Валентинка для палача

1

Умирать — это, прежде всего, очень жарко.

​Первое, что я почувствовала, придя в себя — это не свет в конце тоннеля и не ангельское пение. Это был пот, градом катящийся по спине, и ощущение, что меня засунули в духовку, забыв выставить таймер.

​Я открыла глаза и тут же зажмурилась от неистового, ядовито-желтого солнца, которое било в окно. Подождите. Февраль. Питер. В это время года солнце — это миф, легенда, которую передают из уст в уста за чашкой крепкого кофе.

​Я попыталась сесть, и голова тут же отозвалась тяжелым «бум». Память, до этого напоминавшая битый файл, начала медленно подгружаться.

​— Валя... — прохрипела я. — Меня зовут Валя. Валентина.

​Это было верно для обеих моих жизней. В той, прошлой, я — Валентина, тридцать лет, шеф-кондитер с дергающимся глазом и лучшей в городе клубникой в шоколаде. В этой, нынешней... я тоже Валентина. Тина. Виконтесса в глубочайшей опале.

​Воспоминания «местной» Валентины всплывали как масляные пятна на воде. Сирота, которую выдали замуж за старого, но богатого графа. Граф благополучно скончался, не оставив после себя ничего, кроме этого полуразвалившегося дома в Австралисе — жаркой, пропахшей эвкалиптом и морем стране на краю света. А, ну и еще была «любящая» родня, которая приложила все усилия, чтобы молодую вдову выставили из столицы с одним чемоданом и титулом, который здесь стоил меньше, чем пустая консервная банка.

​Я окончательно села и осмотрелась. Лавка. Ну, если это можно так назвать.

​Стены были выкрашены в цвет уныния, по углам затаились пауки размером с хороший капкейк, а на полках царил хаос. Тут явно торговали специями, но судя по слою пыли, последний покупатель заходил сюда еще до изобретения колеса.

​— Так, — я поднялась, путаясь в подоле длинного, совершенно непрактичного платья. — Без паники. В любой непонятной ситуации — делай инвентаризацию.

​Я прошла за прилавок, чихая от поднявшейся пыли. На полках нашлись банки с чем-то серым, мешки с сушеными травами и... я замерла.

​В углу, приваленный старой рогожей, стоял пузатый джутовый мешок. Я дернула за край, и на пол посыпались темные, сморщенные бобы. Я поднесла один к носу, растерла пальцами.

​— Быть не может, — выдохнула я.

​Это было какао. Дикое, необработанное, с таким мощным ароматом, что у меня на секунду подкосились колени. Для местных это, скорее всего, была просто горькая дрянь, которую заваривали как лекарство от давления, но для меня... Для меня это была жидкая валюта.

​Я оглядела этот заброшенный склеп новыми глазами.

В феврале здесь лето. Значит, где-то неподалеку должна быть ягода. Клубника, малина, хоть что-то сочное.

У меня есть какао. У меня есть сахар (я нашла пару мешков в кладовке, правда, он был грубый и желтый, но это поправимо). И у меня есть руки, которые помнят, как темперировать шоколад на глаз.

​— Значит, виконтесса в изгнании, да? — я усмехнулась, вытирая сажу со щеки. — Ну, держись, Австралис. Скоро четырнадцатое февраля, а у вас тут даже нормальной валентинки не сыщешь.

​Я нашла в углу ржавый котелок и старую скалку. Осмотрела свои новые руки — тонкие, белые, явно не знавшие тяжелого труда.

— Ничего, девочки, — обратилась я к своим пальцам. — Сейчас мы будем делать магию. И если этот мир захочет меня сжечь за колдовство, то пусть сначала попробует мой трюфель. Посмотрим тогда, у кого рука поднимется факел зажечь.

​Весь день я провела в режиме «электровеника». Выгребала мусор, оттирала прилавок и пыталась понять, как работает местный очаг. К вечеру, когда жара немного спала, а небо окрасилось в безумный фиолетовый цвет, я сидела на крыльце своей лавки, чувствуя каждую мышцу.

​В кармане платья я нашла странную вещицу — медный жетон с гравировкой. Почтовый артефакт. Старый, поцарапанный, он молчал. Никаких заказов, никаких писем. Только тишина заброшенной улицы.

​— Ничего, — прошептала я, глядя на огромные чужие звезды. — Завтра мы найдем клубнику. А потом... потом мы найдем покупателей.

​Я еще не знала, что завтра в эту дверь постучит тот, кого здесь называют Палачом. И что мой первый шоколад в этом мире будет со вкусом его подозрений и моей наглости.

После марафона с веником и тряпкой я поняла две вещи. Первая: у этого тела выносливость как у фарфоровой куклы. Вторая: если я сейчас же не поем, то умру второй раз за сутки, что уже станет дурной привычкой.

​Я поднялась на второй этаж. Лестница скрипела так, будто умоляла её пристрелить, чтобы не мучилась. Там, под самым скатом крыши, нашлась каморка, которую «местная» Валентина, видимо, пыталась сделать жилой. Кровать с панцирной сеткой, колченогий стол и сундук. Большой, окованный железом и чертовски тяжелый.

​— Ну, миленький, не подведи, — пропыхтела я, откидывая крышку.

​Сверху лежали тряпки. Ладно, назовем это платьями, хотя фасоны явно придумывал человек, искренне ненавидевший женщин. Рюши, кости корсета и плотная шерсть. В сорокаградусную жару! Это не одежда, это орудие пытки.

​Я начала выкидывать вещи на пол, пока не добралась до самого дна. И вот тут меня ждал первый приятный сюрприз.

​Увесистый кожаный мешочек. Внутри глухо звякнуло. Я высыпала содержимое на ладонь: пара десятков увесистых золотых монет с изображением какого-то бородатого мужика в лавровом венке и горсть серебряных «чешуек».

​— Не густо для виконтессы, но для стартапа в захолустье — целое состояние, — я прикусила монетку. Металл податливо поддался. Настоящее золото.

​Следом из недр сундука на свет божий явилась коробочка. В ней обнаружились пара сережек с мутными камнями и два платья, которые явно берегли на выход. Одно из них — темно-зеленое, с мелкими золотыми пуговицами, которые на поверку оказались тяжеленькими и явно литыми. Камни в отделке подозрительно ярко блеснули на солнце.

​— Ого... Это уже не просто капитал, это мой стабилизационный фонд, — я довольно хмыкнула. — Значит так, план на завтра: рынок, разведка цен и еда. Нормальная. Человеческая. Еда.

2

Дверь содрогнулась во второй раз, и я поняла: если не открою сейчас, чинить косяк придется за свой счет. А золото, хоть и нашлось в сундуке, лишним не было.

​Я рванула засов. Дверь распахнулась, впуская внутрь поток обжигающего воздуха и троих мужчин в тяжелых кожаных доспехах. Впереди всех стоял он.

​Если бы «Мрачный Жнец» решил уйти в модельный бизнес, он выглядел бы именно так. Высокий, плечи такие, что в дверной проем проходил почти впритык, а глаза — цвета холодного грозового неба. Его Темное Высочество, герцог Кассиан. Человек, чье имя в Австралисе произносили шепотом, чтобы не навлечь беду.

​— Виконтесса, — его голос прозвучал как хруст льда в стакане. — Поступила жалоба. Соседи утверждают, что из вашего дома доносится запах... греховного дурмана. И что вы варите черную кровь земли.

​За его спиной я увидела физиономию вчерашнего булочника — того самого, который через три дома торговал кислыми лепешками. Он мелко дрожал от злорадства, тыча пальцем в мой котелок.

— Она ведьма! Глядите, Ваше Высочество! Черная жижа! Она ею травить нас собралась!

​Я посмотрела на Кассиана. Тот медленно повел носом, втягивая аромат. В его взгляде промелькнуло странное замешательство. Шоколад пах слишком вызывающе для «яда».

​— Греховный дурман, значит? — я сложила руки на груди, не сводя взгляда с герцога. — Ваше Высочество, в моем мире... то есть, в столице, это называют изысканным лакомством. Но если ваши эксперты в лице уважаемого булочника привыкли только к запаху подгоревшей муки, то я сочувствую их вкусу.

​— Смелая? — Кассиан сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. От него пахло кожей, металлом и чем-то неуловимо тревожным. Он навис надо мной, как скала. — Вы понимаете, что за колдовство здесь полагается костер?

​— Понимаю, — я не отвела глаз, хотя коленки предательски дрогнули. — Поэтому предлагаю экспертизу. Вы ведь здесь главный судья? Попробуйте. Если через пять минут я не превращусь в жабу, а вы не упадете замертво — обвинения снимаются.

​Я взяла с подноса самую крупную ягоду. Клубника, покрытая еще не застывшим, глянцевым шоколадом, выглядела на моих пальцах как драгоценный рубин в оправе из черного дерева.

​Толпа зевак у двери ахнула. Булочник закрестился.

Кассиан смотрел на ягоду так, будто это была заряженная граната. Затем он медленно, не отрывая взгляда от моих глаз, наклонился и взял клубнику прямо из моих рук.

​Тишина в лавке стала такой густой, что её можно было резать ножом. Герцог откусил ровно половину.

​Я видела, как его зрачки расширились. Сначала ударила горечь и терпкость какао, заставляя его брови сойтись к переносице, но следом взорвалась сладость сочной клубники и сахарная пудра. Это был гастрономический шок. Кассиан замер. Его адамово яблоко дернулось, когда он проглотил кусочек.

​Пять секунд. Десять.

​— Ну? — шепнул кто-то из стражников. — Господин герцог, вы живы?

​Кассиан медленно доел вторую половину. Он вытер губу большим пальцем, и на его обычно мертво-холодном лице проступило нечто... человеческое. Удивление? Наслаждение?

​— Это... — начал он, и булочник радостно подался вперед, ожидая приговора. — Это лучшее, что я пробовал за все годы службы.

​По толпе пронесся вздох разочарования вперемешку с любопытством.

Герцог обернулся к страже и замершим у порога горожанам. Его голос снова стал стальным, но в нем появилось новое качество.

​— Это не магия. Это кондитерское искусство. Виконтесса Валентина не варит яд. Она готовит десерт, который достоин королевского стола. Каждый, кто еще раз назовет этот запах «ведьмовским», будет иметь дело со мной за клевету на дворянку.

​Он снова посмотрел на меня. В глубине его серых глаз на секунду вспыхнула искра — хищная и заинтересованная.

— Как вы это назвали?

​— Клубника в шоколаде, Ваше Высочество, — ответила я, чувствуя, как внутри всё поет от победы.

​— Принесите еще. Для моих людей, — приказал он. — Пусть убедятся, что «черная кровь» — это просто еда.

​Стражники, опасливо косясь на шефа, потянулись к подносу. Первый же укус вызвал у суровых парней такое выражение блаженства, что булочник, осознав свой полный провал, попытался тихо слиться с толпой.

​— Стоять, — бросил Кассиан, не оборачиваясь. — Купите у госпожи виконтессы три ягоды. По двойной цене. За беспокойство.

​Когда стража и толпа немного рассосались, герцог задержался у двери. Он посмотрел на мои перепачканные шоколадом руки и на рыжий локон, выбившийся из прически.

​— В Австралисе не любят чужаков, Валентина, — тихо сказал он. — Будьте осторожны. Не все здесь так любят горький вкус, как я.

​Он вышел, оставив после себя аромат опасности и пустой поднос. Я привалилась к прилавку, выдыхая. Первое сражение выиграно. Но я знала: завтра об этой «черной магии» будет гудеть весь город.

​И я была к этому готова.

​Оставшуюся часть дня я провела у очага. Спина молила о пощаде, но кондитер внутри меня ликовал. Я переработала остатки какао-бобов и всю клубнику, что купила утром. Запах шоколада, густой и манящий, окончательно пропитал стены лавки, вытесняя запах пыли и забвения.

​Утром, едва солнце коснулось крыш Австралиса, я выставила поднос на прилавок и открыла ставни.

​— Клубника в черном золоте! — не слишком громко, но уверенно объявила я. — Пробуйте, пока не растаяло!

​Реакция была мгновенной. Вчерашнее шоу с Палачом сделало мне лучшую рекламу в мире. Первыми прибежали дети — им было плевать на проклятия, если пахло так вкусно. За ними подтянулись женщины. Они пробовали осторожно, прикрывая глаза от восторга, и тут же тянулись за кошельками.

​Мужчины вели себя иначе. Проходя мимо, они брезгливо морщились, поглядывая на «черную мазь», и ускоряли шаг.

— Бабьи сласти, — буркнул какой-то прохожий, сплевывая в пыль.

— Ну-ну, — усмехнулась я про себя, — посмотрим, как вы запоете, когда поймете, что это кратчайший путь к сердцу ваших дам.