В плену навсегда

Глава 1

В церкви пахло ладаном, воском и притворством. Не свадьба, а стратегические переговоры под сводами из позолоты и фресок. Я стояла перед алтарем в платье, которое стоило больше, чем годовой доход среднего человека, и чувствовала, как кружево впивается в кожу. Не украшение, а доспехи. Холодные.

Рядом дышал Громов. Дышал ровно, спокойно, как человек, который уже поставил галочку в главном пункте плана. Его плечо почти касалось моего. Между нашими телами оставался сантиметр воздуха, который гудел от напряжения, как натянутая струна.

Священник говорил что-то вечное и благостное. Слова растекались медом, но до нас не долетали. Я смотрела на икону Спасителя и думала о том, какой точный удар нужно нанести, чтобы сломать ключицу. Теоретически. Меня этому учили, хоть и не в контексте брака.

«И не клянись твоей головой…»

Я подняла глаза и встретила его взгляд. Он смотрел на меня не как на невесту. Он смотрел как на территорию, которую наконец-то отметил на карте флажком. В его серых, цвета зимнего неба глазах читалось холодное удовлетворение. Мой желудок сжался в комок. Не от страха. От адреналина. Игра начиналась по его сценарию, и это бесило сильнее всего.

— Обручальные кольца, — голос отца Максима прозвучал как щелчок камеры.

Мне протянули тонкий ободок из платины. Он был легким и невыразительным. Я взяла его пальцами, которые не дрожали, и повернулась к нему.

Он уже держал мое кольцо. Его рука — крупная, с четкими суставами и шрамом через костяшку указательного пальца (мой «подарок» на втором году войны) . Он взял мою левую руку. Его пальцы обхватили мою кисть легко, но я почувствовала силу в этом жесте. Силой было не сжатие, а само обладание. Он скользнул кольцом по моему пальцу до упора. Металл был холодным, как его улыбка.

Мой черед. Я подняла его руку. Тяжелую, теплую, живую. Вид этих пальцев, этих вен, этой знакомой до мелочей кожи вызывал волну тошнотворного узнавания. Я надела кольцо. Оно село идеально. Как петля.

— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает, — произнес священник, и в зале повисла тишина, густая и неловкая.

Наши семьи сидели в первых рядах. Его отец, седой утес в костюме от Brioni, с лицом, высеченным из гранита. Моя мать, похожая на изящную ледяную скульптуру, в углах ее губ застыла вечная гримаса легкого отвращения. Они не улыбались. Они заключали сделку. Мы были живым актом примирения, подписанным нашей кровью, которую еще предстояло пролить.

— Можешь поцеловать свою невесту, — сказал батюшка, и в его голосе впервые прозвучала человеческая нота — что-то между одобрением и жалостью.

Максимилиан повернулся ко мне. Весь зал замер, выжидая сладкой картины. Он медленно наклонился. Его тень упала на меня. Я не отводила взгляда. Его губы коснулись моих. Сухие, твердые. Никакой нежности. Это был поцелуй-печать. Поцелуй-клеймо. Он длился ровно три секунды. Ровно столько, сколько нужно для фото. Я не ответила. Не закрыла глаза. Дышала через нос, вдыхая его запах — дорогой парфюм, древесина и под ним, глубже, едва уловимая, но знакомая нота чистого, неразбавленного мужского напряжения.

Он отошел. На его лице не было ничего. Пустота. Но уголок глаза дернулся — микроскопический тик, который знала только я. Признак того, что и для него это пытка. Слабое, крошечное удовлетворение кольнуло меня под ребра.

Банкет проходил в родовом особняке Громовых. Четыре часа светской пытки. Тосты, которые звучали как угрозы. Улыбки, похожие на оскалы. Его друзья, здоровенные идиоты с взглядами охотничьих псов, пили коньяк и отпускали шутки, от которых у меня стыла кровь. Мои подруги, хрупкие и ядовитые бабочки, щебетали о дизайнерах и смотрели на Макса так, будто он был экзотическим хищником, которого я осмелилась приручить.

Он был идеальным хозяином. Рука на моей талии, как тиски, обшитые бархатом. Наклон головы, когда я говорила. Игра в счастливую пару была отточена до автоматизма. Мы были актерами в пьесе, где каждый зритель знал, что за кулисами — кровь и грязь.

— Выпьем за то, чтобы в вашем доме всегда был полный кувшин! — орал его кум, разливая шампанское.
«Полный кувшин чего? — думала я. — Яда?»

Я улыбалась. Мои скулы ныли. Я пила вино, но оно не грело, лишь обостряло ощущение ловушки. Сквозь толпу я поймала взгляд его младшего брата, Дмитрия. Он был единственным, кто не улыбался. Его глаза, такие же серые, но без ледяной корки, смотрели на меня с непроницаемой, почти печальной серьезностью. Он слегка кивнул и отвернулся.

— Устала? — голос Максима прозвучал прямо у моего уха, низкий, интимный, для посторонних. Только я слышала в нем сталь.
— Еще нет, — ответила я, поворачивая к нему лицо с сияющей улыбкой. — Я только разогреваюсь.
— Рад это слышать, — он провел большим пальцем по моей пояснице, и по спине побежали мурашки отвращения. Или чего-то еще. Черт возьми.

Когда последние гости, наконец, покинули особняк, а наши родители разъехались по своим крыльям, в главном зале воцарилась гробовая тишина. Мы остались одни. Звук наших шагов по паркету эхом отдавался под высокими потолками.

Он снял смокинг, бросил его на спинку стула эпохи рококо. Под ним была белая рубашка, уже расстегнутая на две пуговицы. Он подошел к бару, налил в два бокала виски, не разбавляя.
— За нас, — сказал он, протягивая один мне.

Я взяла бокал. Пальцы соприкоснулись. Искра.
— За вечную войну, — добавила я и сделала большой глоток. Огонь растекся по горлу, разум прояснился.
— Точнее, за вечное перемирие, — поправил он, не отрывая от меня глаз.
— Какое лицемерие, Максим. Перемирие — это когда обе стороны складывают оружие. Ты что, сложил?
Он поставил бокал, медленно подошел ко мне. Стоял так близко, что я видела тени от ресниц на его скулах, мельчайшую ранку от бритья на линии челюсти.
— Я его просто сменил, — прошептал он. — Теперь мое оружие — закон. И кольцо на твоем пальце. И дверь, которая заперта для всех, кроме меня.

Он взял меня за подбородок, не сильно, но так, чтобы я не могла отвернуться.
— А твое оружие? — спросил он, и его взгляд скользнул вниз, по моему телу. — Оно все еще при тебе? Или ты сдалась?