В твоём плену

Пролог

Пять лет назад

---

Он сказал, что любит меня.

Я помню этот день до мельчайших подробностей — каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Июньское солнце золотыми монетами рассыпалось по асфальту, пахло сиренью и летом, и я была так глупа, так ослепительно, непростительно глупа, что поверила.

— Ты только моя, — шептал он, целуя мои пальцы на скамейке в парке. — Навсегда. Слышишь?

Я слышала. И таяла, как мороженое в его руках.

Тогда я еще не знала, что слово «навсегда» в устах такого человека, как он, означает приговор. Что любовь обернется клеткой, а нежность — побоями, от которых потом прячешь синяки под тональным кремом даже летом, когда хочется надеть открытое платье.

Тогда я еще не знала, что буду стоять над его бессознательным телом и чувствовать только одно — ледяное, всепоглощающее облегчение.

И тогда я еще не знала, что свобода окажется такой же клеткой, только больше. Что страх будет просыпаться вместе со мной каждое утро, сворачиваться клубком в груди при каждом звонке в дверь, при каждом незнакомом мужчине на улице.

Я не знала тогда очень многого.

Например, того, что спустя пять лет я окажусь в ещё одной ловушке. Что отец, спасая меня от одного чудовища, продаст другому.

И что это чудовище окажется совсем не таким, как я представляла.

Но об этом потом. А сначала была ночь.

Глава 1

Запах кожи и дорогого виски ударил в нос раньше, чем я успела осознать, где нахожусь.

Впрочем, осознавать было особенно нечего. Я сидела на заднем сиденье внедорожника, который несся куда-то в ночь, за окном мелькали огни Москвы, а рядом со мной не было никого, кто мог бы объяснить, что, черт возьми, происходит.

Только двое молчаливых амбалов спереди.

И тишина, густая, как патока.

— Долго еще? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Водитель даже не обернулся. Тот, что сидел рядом с ним, лениво глянул в зеркало заднего вида и снова уставился в окно.

Ну конечно. Никто не обязан отвечать пленнице.

Я сжала руки в замок, чтобы скрыть дрожь. Пальцы были ледяными, хотя в машине работал климат-контроль и пахло кожей и чистотой. Дорогой машиной. Дорогой жизнью, в которую меня втянули, как муху в паутину.

Отец.

Мысль о нем обожгла горло горьким комком. Я не видела его полгода, с тех пор как сбежала из Питера в Москву, пытаясь начать все сначала. Он звонил, просил вернуться, обещал, что все будет хорошо. А я не верила.

Проиграл в карты.

Эти слова до сих пор звучали в ушах, когда те двое ворвались в мою съемную квартирку на окраине, даже не потрудившись представиться.

— Собирайся, — сказал один, лысый, с тяжелой челюстью. — Отец проиграл тебя Волкову.

Я тогда засмеялась. Честное слово, засмеялась, потому что это звучало как бред сумасшедшего. Двадцать первый век, какие карты, какие проигрыши?

Они не смеялись.

И вот я здесь.

Машина нырнула в арку, и мы оказались на закрытой территории. Я мельком увидела высоченный забор, камеры на каждом столбе, идеально подстриженные газоны, подсвеченные фонарями.Место, где люди живут в золотых клетках, даже не замечая прутьев.

Дом, перед которым мы остановились, напоминал скорее музей современной архитектуры, чем жилье. Стекло, бетон, дерево. Огромные панорамные окна, за которыми горел свет. Трехэтажный монолит, подавляющий своей красотой и холодностью.

Меня вытащили из машины, даже не подав руки. Ноги подкосились — сказались бессонная ночь и дикий адреналин, который до сих пор бурлил в крови.

— Идти можешь? — буркнул лысый.

— Могу, — процедила я сквозь зубы.

Я скорее умру, чем покажу этим людям свою слабость.

Дверь открылась бесшумно. Прихожая, в которой можно было танцевать вальс, мраморный пол, огромная люстра, отбрасывающая блики на стены. Тишина стояла такая, что закладывало уши.

Меня провели через холл, мимо лестницы, ведущей наверх, и остановили перед высокой деревянной дверью.

— Жди здесь, — бросил второй, коротко стриженный, с холодными глазами наемника.

Дверь закрылась за моей спиной, и щелчок замка прозвучал как выстрел.

Я осталась одна.

Комната, в которую меня заперли, оказалась спальней. Огромной, стерильно чистой, пахнущей свежестью и чем-то терпким. Кровать, застеленная темно-серым покрывалом. Напротив — стена-окно, за которой чернел ночной сад. Две двери: одна, очевидно, в ванную, вторая — в гардеробную.

Я подошла к окну, коснулась пальцами стекла. Холодное. Не открывается — типичная ловушка для красивых птичек.

Значит, я теперь птичка в клетке.

Я усмехнулась собственным мыслям и вдруг почувствовала, как к горлу подступает истерика. Села на край кровати, вцепилась руками в покрывало — дорогое, шелковистое — и заставила себя дышать.

Не плакать. Только не плакать.

Я не плакала пять лет. С той самой ночи, когда чуть не убила человека. Слезы кончились тогда, выжгло каленым железом. Осталась только злость. Глухая, холодная злость, которая помогала выживать.

Я буду злиться. Злиться и бороться.

Сколько времени прошло, я не знала. Может, час, может, два. Я сидела на кровати, обхватив себя руками, и смотрела, как за окном медленно светлеет небо. Рассвет разгонял тьму, но в душе по-прежнему было черно.
-----

Шаги в коридоре я услышала за мгновение до того, как дверь открылась.

Я вскочила, выпрямилась, вцепилась взглядом в ручку двери.

Он вошел.

И мир перестал существовать.

Я читала когда-то, что в моменты сильного потрясения мозг фиксирует мельчайшие детали. Это правда. Я запомнила все.

Высокий. Очень высокий, под два метра, широкие плечи, которые обтягивал темно-синий пиджак идеального кроя. Белая рубашка, расстегнутая у ворота, открывала смуглую шею. Темные волосы, чуть тронутые сединой на висках, зачесаны назад. Лицо — жесткое, вырезанное словно из камня, с тяжелой челюстью и тонкими губами.

Но главное — глаза.

Черные. Бездонные. Холодные, как лед Байкала. Они смотрели на меня с выражением, которое невозможно было расшифровать. Не любопытство, не интерес, не вожделение. Что-то другое, что я не могла идентифицировать.

Я стояла под этим взглядом и чувствовала себя муравьем под микроскопом.

— Алиса Ветрова, — сказал он. Голос оказался под стать внешности — низкий, бархатистый, с хрипотцой, от которой по спине побежали мурашки. — Двадцати четырех лет. Родилась в Петербурге. Мать умерла, когда тебе было десять. Отец — заядлый игрок, мелкий бизнесмен с крупными долгами. Училась в университете на психолога, бросила. Работала официанткой, администратором, последние полгода — продавщицей в бутике. Не замужем, детей нет, судимостей нет. Верно?

Я сглотнула.

— Верно, — выдохнула я.

— Хорошо, — он сделал шаг вперед, и мне захотелось отступить, но я заставила себя стоять на месте. — Значит, ты знаешь, зачем ты здесь.

— Мне сказали, что мой отец... — голос предательски дрогнул, и я разозлилась на себя. — Что он проиграл меня в карты. Это бред.

— Бред? — его бровь чуть приподнялась. — Твой отец должен мне два миллиона долларов. Он не мог отдать их деньгами. Он отдал единственное, что у него осталось ценного.

— Я не вещь, — выпалила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая ярость. — Я человек. Вы не можете просто...

— Могу, — оборвал он спокойно. — Я все могу, Алиса. Это мой дом, мои правила, мои деньги, которые твой папаша спустил в казино. Теперь ты принадлежишь мне.