знал – равнодушно отвел бы глаза. Нужно было быть двинутым на краеведении, чтобы докопаться до глубин, до того, чтобы узнать – в восемнадцатом веке тут скрывались то ли разбойники, то ли беглые каторжники (впрочем, одни вполне могли бы быть и другими).

Здесь имелись заброшенные землянки, вырытые когда-то ими – одни мелкие, разве что от дождя укрыться. Другие – глубокие, и даже с системой подземных ходов, ныне частично заваленных. Отыскать тут что-то ценное было невозможно – уж лазили сюда молодые да борзые с металлоискателями.

Впрочем, Мишку ценности не волновали, он был бессеребренником, и пенсию свою тратил в два дня. Не сомневаясь, что хлеб насущный ему всегда кто-нибудь даст, а то и картошкой поделится, и молока нальет.

Его как магнитом тянуло сюда то самое предчувствие, которому он не осмеливался не доверять – слишком часто оно его выручало. И вот теперь он чуял беду, большую беду. И теперь в единственной настоящей, природной пещере, что таилась внутри холма, устраивал себе убежище. Так медведь готовит себе берлогу, даже если это первая его зима, и он знать не знает о морозах.

Ход в пещеру был наклонный – только на карачках и проберешься. Но когда минуешь метров шесть-семь, открывался небольшой зал, в углу которого было мелкое подземное озерцо. Вода в нем – равно холодная и зимой и летом, а глубина – по щиколотку. Мишка думал, что озерцо это представляло всегда ценность для тех, кто тут скрывался – считай, и колодец не нужен. Самому ему натаскать сюда воды в запас было бы не по силам. Он принес фонарь с батарейками и дешевые свечи, старый матрас, лопату. А вот курева у него не получилось скопить – все уходило влет, после него и бычками нельзя было бы поживиться.

Дорога отнимала слишком много времени, поэтому Мишка уходил сюда на два-три дня, ел консервы, открывая банку перочинным ножом, спал на матрасе, поджав ноги и обхватив себя руками – холодно тут все-таки было.

Со стороны могло показаться, что он расширят зал, постепенно вынимая из одной стены камень за камнем. Когда каменюк набиралось много, Мишка выносил их наружу. Необходимости увеличивать свою подземную комнату у него не было, но Мишка чуял, что там, куда он так настойчиво пробивался – есть ход, И почему-то очень важно было открыть этот ход во что бы то ни стало.

Банка с золотыми бусинами

«Я научу тебя любви» – учительница соблазнила 16-летнего ученика. Но когда ее муж узнал правду, он сделал так, что об этом узнала вся школа и полиция. Если бы он только зал, к чему это приведет.

Евгения росла в небольшом приморском городке у дедушки с бабушкой.

Дедушка в прошлом был дипломатом. Бабушка была его женой - и только.

Дед поездил немало. Работал в Америке, потом в странах Востока. Он свободно говорил на нескольких языках, и был в курсе тех нюансов, о которых никогда не расскажут по телевизору.

Для бабушки переезд ограничивался тем, что она обживала новый дом и надевала маску традиций той страны, в которой ей теперь предстояло жить.

Только в Афганистане, как бабушка вспоминала – она даже не пыталась приспособиться. Вместе с дочкой практически не покидала маленького дворца, предоставленного их семье. Вокруг был разбит сад, в нем бил родник с ледяной водой, которая стекала в бассейн. И можно было одеваться привычно, а не уподобиться «женщинам без лиц», которые встречались на улицах. Лица скрывала паранджа.

Оставив дипломатическую службу, выйдя на пенсию, дед исполнил свою мечту – купил дом возле моря и занялся виноделием. Он закупал виноград лучших сортов, вникал во все тонкости, и вино его было по-настоящему хорошим. Оно не появлялось в свободной продаже, а поставлялось известным и богатым клиентам.

Также дед нередко организовывал застолья, принимал именитых гостей. Он словно бы теперь, когда шел последний отрезок его жизни, хотел расслабиться и попробовать все прелести «воли», после того, как держал себя в жесткой дипломатической узде.

Евгения всегда жила в этом доме, сколько себя помнила. Ее мать и отец обосновались в столице и успешно делали карьеру. Как только у них родился ребенок, старики предложили забрать девочку к себе.

Это всем показалось естественным. Евгения будет жить в курортном городке, под постоянным присмотром любящих дедушки и бабушки. Родителям не придется отвлекаться на воспитание дочери.

Конечно, потом, когда Евгения вырастет, она вернется к отцу и матери.

Такие были планы, но этого не случилось. Евгения приняла свою семью вот такой, особенной: у других детей – папа и мама, а у нее – дедушка и бабушка. И всё здесь было ей по душе. Сад, что заканчивался у самого моря, спелые абрикосы и персики, которых можно было есть, сколько душе угодно, дружный класс в школе, и прочее.

У бабушки в спальне на подоконнике стояла банка с золотистыми бусинами. Каждое утро бабушка доставала одну из них, и несколько секунд держала на ладони, о чем-то задумавшись. Потом или перекладывала бусину в другую банку, поменьше, или выбрасывала ее в окно, в сад...

Когда Евгении исполнилось семь лет, она доросла до того, чтобы спросить:

–Зачем ты это делаешь?

–Это мои дни, – просто ответила бабушка, – Когда-то эта банка была полна бусинами – до краев. И вот я беру по одной, и вспоминаю – как прожит вчерашний день. Если он прожит зря, впустую – я выбрасываю бусину. Если произошло что-то хорошее, если сделано важное, нужное, то, что запомнится – значит, бусина отправляется в другую банку.

Евгения кивнула – понятно, мол. Хотя ей казалось, что бабушка ведет себя совершенно по-детски. А бабушка сказала серьезно:

–Это, наверное, самый серьезный урок, который дает мне жизнь. Видишь? – она встряхнула вторую банку, – Тут бус совсем немного. В итоге получается, что я зря растратила столько времени, столько дней...А их осталось не так уже много. И каждый раз, когда я беру новую бусину, я напоминаю себе, как нужно ценить каждый день...Скоро в моей большой банке, которая казалась неисчерпаемой, будет видно дно....

Тогда Евгения быстро забыла об этом разговоре, а вспомнила о нем, спустя годы.

После окончания школы девушка поступила в педагогический институт, чтобы стать учителем географии. Далеких планов она не строила. Но дедушка привык все планировать на десять шагов вперед. И, видя, что у него выросла красавица внучка, сосватал ее за сына своего знакомого.

Дед придерживался старых взглядов – жених должен быть из хорошей семьи, где всех родственников можно перебрать по пальцам, и все – благополучные люди. Никаких алкоголиков, наркоманов или – упаси Господи – преступников. И чтобы все умели и любили работать – и зарабатывать. Взаимные чувства при этом отступали на второй план.

Впрочем, Евгения явно понравилась жениху, преуспевающему молодому чиновнику. Девушка вышла замуж рано, после первого курса института, и почти все девчонки ей завидовали. Жених – молодой, привлекательный, обеспеченный и ухаживает вон как галантно – каждый день заезжает за Женькой на машине, выходит, открывает перед ней дверцу... А свадьба какая получилась шикарная! О ней в местной газете писали, а в журнале «Этажи» даже были цветные фотографии. Журнал почти полностью был посвящен местной элите, печатал светскую хронику, и неудивительно, что снимкам красивой пары там отвели много места. Невеста в платье со шлейфом – Голливуд, да и только...

Берта

Берта выросла в интернате. На самом деле он просто официально назывался так, а по факту это был детский дом. На бумаге вообще все описали красиво. Корпуса в лесу, свежий воздух, дети оздоравливаются днями и ночами. Пятиразовое питание, витаминов – как выразилась однажды нянечка – «до усёру». Воспитатели с опытом, индивидуальный подход.

Предполагалось, что тут будут жить - как в санатории - ослабленные дети из неблагополучных семей (говоря чиновничьим языком). По выходным и на каникулы ребят станут забирать родственники.

Что происходило на деле. Сюда привозили сирот. Настоящих или тех, кто сироты при живых родителях. У кого-то мать умерла от туберкулеза, у кого-то предки - канули в неизвестность, у кого-то – быстро спивались, и даже перспектива лишения родительских прав не могла их остановить.

Берта своих родителей не помнила вообще. Но из разговоров меж собой воспиталок (тех самых, которые опытные, ласковые, и ко всем – с индивидуальным подходом) узнала, что мать от нее отказалась, и очень даже понятно почему.

Берта была мулаткой. Причем гены белой матери заметно спасовали перед генами африканца отца.

- Вот идешь ты с такой девчоночкой, и все тебе вслед оглядываются… у нас же это диковинка, в нашей глуши…

- И сразу видно, что нагуляла, что на самом деле – никакого мужа нет…

- Моя тетка на повышении квалификации была в Москве. Еще в восьмидесятых. Там у одной ее коллеги такой друг был. Когда уезжал – свои джинсы ей подарил. Ношеные. Но зато модные….

- Ну, сейчас-то джинсы любые купить можно, никто не будет ими расплачиваться, как ценностью какой-то…

- Значит, была любовь.

- И еще как назвала-то дочку– Берта… Берта – это что-то белое…Вот такая прямо ассоциация.

- Нашим девчонкам интернатским и так трудно замуж выйти. А с такой внешностью…

- Ну что ты на нее пылишь – Берта хорошенькая.

- Хорошенькая-то хорошенькая, но уж больно особенная. Шоколадка такая, и волосы колечками…

Почему-то этот разговор – пусть обрывками, но все же – маленькая Берта запомнила на годы.

А может – и никогда она не сможет забыть его.

И еще Берта никогда не называла место, где живет – интернатом. Своим умом она дошла до сочетания слов «детский дом», и уверилась, что никому из ребят не суждено покинуть это место пока они не вырастут и не окончат школу. Какие выходные с родителями, какие каникулы! Охрану на первом этаже для того и держали, чтобы здоровый дядька выпроваживал подвыпивших или скандальных родственников, явившихся на свидание. Детей к такой родне вообще не звали, только из окна и можно было увидеть, что к тебе пришли, но их не пустили.

Передач тоже не разрешали, за исключением конфет «Коровка» двести граммов в пакете.

- Мало ли чего они своим детЯм натащут, а те меры не знают, сожрут все под чистую, отхаживай потом их, - объясняла все та же прямолинейная нянечка.

И надо сказать – в этом не было ничего удивительного, потому что пятиразовое питание на деле оборачивалось скудными порциями водянистой каши, или слипшихся дешевых макарон с волоконцами мяса. А витамины присутствовали в виде кислых яблок из школьного сада или подгнивших бананов.

Старшеклассники порой подрабатывали, втихую от воспиталок, конечно. Кому-то в частном секторе требовалось вскопать огород или собрать урожай. Небольшие деньги, которыми расплачивались местные жители, влет уходили в ближайшем магазинчике – на шоколадки, лимонад, жвачку, а то и на сигареты (хотя курить, разумеется, строго воспрещалось). Младшим добыть деньги было негде, и они попросту совершали налеты на окрестные сады. Огурцы, помидоры, стручки гороха… а лишние куски хлеба и соль можно было прихватить в столовой. Вот тебе и пир после отбоя.

Берта не знала, что там у нее было с генами. Но кража за ней числилась только одна. Ей было тогда лет шесть – еще в первый класс не ходила. Теперь эти воспоминания были смутными – точно ныряешь на большую глубину и все вокруг видишь размытым. В чью комнату она тогда зашла вместе с воспитательницей Ниной Ивановной? Была ли это квартирка сторожа? Но там лежала игрушка – собачка. Маленькая, в ладошку поместится. Резиновая, копеечная. Белая собачка показалась Берте настолько прекрасной, что девочка не могла устоять. Тихонько, так, чтобы взрослые за разговором своим не заметили, она взяла ее, спрятала в складках платья. А потом, когда воспитательница уходила, Берта вышла с ней на улицу вместе с игрушкой.

Однако Нина Ивановна шагов через двадцать всё просекла.

- Что это у тебя? – она вывернула ручку Берты, - Откуда взяла?

Берта честно сказала – откуда. Нина Ивановна принялась ее стыдить.

- Немедленно иди и верни. И повинись. Скажи, что, мол, нечаянно…

Но почти сразу Нина Ивановна сообразила, что девочка еще слишком мала.

- Давай мне, я отдам, и извинюсь за тебя. Ах, какой стыд, какой стыд…

И всю дорогу до палаты, где жили младшие девочки, Нина Ивановна выговаривала Берте, как плохо она поступила, говорила, что впредь так нельзя делать, иначе посадят в тюрьму.

И Берта больше никогда ничего не крала. Даже падалицу – сливы и яблоки, что лежали на тротуаре – не поднимала. Голод она заглушала книгами. Охочих до чтения среди интернатских было мало, и Берта на этом фоне выделялась. Шкаф с книгами стоял в приемной, там, где сидела секретарша директора, и девочке уже разрешали самой туда заходить и переменять прочитанную книгу на свежую.

Но по вечерам, а иногда даже ночью, накрывшись с головой тоненьким байковым одеялом, Берта все же не могла заглушить чувство голода и мечтала. Когда-нибудь, у нее будет свой дом. Она сядет прямо на пол, на мягкий ковер, и будет пить из большой чашки теплое молоко.

Почему-то именно теплое молоко стало для Берты символом дома. В интернате давали нередко на полдник – стакан кипяченого, остывшего, с чуть заметной мерзкой пенкой. У него и вкуса молока-то не было…

Своя комната. Пусть самая маленькая, но, чтобы можно закрыть за собой дверь. В интернате даже в уборной не имелось отдельных кабинок. Остаться наедине с собой, получить подобие уединения удавалось лишь натянув на голову одеяло, или отвернувшись к стене. Но все равно чужие голоса отвлекали, заставляли жить тем, о чем говорили девчонки. Разве что проснуться глубокой ночью, когда все уже наконец-то спят, и твои собеседники – лишь луна да тополь за окном, да ветерок, что с легким скрипом двигает туда-сюда форточку в старом окне.

В зеркале

В салоне красоты смеялись над нищенкой, которая слезно просила работу. А когда в зал вошла хозяйка заведения, девушка замерла.

Оно всегда было закрыто кисеей, это зеркало, точно в доме покойник. Если подойти совсем близко, под легкой тонкой тканью можно было различить свое отражение – в общих чертах. Но когда трижды год, кисею снимали, чтобы выстирать – перед Новым годом, Пасхой, и в первый день осени – женщина, которая это делала, старалась отвернуться или опустить глаза, чтобы невзначай не взглянуть в зеркало.

Незадолго до смерти бабушки, Анна получила от нее письмо: «Приезжай. Дом теперь твой. Помни про…». И дальше шел рисунок – такая знакомая рама и, конечно, оно, зеркало, что б его…

До этого Анна приезжать не собиралась, как сделала в свое время ее мать. Она первая сбежала из старого дома навсегда, нарушив традицию – когда умирает старшая в роду – следующая занимает ее место. Слова «дом» и «род» в их семье всегда были синонимами.

Тот самый дом был построен прадедом в какой-то энной степени. То есть сколько раз должно было повторяться это «прапрапра» уже никто не помнил. Важно лишь то, что дом появился на свет в восемнадцатом веке. И если прежде он стоял в большом селе, на холме, у реки, то со временем и река обмелела – выше построили плотину, и до воды теперь приходилось спускаться, идти далеко. И села не стало, к дому вплотную подполз город, и уже облизывался на старое здание, уже подсылал людей, готовых его купить за бесценок, а потом снести.

И не будь таким стальным характер у бабушки… Словом всем, кто раскатывал губу, пришлось признать – да, памятник культуры, и сам дом, и сад вокруг него – с арками, беседками, гротами и фонтанами – тоже. Ну что ж, хозяйка ведь – старуха! Так что надо лишь подождать, подождать…

Бабушка знала, что завещать свое имение дочери – нельзя. Ту корежило от одного воспоминания о доме – с его традициями, тишиной и теми вещицами, от которых мурашки шли по коже, она отсюда бежала, как говорится, намазав салом пятки.

В итоге бабушка вызвала Анну, и та приехала. Она не собиралась покидать Париж, не хотела вообще возвращаться в Россию, но все совпало. Измена мужа, долгий тягостный развод, жизнь, рассыпавшаяся на осколки… И Анна собрала вещи.

Она знала, на что идет – дом требовал отречения от всего остального. Служение ему становилось основным смыслом жизни. Так что по сути, в том состоянии, в какой она находилась, у нее было два варианта – наложить на себя руки, или растянуть этот процесс во времени, позволить сделать это дому.

Анна выбрала второе. Но теперь, двадцать лет спустя, она знала, то служение ее заканчивается, потому что детей у нее нет, и вместе с нею будет кончено всё. Те, кто придут сюда потом, может быть, захотят сделать из дома гостиницу или музей, очарованные его стариной, флюгерами на башенках, витражами, резными дверями, и черными каменными плитами. Но дом этого не позволит. И когда новые владельцы поймут это – пережив тридцать три несчастья – они просто снесут тут все, до последней скамьи.

И будет вместо дома – пустырь, своего рода – чистая страница. Хотя дальше Анна сомневалась. Может быть, сила дома – не в нем самом, а в том месте, на котором он стоит? И что бы тут ни возвели взамен…

А потом Анна увидела сон и поняла – отчаиваться рано. Та, что ей нужна, скоро придет… Только сон был какой-то странный. Анна никому не должна была говорить о новой хозяйке дома. Но даже если и так – не было уверенности, что жизнь будет спокойной, как и прежде.

Дом что-то предчувствовал. Пока еще смутно.

*

В ту осень мама решила, что они будут зимовать на даче. Мама обожала дачу и места вокруг нее. Вообще это было блатное место. Полуостров у самой плотины, который раньше, до ее возведения, и вовсе был настоящим островом. По одну сторону- шлюзы: теплоходы, баржи, яхты… По другую – раскинулась река, а за нею горы.

Маме когда-то повезло, она по случаю, дешево купила участок земли и ветхий домик у женщины, которая спешно уезжала, и ей надо было оформить все одним днем. С тех пор – с ранней весны и до поздней осени – мама трудилась тут упоенно. Каждый свободный – и даже не совсем свободный рубль – шел в дело. Зато теперь тут был и двухэтажный домик, и цветы радовали душу аж до самого снега.

В ноябре мама всегда с сожалением прощалась с дачей, как с живым человеком. Обходя дом, гладила стены, похлопывала по двери, точно по родному плечу, и обещала, что в апреле, непременно, будет новая встреча.

А на этот раз она сказала:

- Знаешь, Машка, что я собираюсь сделать? Устроить нам с тобой тут зимовку.

В принципе идея была не такой уж безумной. Для работы маме был нужен только интернет. В домике была отличная печка и несколько электрических «козликов» - так что никто не замерзнет. Единственный нюанс – почти все дачники разъезжались, и магазинчик, что у них тут работал, закрывался до следующего теплого сезона.