В разводе. Принимай меня на ночь

Пролог

Я держу планшет мужа.

Он забыл его на диване, уходя на работу. Сказал:

- Лида, я сегодня постараюсь пораньше. Годовщина всё-таки.

Улыбнулся, чмокнул в щеку, убежал.

А я поверила.

Я всегда верю.

Экран загорается. Сообщение. Ещё. Ещё.

Я не хочу смотреть. Я никогда не смотрю.

Я свято чту границы, я уважаю личное пространство, я идеальная жена, которая десять лет варила борщи и гладила рубашки и ни разу, ни разу не заглянула в его телефон.

Сегодня заглянула.

И теперь не могу оторваться. Как от края пропасти. Когда ноги уже скользят, а руки хватаются за воздух, но ты всё равно смотришь вниз. Потому что хочешь увидеть, о что разобьёшься.

И вот я держу планшет мужа, со слезами на глазах смотрю на сообщения.

Муж пишет ей:

- Старая корова пусть жрет свой ужин одна! А я не поеду сегодня специально, сделаю вид, что забыл. Десять лет брака, десять лет в пустоту. Устал. Хватит.

Серёжа устал?

Мой Серёжа?!

Мужчина, которому я отдала свою молодость, свою талию, свой сон, свои лучшие годы. Которому я каждый день наливала суп и чистила ботинки. Которого ждала из командировок, из затянувшихся посиделок с коллегами.

Ждала.

С открытыми глазами в темноте.

С тёплым ужином на плите.

С надеждой, которая с каждым годом становилась всё тоньше, прозрачнее, похожей на папиросную бумагу, но я всё равно её берегла. Заворачивала в неё свои мечты.

Господи!

Его любовница в ответ смеется, подначивает ему:

- Эта кобыла никому не нужна, она тебя не достойна, слышишь? Ты как бог, а она старуха. Ты лучше меня принимай на ночь, как вакцину от ее дряблости. Приедешь?

Слышу, как наяву их смех.

Десять лет брака коту под хвост. Да какому коту? Черту!

Муж продолжает жаловаться:

- Новый генеральный директор, этот молодой пижон Улицкий, меня извел. Как бы его подставить? Свалился мне как снег на голову! Это кресло, эта должность должны быть мои! Я двадцать лет в этой компании! Совести у них нет. Как он меня бесит!

Она снова поет ему в ответ дифирамбы.

Я же мелко дрожу, руки не слушаются. Слезы застилают глаза.

Вижу и не верю, не хочу верить!

Сегодня десять лет нашего брака, десять лет любви! Моей к нему.

Как он мог?

Боже!

У меня тремор рук, но я читаю сообщения дальше, которые появляются как из рога изобилия. Они смеются надо мной, над моей фигурой. Он ей все обо мне рассказывает, даже про мои трусы!

Я сижу тихо, как мышь, и читаю дальше.

- Она ещё и ребёнка хочет.

Горло сдавливает спазмом.

Ребёнка.

Я хочу ребёнка. Его ребёнка. Маленького, с его ямочкой на подбородке, с моими дурацкими кудряшками. Я хочу кормить его грудью и не спать ночами. Я хочу читать сказки и собирать лего. Я хочу оставить след в этой жизни, не просто пройти по ней бесшумной тенью, бессловесной прислугой, бесплатной домработницей с функцией жены.

Я хочу быть мамой.

- А я смотрю на неё и думаю: не хочу слюнявых детей, на неё похожих.

Из груди вырывается звук.

Похожий на всхлип. Похожий на вой раненого зверя. Похожий на то, как лопается сердце беззвучно, но если прислушаться, слышен этот мерзкий, мокрый хруст.

- Кляча! Пусть ждет, а ты ко мне приезжай. Я тебе весь стресс сниму!

Я некрасивая.

Я старая.

Я кобыла, корова, кляча.

Я не достойна продолжения.

Он не хочет детей от меня.

- Юль, Улицкий дал задание сделать отчет до утра. Еще немного и сразу к тебе, на часок, а то моя совсем взбесится. А я нервов не хочу. Все равно мы с тобой скоро на море. – Отвечает муж.

Море. С ней?

А я-то думала: может, на море? Может, смена обстановки? Может, если мы уедем вдвоём, отключим телефоны, будем пить шампанское и смотреть на закат, может, тогда у нас получится?

Дура.

Какое море, Лида?

У него уже есть море. И зовут её Юленька.

Роняю планшет на колени. Ничего не вижу, реву.

А в голове крутится мысль: Улицкий? Что-то знакомое.

Беру визитку мужчины, что помог мне сегодня: «Улицкий Вячеслав. Генеральный директор».

Глава 1

Я лечу.

Это первое, что успевает осознать мозг, прежде чем колено встречается с мокрым асфальтом, а пакеты с продуктами для праздничного ужина разлетаются в разные стороны, как конфетти на чужом торжестве.

Банка с ананасами катится прямо в лужу.

Твою ж.

Боль простреливает лодыжку.

Шпилька предательски остаётся где-то сзади, нога выворачивается, и я понимаю, что даже встать сейчас не смогу, потому что всё мокрое.

Потому что я неуклюжая.

Потому что сорок лет, это, оказывается, уже приговор.

- Ну чё, старая кляча, разлеглась?

Звонкий жестокий смех.

Я поднимаю голову. Четверо подростков лет по шестнадцать: шапки набекрень, телефоны направлены на меня. Один из них, с наглой ухмылкой, комментирует прямо в камеру:

- Бабка упала, а вы думали, прикол? Ща «Скорую» вызывать будем! Ха-ха!

Бабка.

Это они про меня что ли?! С ума сошли!

Какая, к чёрту, бабка? Мне сорок. Вчера я была в салоне, Леночка делала мне причёску полтора часа и сказала, что такого блеска на волосах она не видела даже у тридцатилетних. Я купила новое пальто. Я, мать его, надела чулки, потому что сегодня годовщина свадьбы!

Я не бабка!

Я пытаюсь подняться. Нога скользит. Шпилька предательски вращается под каблуком, и я снова плюхаюсь на лёд, теперь уже на копчик. Больно. Унизительно. Подростки заливаются ещё громче.

Кто-то из них начинает хлопать.

Я смотрю на свои распластанные пакеты, на валяющийся багет, на разбитую бутылку оливкового масла, которое я брала специально под его любимый салат, и чувствую, как к горлу подкатывает обида.

Только не плакать.

- Держитесь за меня.

Голос низкий. Спокойный. Совсем не похожий на те писклявые интонации, которыми меня только что добивали.

Я вижу ботинки.

Дорогие. Чёрные. Матово блестят даже в этом сером декабрьском свете.

На брюках идеальная стрелка. Куртка распахнута, под ней пиджак, и это так неправильно стоять в пальто и пиджаке в такую погоду, но ему, видимо, всё равно.

Я поднимаю глаза медленно.

Потому что чувствую, там будет что-то, от чего я уже не смогу отвести взгляд.

И не ошибаюсь.

Широкая ладонь, протянутая ко мне. Пальцы длинные, без колец. Руки сильные и ухоженные.

Шея. Чёткая линия челюсти. Чуть полноватые губы.

Лицо совершенно. Ему лет сорок, мой ровесник, может, чуть младше...

Я сглатываю. Воздух вылетает из лёгких шумно, со свистом.

Он красивый. Очень!

Я смотрю на его лицо и чувствую, как внутри меня разливается теплая дрожь. Как в пятнадцать, честное слово! Как будто я сейчас не с мокрой задницей на асфальте сижу, а на школьной дискотеке стою у стенки.

У него ямочки на щеках, когда он улыбается.

А он мне улыбается.

- Спасибо, - выдыхаю и вкладываю свою ледяную, красную лапу в его идеальную ладонь.

Он тянет. Легко, будто я пушинка, ставит меня на ноги, придерживает за локоть. Я пошатываюсь, шпилька предательски кренится, но он не отпускает. Стоит близко.

- Снег растаял, - бормочу. – Так скользко... Обычно я не падаю. То есть я вообще не падаю. Я очень устойчивая. Просто...

Господи, Лида, замолчи!

Он улыбается шире. Ямочки становятся глубже.

- Я заметил, - говорит. – Вы очень устойчивая. Просто лёд сегодня коварный.

Он отпускает мой локоть и наклоняется за пакетами.

- Да что вы, не надо! – я дёргаюсь следом, но он уже собрал ананасы, уже поднял багет, уже оценивающе смотрит на разлитое масло.

- Морепродукты? – кивает на упаковку креветок. – Игристое? У вас сегодня праздник?

- Годовщина, - отвечаю и тут же краснею.

Зачем я ему это сказала?

- Поздравляю, ваш муж счастливчик.

Я сглатываю.

Муж.

Я вспоминаю, что он обещал быть в семь.

Что я должна успеть замариновать мясо.

Что сегодня вечером я наконец соберусь с духом и скажу ему про море. Про то, что мы можем попробовать ещё раз. Про то, что я ещё надеюсь.

Десять лет надежды. Уже прилично потрёпанной, местами выцветшей, но я всё ещё держусь за неё обеими руками.

- Спасибо, - говорю я этому красавчику с ямочками. – Вы очень любезны.

- Где ваша машина?

Он смотрит на меня. В упор. Оценивающе.

Под этим взглядом по коже бегут мурашки.

- Я... на общественном транспорте. – Я тянусь к пакетам. – Планировала такси вызвать. Спасибо вам огромное, я сама...