В темном баре

Исповедальня без священника

В воскресное утро неустанно звонил телефон, будто все позабыли, что я сплю до обеда. Я проснулась и со злостью схватила ненавистный источник звука, проклиная вчерашнюю уверенность, что получится отоспаться.

— О‑о‑о, да кто же там?

Ох, неужели подруга?

Признаться, она не была мне уж очень приятна, но по душам мы разговаривали часто. Пожалуй, единственная, кто по‑настоящему пытался меня услышать.

— Алло.

— Прости, я ведь не знала, что лицо моё может ввести в заблуждение…

Её голос звучал как всегда — будто она не говорила, а танцевала вокруг слов. Я потерла глаза, пытаясь стряхнуть сон, и вдруг поняла: это снова про то самое.

Так она ответила со смехом, после лирической паузы, одному знакомому парню с прошлой работы.

Она сидела нога на ногу, руки в влажном, липком поту перебирали каждый ноготок, будто проверяя, все ли на месте. Взгляд упал на новые каблуки, в каплях джина. Интересно, а если их снять, то хоть кто‑нибудь заметит её внутренний мир? Звучит комично — как в фэнтези‑фильмах с простынёй‑невидимкой.

Девушка эта была симпатичной. Мне нравилось заглядываться в её распахнутые зелёные глаза, пока она с жаром рассказывала очередные истории. Одежда чаще была вызывающей — я замечала, как на неё оборачивались мужчины. Но мне ли судить? С её фигурой не грех так ходить.

Она усмехалась над моими нравоучениями, а я смущённо пятилась, пока её волосы блестели на солнце и запах духов бил мне в нос — до одури приятный. Так и продолжаются наши прогулки.

Можно подумать, что я любила её. Но столько же — и напротив, порой презирала. Сама я пряталась за свитерами, а она смеялась:

— Ты боишься быть замеченной?

Я промолчала, скривив улыбку. Она обижалась, но никогда не говорила об этом. А я никогда не извинялась — будто что‑то не позволяло.

Как же так вышло? Она пишет тексты. Иногда — стихи. И, кажется, неплохо. Читает книги Серебряного века, писателей — русских, японских, да всяких. Живопись нравится; пленяют и религии, разные страны, которые видела лишь на картах. Наука, психология, да даже космос…

Руками не обделена: любит вышивать, вдыхая в каждую ниточку частичку души. Музыкальные инструменты понемногу осваивает, мечтая научиться изливать через них сердце. Тянется душа ко всему.
Я удивляюсь ей, как столько сил на это берёт? Мне же под силу только диваны и сладкая саморефлексия.

Но лицо.

Но фигура.

Знаю ведь: не стремилась льстить сама себе — люди так оценили.
«Красива.»

— Но а… что? Ты читаешь??

Что это? Оскар Уайльд?

И не верят же, будто это невозможно.

Такие вопросы ей задавали так часто, что я уже хотела бросить трубку, сославшись на дела. Но она продолжила — и мне подступил колючий ком к горлу.

— Неужели и правда? Красота пустышки..., - сказано так горько, что я едва сумела расслышать ее тихий голос.

Она не соглашалась, что в отражении — глянец, фарфоровая кукла. Наверное, никогда не считала себя безупречной.

Пожалуй, ни за что не поверит.

Я внимательно слушала.

Однажды в хмельной вечер, в тёмном баре у стойки, пахнущей старым деревом и виски, повстречался ей старый товарищ — тот самый знакомый с работы. Он сверкнул странно глазами и принялся задавать множество вопросов — о воспитании, о жизни, о страхах и чувствах. Язык заплетался и в некоторые минуты он делал передышку, будто пытался расправиться с путами, которые образовались во рту. Запах пролитого алкоголя обжигал ноздри, нежно обволакивая тонкую шею девушки, сгущаясь и придавливая кольца Венеры. Разговор шёл долго и непринуждённо, пока ее руки скользили по роксу с хвойным джином.

По ответам она услышала заключение:

— А ты умна, я поражён.

Но в голосе — не восхищение, а чистейшее изумление.

Она замерла, пальцы сжали край бокала. Хвойный джин вдруг стал горьким.

«Что же это такое? В голову стукнуло, как молотком. Неужто правду говорит?»

Она переспросила, будто не слышала вовсе. Что‑то совсем воздух спёрся. И ведь не пьяна. Хотя я знаю, что пьяна.

— Ты умна, — повторил он. — Я думал совсем иначе. Выглядишь так… просто не ожидал.

Его лицо вмиг стало безучастным, будто его действительно сразили невероятные мысли.

«Не может быть.»

Иной раз думает: «Да хоть бы кто‑нибудь мне точно сказал правду. Умна я? Красива ли настолько, что все считают глупой?
Да ведь ни за что не поверю.
Ни за что.»

Эта мысль частенько возникала у неё в голове, но я не нашла слов ответить.

Она продолжила:

— Остаётся в смятении молча складывать губы в улыбку.

Тут она неожиданно вскрикнула мужчине:
— Ответь мне! Ответь… Где правда, где ложь?

— И что он ответил? — спросила я, когда молчание стало невыносимым.

Она засмеялась. Или всхлипнула. Я не разобрала.

— А разве это важно?

В трубке погас голос. Это было так похоже на неё. Меня пуще всего раздражала эта её натянутая загадочность — а быть может, наоборот, пленила.

Но точно знаю, она плачет. Я множество раз видела, как она безжалостно растирала помаду с губ по лицу, умываясь грязной тушью с солёными слезами. Мои губы то в ласке тянулись расцеловать это несчастное лицо с потерянным взглядом, то — протягивались холодные руки, чтобы дать горячую пощёчину…

Сомневаюсь, что хоть кто‑то видел её в таком состоянии. Она улыбалась в толпе людей и страшно боялась разоблачения. Грусть под запретом. Хоть я и была рядом, но её весёлость мне нравилась больше, чем те ночи в слезах.

Но я осталась с вопросом, который теперь звучал и в моей голове: где правда, где ложь?

Боюсь, что истина мне может не понравиться.

Я снова поплелась в тёмный бар. Там, по крайней мере, никто не даст мне ответ.

Женский силуэт уже поджидал, оглядывая меня немного тревожно. Я знала.

-привет.
-здравствуй.