В одном старом доме...

В одном старом доме...

В одном старом доме…

В одном старом доме, где в комнатах доживали свой век обломки городских часов, корабельная мачта и беззвучный орган…
В одном старом доме, где воздух был соткан из эха забытых песен…
В одном старом доме, где ветви деревьев пробили окна и тянулись к потолку…
В одном старом доме нашли приют две сиротки.

Голодные и продрогшие, они целыми днями ютились в углу и глядели на стрелку башенных часов. Она примерзла к циферблату, и время остановилось. Наверное, поэтому сиротки совсем не росли.

— Кажется, сегодня ночью я замерзну и умру, — прошептала Сестрёнка и стерла иней с губ. Этим вечером, прежде чем уснуть, сиротки попрощались.

А ночью, под самым первым камнем, который был заложен в фундамент дома — ещё тогда, давным-давно… Под таким крепким, что он один мог бы удержать на себе и дом, и башенные часы, и корабль, и орган… Под ним проснулась старая Многоножка. Ох! Как же затекли во сне её ножки! Как же давно они не качали детей! И как же она раздобрела!

Многоножка выглянула из своего укрытия и вдруг увидала в темноте сироток. Они лежали, будто мёртвые, укрывшись изорванным парусом и разинув голодные рты. Со всех ног старая Многоножка устремилась к ним, обернула их тучным телом и принялась отогревать ледяные косточки. «Какие же вы тощенькие!» — ахнула она, оторвала две ножки и вложила их в разинутые рты.

Едва первый луч солнца прижёг ей горячие бока, она тотчас ослабила хватку и скрылась в таких тёмных закутках старинного дома, о которых незачем кому-то знать. Сиротки проснулись и глянули друг на друга.
— Губы у тебя красные! — воскликнула Сестрёнка.
— А у тебя щёки! — прошептал Братик.

Они подбежали к органу и прижались спинами к трубам.
— Гляди, как ты вытянулся за ночь! Вчера ты был, как та маленькая труба, а сегодня — как эта, длинная!

Раздался стук. Дети обернулись и увидели, как стрелка башенных часов вздрогнула и шагнула на целую минуту вперёд.

До самого вечера сиротки глядели на часы и считали минуты, боясь, как бы время снова не остановилось. Наконец их сморил сон.

И снова старая Многоножка поспешила к ним из темноты, снова окутала их теплом и вложила по ножке в разинутые рты, а потом — ещё по одной. И снова наступило утро. И так было снова и снова. Много-много ночей…

Только теперь сиротки целыми днями без умолку болтали, находя всё новые отличия:
— Какой ты стал упитанный!
— А какие тёплые у тебя руки!
Они то и дело подбегали к органу, примеряясь ко всё более высоким трубам. И в конце концов, не по плечу им осталась только одна — самая высокая, самая гулкая, та, что пробила крышу старинного дома.

— Это всё башенные часы! — радовался Братик. — Они запустили время, и теперь мы растём день ото дня!

А Сестрёнка даже сочинила во славу часов целую песню.

Эхо этой песни бродило по комнатам и добралось до самых тёмных закутков. И тогда злоба переполнила Многоножку. «Отчего, — сетовала она, — сиротки думают, что им помогают бездушные часы? Отчего я стыжусь своего вида и не показываюсь им? Завтра они вырастут так, что дом станет для них мал. Они покинут меня навсегда — так и не узнав, что это я спасла им жизни! Всё! Решено! Больше не стану их согревать! Не стану их кормить!».

Но вот снова пришла ночь — и Многоножка снова крепко обнимала своих деток и снова налюбоваться не могла. А ближе к утру вложила две последние ножки в приоткрытые рты. И зубы детей сами сомкнулись на них.

Утром тучное тело Многоножки обжёг солнечный луч. Но она неподвижно лежала — ведь ни одной ножки у неё не осталось. Вот проснулись сиротки, сладко потянулись и уже хотели бежать к органу, как вдруг…
Ох! Как завопила Сестрёнка! Так, что башенные часы принялись бить, бить, бить на весь дом: бом-бом! Бом-бом!

Тут уж и Братик увидал Многоножку. Вскочил на длинные сильные ноги. Бом-бом! Бом-бом!
— Спаси! Спаси! — кричала Сестрёнка.

И тогда Братик схватил башенные часы, перевернул их шпилем вниз и вонзил в тучное тело Многоножки.

Тик-так… Тик-так… Тик-так… Сиротки склонились над телом Многоножки и удивлённо разглядывали его.

Они хотели разогнуть спины, но оказалось, что потолок стал для них слишком низок. Сиротки прошли через все комнаты, нагнув головы — будто кланялись или стыдились, — распахнули дверь и вдохнули свежий воздух.

Время до сих пор идёт. Ветви деревьев опутывают потолок и, оторвав дом от земли, и возносят его к самым звёздам. Выше и выше. Каждый день.