В постели с врагом

0.

Новые книги были полны секса и смерти – тем, вероятно, единственно достойных писателя.

Энтони Бёрджесс «Вожделеющее семя»

Я помню не зря пятый день ноября
И заговор пороховой…

Мне не устраивают показательную казнь на главной площади города, боже упаси.

Если люди увидят мою смерть, они поймут, что я — а вместе со мной и всё, что я олицетворяю — существовала. Им это ни к чему. Система аккуратно подчищает места, где дала сбой. Я — ошибка в программе, глас недовольства и свободомыслия, и они не собираются превращать мои последние слова в завещание. Но им нужно знать, кто ещё встал со мной на этот путь.

Потому с момента, как всё случилось, — вернее, не случилось — я томлюсь в каких-то застенках, ожидая начала допроса. Часы мои сочтены, только остаётся невыясненным, каким будет конец.

Что же… Я хотя бы пыталась. Я горжусь тем, что дерзнула. У меня был один шанс, одна попытка — и не столь важно, была ли она удачной, зато я не устрашилась того, что собиралась сделать.

Возможно, затея заведомо была обречена на провал, но я никогда не забуду, как стояла на техническом этаже среди мерно гудящих вентиляционных труб, а палец на спусковом крючке был скользким от пота. Я видела его: чёрный китель, ордена и погоны, сапоги, начищенные до блеска, самодовольную наглую рожу. Бог, снизошедший к простым смертным, чтобы одарить их благостью своего присутствия.

Ах, какая отрада для глаз: воочию лицезреть нашего бессменного Лидера!

Пуля просвистела в миллиметре от его затылка.

Какой-то миллиметр — и всё было бы кончено.

И я не сидела бы здесь — на холодном полу, в помещении без окон, вновь и вновь прокручивая в голове это мгновение. Остаётся только верить, что следующий или следующая окажется куда удачливее меня, что случай иначе решит их судьбу.

Я не встаю, когда воют ржавые петли двери, возвещая о том, что пришло время платить по счетам, даже не отрываю лба от колен. Меня вздёргивают за плечи и придают вертикальное положение. Всё-таки оторвав глаза от пола, я смотрю в матовый визор шлема солдата, гадая, как выглядит этот человек без него. Есть ли у него лицо? Улыбается ли он? Улыбается ли, приходя домой и целуя жену, накрывшую стол для супруга, уставшего от выполнения своих зверских обязанностей? Важных обязанностей. О чём они говорят за столом?

Представляю, что он скажет этим вечером:

«Привет, дорогая, сегодня мы вздёрнули ещё одну сопротивленческую крысу. Кстати, что у нас на ужин?»

Наверное, как-то так.

Однако пока никто не торопится меня «вздёргивать», меня волокут в другое мрачное помещение, и промедление тянет и без того напряжённые нервы. Догадываюсь, что будет дальше, — допрос и бессмысленное насилие, ведь я всё равно не сдам им своих товарищей. Пусть мучают меня, сколько угодно. Я — не последняя искра.

Хотя им удаётся меня удивить:

В допросной я вижу его.

Вот так честь!

Он стоит, заложив руки за спину, щеголяя армейской выправкой, столь идеальной, будто вместо костей и мышц в его теле стальной каркас. Чёрный китель с серебряной фурнитурой выглядит безупречно — ни одна пылинка не посмеет пристать к этой ткани, дабы не навлечь на себя его гнев. Но стоит ему повернуть ко мне профиль, я примечаю парочку седых прядей на висках и морщинки в уголках глаз, обличающие, что он всё-таки человек, как бы ни пытался заверить окружающих в своём богоподобии. Значит, и он стареет. Значит, и он когда-то умрёт.

Жаль, что я этого уже не застану.

Он делает знак солдатам, чтобы оставили нас. Он меня не боится, а жаль. Он не расценивает меня как угрозу. Меня убьют прежде, чем я успею закинуть цепь наручников ему на шею, но почему не попробовать?

Потому что это просто смешно.

— Ты можешь сэкономить нам обоим время и сразу всё рассказать, — говорит он низким вкрадчивым голосом. В этом голосе сквозит сила. Не знай я, кто предо мной, только по голосу поняла бы, что он — очень важный человек, обладающий властью и могуществом.

— И не подумаю, — отвечаю я, храбро вскинув голову.

— Чего и следовало ожидать… — будто задумчиво роняет он, — от такой, как ты.

— От такой, как я, — повторяю я нараспев.

— Кто тебе помогал?

— Кто мне помогал? — передразниваю я. — Никто не помогал. Я всё сделала сама.

Это, конечно, полная чушь, и нам обоим это прекрасно известно. Меня больше интригует, с чего вдруг сам Лидер снизошёл до презренной заговорщицы? Неужели у него нет других дел? Или он так измаялся в своём роскошном дворце, что лично допросить девицу, приговорённую к казни, — единственное доступное ему развлечение?

Как бы там ни было, я не намерена его развлекать.

— Винтовка, из которой ты стреляла, заводская, а не самопальная, — со знанием дела произносит он, — но ты закреплена за цехом автомехаников и не имеешь доступа к оружию. Получается, кто-то обеспечил тебя списанным экземпляром. Кто? Мы всё равно выйдем на этого человека.

— Я украла её, — заверяю я. — Проникла на склад и…

— Неправильный ответ, — в голосе Лидера прорезаются стальные нотки, из чего я делаю вывод, что мне удалось вывести его из равновесия.

— Всё именно так и было, — говорю я.

— Сегодня ты умрёшь, — припечатывает он. — Но существует и другой вариант: ты назовёшь пару имён, и, быть может, я поспособствую тому, чтобы смягчить приговор.

— Смягчить приговор… — повторяю я. — Что это подразумевает? Пожизненный срок или работу в угольных шахтах? Здорово, конечно, но, спасибо, не стоит. Мне всё равно нечего рассказать. Я действовала одна…

Отчасти это всё-таки правда. Пабло помог мне раздобыть винтовку, сразу обозначив, что на этом его участие «в деле» заканчивается. В отличие от меня, он не планировал подставлять голову под удар. Возможно, в ином случае всё закончилось бы иначе. Пабло, как и все граждане нашего прекрасного Отечества, проходил военную подготовку и был обучен стрельбе. Я — нет. С винтовкой в комплекте шёл только один патрон. Потренируйся я заранее — не промазала бы.

1.1.

Всё начинается с того, что меня отрывают от работы в цеху, чтобы отвести к бригадиру. Это крупный мужик с красной физиономией и обильно потеющей плешивой головой. Потеет не только голова, но и вся его тучная туша. В его коморке воняет так, что накатывает тошнота. Я автоматически прикрываю рот и нос ладонью, плевав на любые приличия.

Мне не хочется попрощаться с утренним пайком.

На столе перед бригадиром лежит моё личное дело, а поверх него какая-то бумажка с вензелями и закорючками. Я пытаюсь рассмотреть, что там написано, но не умею читать вверх тормашками. Пресекая этот порыв, бригадир стискивает лист в неуклюжих коротких пальцах.

— Мои поздравления, — провозглашает он, — твою заявку одобрили.

— Не может быть, — рассеянно говорю я.

Он суёт бумажку в личное дело, складывает руки на столе и испытующе взирает на меня. Его взгляд такой навязчивый, что я, кажется, могу почувствовать его в местах, где он касается моей кожи. Бригадир обшаривает меня от макушки до пояса — нижняя часть тела, к счастью, скрыта столом. Сейчас он, не иначе, пытается на глаз определить размер моей груди и представить, как она выглядит под серым рабочим комбинезоном, плотная ткань которого оставляет обширный простор для фантазии.

— Нда… — заключает бригадир, как следует меня изучив, — и почему только тебя выбрали, вроде как, ничего примечательного.

— Ну, спасибо, — бормочу я без тени благодарности, хоть и сама не знаю, почему.

— Наверное, глаза, — вслух размышляет он. — Всё дело в них.

— Да, наверное, — соглашаюсь я.

Мне прекрасно известно, что значится в моём личном деле: Миранда Гомес, двадцать один год, семьи нет, родных нет, профессия — механик, прикреплена к цеху сборки деталей на одном из бесчисленных огромных заводов, что производят машины. Машины для военной машины. В сухом остатке — я и сама винтик в гигантском, хорошо отлаженном механизме, слишком крошечный, чтобы оценить масштаб всего этого в перспективе.

Так что я понимаю недоумение бригадира из-за перспектив, с какой-то стати внезапно открывшихся незначительной мне.

Впрочем, перечисляя свои базовые характеристики, я не упомянула о главном: я — женщина. А всякая женщина в нашем Отечестве имеет право принять участие в лотерее, чтобы послужить общему делу не только духом, но и телом.

— Что же… — заключает бригадир и встаёт, протягивая мне липкую от пота ладошку, — удачи, товарищ Гомес. Можешь идти собирать вещи.

Превозмогая свою брезгливость, я пожимаю его руку.

— Спасибо, — говорю я.

И иду собирать вещи, которых, в сущности, толком и нет. Они всё равно не понадобятся мне там, куда я направляюсь.

***

Автомобиль, блестящий, как огромный лакричный леденец, доставляет меня во двор внушительного здания с белыми колонами. Лестница устлана алым ковром, а возле дверей стоят две кадки с настоящими цветами. Я таращусь на всю эту роскошь, словно деревенская дурочка.

Слуга в костюме, поджидавший возле дверей, берёт мою лёгкую пустую сумку. Я следую за ним, продолжая озираться по сторонам: вокруг столько позолоты, что рябит в глазах. Комната, куда меня приводят, оказывается немного скромнее, но всё равно отличается от той, где я жила прежде, и выглядит, как спальня настоящей принцессы из сказки.

Размеры кровати под балдахином впечатляют воображение. На ней запросто могла бы разместиться вся наша бригада по сборке того непонятного дерьма, что мы собирали.

Ух!

— У вас полчаса, чтобы принять душ и привести себя в порядок, — инструктирует меня слуга. — После я приду за вами, чтобы отвести к остальным.

Остальные?

Я не совсем понимаю, как тут всё устроено, и недоумённо моргаю. Слуга не спешит пуститься в подробные объяснения. Должно быть, он всё расскажет потом.

Я послушно принимаю душ, восхищаясь красотой ванны со львиными лапами и обилием зеркал в золотых рамах, в которых моё бледное тело выглядит маленьким и ничтожным, словно дождевой червь. Я надеваю белую блузку, синюю юбку и туфли на низком каблуке, предназначенные для «особых случаев», таких как партийные праздники и дни рождения кого-то из верхушки. С наибольшим размахом всегда отмечался день рождения Лидера. В честь него нам давали выходной и двойной паёк.

Слуга удостаивает мои «старания» кислой мины. Пожалуй, в своих неказистых вещах я сама похожа на горничную, или как там называются эти женщины, что работают в богатых домах.

— Вам нужно переодеться, — говорит он, — и распустить волосы.

— Переодеться? — уточняю я. — Но…

— Платье в шкафу, — подсказывает слуга, глядя на меня, как на умственно отсталую. Я тушуюсь, не догадавшись заглянуть в шкаф.

Он терпеливо ждёт, пока я переоденусь в голубое шёлковое нечто с глубоким декольте и вышивкой. Я ненадолго подвисаю, трогая бисерные завитки цветочного узора. Наверное, это самое красивое платье из всех, что я когда-либо видела, но я думаю о тех руках, что создали этот шедевр. Без сомнения, это — ручная работа.

— Волосы, — ворчливо напоминает слуга.

Я разматываю пучок, и он удовлетворённо кивает.

Мы идём в просторную залу, где по кругу расставлены диваны, обтянутые синим бархатом. На диванах сидят девушки, примерно моего возраста, выряженные в платья, подобные моему, но других цветов. Я сажусь на пустое место рядом с девушкой в оранжевом. У неё карие, чуть раскосые глаза и чёрные волосы.

— Я — Люсия, — шёпотом говорит она. — Люсия Санчес, завод оптики.

— Миранда, — откликаюсь я. — Миранда Гомес, машинный завод. Что за оптику вы производили?

— Да кто нам скажет, — оранжевая Люсия улыбается. — Это не нашего ума дело.

— Верно, — соглашаюсь я. Я бы тоже не смогла ответить, попроси она рассказать о машинах.

Мне всё равно любопытно, и подмывает засыпать новую знакомую сотней вопросов. Что это за место? Чего от нас ждут? Почему она вообще на это решилась? Мне всё понятно с собой, но она…

1.2.

Место, где мы находимся, носит поэтичное название «Дом мотыльков», и всё в нём подчинено своим внутренним законам и правилам. Как и на заводе, мы живём по расписанию, впрочем, отличному от распорядка дня простых трудяг.

Нас поднимают с роскошных перин ранним утром, чтобы сопроводить в спортивный зал. Сначала разминка, потом упражнения на выносливость и бассейн. Всё это необходимо для того, чтобы сделать наши фигуры точёными, а тела гибкими и сильными. Мы почти что солдаты — солдаты фронта любовной войны, о чём здесь говорят без смущения.

После завтрак, как и все приёмы пищи, состоящий исключительно из полезных продуктов. Рацион сбалансирован и рассчитан персонально для каждой из нас. Лишняя сотня граммов — и ты не пройдёшь финальный отбор. За завтраком следуют уроки, общие для всех, — этикет, история и ораторское мастерство, а вот послеобеденное время отведено «факультативным» дисциплинам.

Люсия, с которой мы более-менее подружились, осваивает игру на фортепиано, а я выбрала себе восточные танцы. Не сказать что мне нравится соблазнительно крутить задом, но эти занятия предполагают исполнение номеров с веерами или саблей.

Конечно, саблю мне пока не дают.

В свободный час перед отбоем я выхожу в сад и практикуюсь со шваброй, стащенной из чулана. Её форма не совсем то, что нужно, но за неимением альтернативы годится.

Люсия выходит со мной — посмотреть и подышать свежим воздухом. В саду много настоящих цветов — и каждая из нас, не встречавшаяся с ними прежде, не может упустить возможности поглазеть на них, понюхать и потрогать.

Есть здесь и маленький фонтанчик с чистой синей водой. У него обычно толкаются другие девушки, но у нас с ними не сложилось приятельских отношений. Даже если отбросить в сторону то, что все мы — конкурентки, никто, кроме Люсии, не способен выносить мой специфический нрав. Вести себя тише я стараюсь лишь на уроках, и уж точно не собираюсь притворяться, когда в том нет нужды.

Древко швабры врезается в розовый куст, и Люсия стонет, изображая жалобный вздох невинно пострадавших цветов.

— Тебе стоит быть аккуратнее, — говорит она и принимается собирать осыпавшиеся лепестки в ладошку. — А то так нечаянно и Лидера зашибёшь…

Я проглатываю неуместный комментарий о том, что ничего не имею против. Глядя правде в глаза, именно это и является моей целью — прикончить ублюдка. Но как бы мне ни было приятно общество Люсии, я не могу ей доверять.

Я никому не могу доверять.

— Химена сказала, что некоторые мужчины любят, когда их бьют, — заявляю я.

Химена ведёт у нас особенный курс, касающийся всего, что связано с сексом.

Большинство девушек на нём умирает со стыда, заливается краской и силится сползти под парту, но меня трудно смутить. Я слушаю с любопытством. Раньше нам говорили, что секса вообще не существует. Никто из нас не знает своих родителей, но откуда-то же мы появились? Значит, какие-то граждане всё-таки совершили возвратно-поступательные движения, чтобы сделать новых граждан нашего Отечества.

Быть может, если есть завод по производству машин, то существует и завод по производству людей, где вместо масла текут реки спермы и так воняет потом, что не продохнуть?

Не уверена, что хотела бы получить подтверждение этой теории.

— Ну… вряд ли Лидер такой, — после долгой паузы говорит Люсия. — Из тех мужчин.

— Почему нет? — откликаюсь я. — Допустим, он весь такой тёмный властелин, но и сам не прочь, чтобы над ним…

Я умолкаю, пытаясь припомнить слово, использованное Химена во время лекции.

— Доминировали, — подсказывает Люсия. — Нет. Наверное, нет.

— А зачем тогда нам об этом рассказывать? — резонно замечаю я, вновь занося швабру над головой.

Древко со свистом режет воздух, а из моего пучка выбиваются белые пряди. Волосы до сих пор пахнут странно и стали жёсткими на ощупь. Химена утешила меня тем, что это пройдёт, нужно только втирать в них специальные масла и смеси.

А ещё она добавила с плотоядной улыбкой, что мне надо хорошо постараться, ибо никому не захочется накручивать на кулак какую-то паклю.

Миленько.

— Просто так, — пытается увильнуть Люсия, и её щёки заливает очаровательный румянец. Она спешит перевести тему: — Как ты думаешь, какой он?

— Кто? — уточняю я, хотя прекрасно знаю ответ.

Мои упражнения с палкой привлекают внимание девиц, что отдыхают у фонтана, хотя не стоит исключать, что они просто подслушивали наш разговор и заинтересовались. Я подмечаю, что их болтовня стихла, а взгляды прикованы к швабре в моих руках.

— Лидер, — понизив голос, говорит Люсия.

— Понятия не имею, — откликаюсь я, но всё-таки спрашиваю: — А ты?

— Ну… красивый точно, — смущённо говорит она. — Он как-то приезжал к нам на завод, я видела его издалека… И молодой. Но что он за человек?

— Почему ты подала заявление? — вырывается у меня. Мне не нравится предположение, зародившееся от её слов.

Уж не влюбилась ли она в этого подонка с первого взгляда?

Люсия закусывает губу.

— Моя сестра поступила сюда, — с запинкой отвечает она. — Назад она не вернулась, так что, скорее всего, прошла дальше. Я хочу её увидеть.

— У тебя есть сестра? — изумляюсь я, проигнорировав остальное, не менее впечатляющее. — И родители?

— Родителей нет, но мы всегда были вдвоём, — говорит Люсия, — пока она не захотела попасть в гарем.

— А что станет с теми, кто не пройдёт конкурс? — принимаюсь я размышлять вслух.

На моей памяти никто не возвращался обратно на завод, по крайней мере, я никогда не слышала от кого-либо упоминаний о «Доме мотыльков». Наша жизнь была скучной и однообразной, несомненно, девушка, побывавшая здесь, стала бы настоящей сенсацией со своими историями о неудачной попытке пройти отбор. Коллеги замучили бы её просьбами пересказывать всё это снова и снова.

— Люсия, — зову я.

— Я не знаю, Миранда, — откликается она и быстро уходит.

2.1.

Будильником нам служит благозвучная мелодия: словно кто-то перебирает струны арфы.

И знаете, что самое удивительное?

Я никогда в своей грёбаной жизни в глаза не видела арфу, но откуда-то знаю, что она звучит именно так. Это касается не только архаичного музыкального инструмента, но и массы других вещей, что кажутся очевидными на первый взгляд, но при детальном рассмотрении наводят на подозрения. Я знаю много того, чего просто не могу знать, также и с остальными. У Люсии была сестра Альба – это неоспоримая истина, которая не вызывает сомнений у моей новой подруги, но она не способна объяснить, почему считала ту девушку с той же фамилией своей сестрой, если у них не было ни семьи, ни общих детских воспоминаний.

Конечно, ведь в нашем Отечестве нет детей.

(Но я имею представление о том, что мы не рождаемся на свет двадцатилетними тружениками на заводе.

Опять же с чего я это взяла, если мне никто такого не говорил?).

Из-за всех этих странностей я вношу кое-какие корректировки в свой блестящий план: прежде чем я убью Лидера, я выпытаю у него, как всё это устроено, ибо, судя по всему, больше никто не способен распутать клубок лжи, окутывающий нас со всех сторон. Другим девушкам ничего не известно. Химене ничего не известно. Слуги… и вовсе отказываются со мной разговаривать.

Я просыпаюсь до сигнала к побудке и спешу в сад, чтобы перехватить работающих там людей. Даже не для того, чтобы пытать их вопросами, на которые у них вряд ли есть ответ, а чтобы понаблюдать. Я думаю, что это лучшая в мире профессия – возиться с цветами, что топят «Дом мотыльков» в чудесном благоухании. В городе не было ни цветов, ни деревьев, ни каких-либо растений вообще. Только асфальт и серые коробки зданий различного назначения – заводов, складов и общежитий при них.

Короче, мне всё это в диковинку.

Но люди, что ухаживают за садом, сразу уходят, завидев меня. Я предполагаю, что им строго-настрого запрещено общаться с кем-то из нас. Возможно, им уже успели сообщить, что среди кандидаток завелась какая-то полоумная, что пристаёт ко всем с расспросами.

Сегодня меня поджидает Химена, она и в такой ранний час «во всеоружии». На ней золотое кимоно с изумрудным поясом, чёрные волосы собраны в высокую причёску, на губах алая помада. Её духи перебивают ароматы цветов. Наверное, она похожа на хозяйку элитного борделя, знай я, что такое – элитный бордель.

О, подождите-ка!

Что ещё «Дом мотыльков» – если не он?

– А ты ранняя пташка, синеглазая, – приветствует меня Химена.

– У меня есть имя, – напоминаю я, хотя это – пустая трата времени. Химена ясно дала понять, что не собирается запоминать наши глупые имена. Для неё мы все носим клички, что она нам дала. Я – синеглазая (спасибо, что не паклеволосая), Люсия – коротышка, Карла – рыжая, Изабелла – грудастая, и далее по списку. Двадцать девушек, всех не упомнишь. Сблизиться мне удалось только с Люсией.

Остальные предпочитают держаться от меня на расстоянии.

И правильно делают.

– Пришла помахать палкой? – деловито спрашивает Химена.

– Нет, – честно говорю я, – хотела посмотреть, как эти люди работают в саду…

– Или спросить их о чём-то? – её взгляд становится хитрым. Химена – та ещё лисица, ну, как я их себе представляю. Очевидно, мне не доводилось бывать в зоопарке или в лесу. Говорят, где-то за пределами города простираются территории дикой природы, но кто же нас туда пустит?

– О чём? – опасливо уточняю я.

– Ну… не закопаны ли здесь предыдущие кандидатки, – огорошивает она. Я открываю рот и, должно быть, выгляжу крайне глупо. Химена явно надо мной потешается. Она говорит: – Расслабься. Ты – не первая, кто об этом задумывался. Возможно, я тебя разочарую, но нет. Человеческое тело – скверное удобрение для цветов, а им нужен особый уход.

– М-м-м, ясно, – бормочу я. Я перекатываюсь с пятки на носок, собираясь с храбростью. – Тогда куда они деваются? Кто не попадает в гарем.

– А зачем тебе это знать? – любопытствует она. Вроде как, её тон отстранённый и вежливый, но даёт мне понять, что лучше свернуть своё расследование, пока она – или кто-нибудь вышестоящий – не вышел из себя.

– Ну… вдруг я не пройду, – отвечаю я.

– Знаешь, что, дорогуша?

Химена делает шаг ко мне и опять лапает мой подбородок – я уже заметила за ней эту привычку, будто ей какое-то особое удовольствие доставляет обращаться с девушками, как с её питомцами. Пальцы у неё холодные и жесткие, такими могли быть руки убийцы. Кожа гладкая и ухоженная – не исключаю, что она купается в крови неугодных кандидаток, чтобы сохранять свою красоту и свежесть.

Я сама поражаюсь этой фантазии.

– Ты бы лучше побеспокоилась о том, чтобы пройти, – елейным голоском советует Химена, – а не валяла дурака. Сегодня вечером тебе как раз представится первый шанс себя проявить.

– Что? – роняю я.

– Мы ожидаем высокопоставленных гостей, – поясняет она, – так что, Миранда, будь умницей.

Она выпускает меня из хватки и идёт к зданию. Я топаю за ней.

– Гости? – взволнованно повторяю я. – В смысле… Лидер?

В этот момент я уже во всех красках представляю, как проломлю его череп древком от швабры. Или нет? Вгоню это древко ему в глазницу? В глотку? В задницу? Меня охватывает приятное предвкушение расправы. Быть может, не придётся дальше просиживать штаны на лекциях по этикету и тренироваться, чтобы пробраться во Дворец, и всё закончится здесь?

– Разбежалась, – смеётся Химена. Она сбавляет шаг, чтобы взглянуть мне в лицо. – Вот тебе и ответ, дорогуша. Они присматривают себе девушек, которые не пригодятся во Дворце. Твои шансы попасть туда – скудные, так что… советую сегодня выложиться на все сто.

«Да пошла ты», – злобно думаю я.

– Что значит «выложиться на все сто»? – спрашиваю я.

– Тебе пора на тренировку, – отрезает она, тем самым непрозрачно намекая, что тема закрыта.

Впрочем, я тут же вижу здесь некоторую перспективу: высокопоставленным гостям должно быть известно куда больше, чем Химене или мне. Кое-какие уроки, полученные в «Доме мотыльков» мне пригодятся.