Варвара краса для Атамана. Бунт в тридевятом.

Глава 1

Книжная пыль — это не просто грязь. В нашей сельской библиотеке она пахнет временем, забытыми обещаниями и немножко — старым чердаком, на котором прячут сокровища. Если вдохнуть поглубже, можно почувствовать вкус приключений, которые никогда не случатся со мной в реальности.

Я провела пальцем по корешку «Графа Монте-Кристо» и вздохнула. Мои личные приключения обычно ограничивались борьбой с протекающей крышей в отделе краеведения или попытками объяснить деду Степану, почему в календаре рыболова на этот год нет прогноза клёва на конкретном озере за околицей.

— Варенька, дочка, ты мне всё-таки глянь, — дед Степан пристроил свои видавшие виды валенки на перекладину стула и пожевал беззубым ртом. — Козерог нонче в какой фазе? Окунь-то, он астрологию уважает, не хуже твоих классиков.

Я улыбнулась, не отрываясь от формуляра. Дед Степан был моим самым преданным читателем, если не считать пары школьников, которых заставляли брать литературу на лето.

— Козерог, дедушка, в глубоком раздумье, — ответила я, выписывая дату возврата. — Он советует вам не сидеть на льду дольше трех часов, иначе никакая фаза Луны не спасет от радикулита.

— Эх, колючая ты девка, — добродушно проворчал он, забирая книгу. — Вся в книжках своих зарылась, как крот. Красивая же, а очи — как два омута. Тебе бы не формуляры марать, а на танцы бегать. Глядишь, и наш Атаман бы засмотрелся.

Сердце предательски кольнуло. «Наш Атаман». В деревне Артема Волкова называли так не за официальный статус — он просто им был. Ему было всего 27 лет, но он уже был хозяином здешних мест, сыном главы администрации и владельцем единственного прибыльного бизнеса в округе. Человеком, который входил в любое помещение так, будто лично оплатил постройку фундамента.

И я, Варя, 24 лет, закончившая литературный институт и библиотекарь в третьем поколении, была влюблена в него с седьмого класса. Тайная, безнадежная патология, которую я лечила чтением романов Бронте, но лекарство, честно говоря, не помогало.

Внезапно за окном раздался утробный, мощный рык. Так мог звучать только «Геленваген» Артема. Я невольно замерла, сжимая в руке шариковую ручку. Окна библиотеки, покрытые причудливыми морозными узорами, задрожали.

Я прильнула к стеклу, предварительно отогрев небольшое «окошко» дыханием. На площади перед Домом Культуры, который стоял прямо напротив моего книжного царства, затормозил черный внедорожник. Снежная пыль, поднятая колесами, еще не осела, а дверь уже распахнулась.

Артем вышел из машины, небрежно накинув куртку на плечи. Высокий, плечистый, с той самой походкой хищника, который точно знает, что в этом лесу он — самый крупный зверь. Он начал выгружать из багажника тяжелые коробки, обмотанные ярким скотчем. Фейерверки. Спонсорская помощь для новогоднего концерта.

Я смотрела, как он двигается. Каждое движение выверено, в нем чувствовалась природная, грубая сила. На мгновение он поднял голову и скользнул взглядом по окнам библиотеки. Я отпрянула в тень стеллажа, сердце заколотилось где-то в горле. Пульс отстукивал: «Не заметил. Снова не заметил». Для него я была просто деталью пейзажа. Скучным фасадом старого здания, мимо которого он проезжал по три раза в день.

— Варя! Варенька! Спасай! — дверь библиотеки распахнулась с таким грохотом, что пара томов со стеллажа «Зарубежная проза» обреченно пикировали на пол.

В помещение ворвалась Любовь Степановна, директор Дома Культуры. Женщина-ураган, чья энергия могла бы питать небольшую электростанцию, сейчас выглядела так, будто только что пережила нападение кочевников. Шапка набок, шарф размотан, на щеках — лихорадочный румянец.

— Любовь Степановна, тишина должна быть в библиотеке, — автоматически произнесла я, поднимая книги.

— К черту тишину! У нас катастрофа национального масштаба! — она рухнула на стул, едва не придавив деда Степана. — Михалыч «запел». Понимаешь? За-пел!

Я вздохнула. Михалыч, наш бессменный Дед Мороз и по совместительству баянист, имел одну пагубную привычку. За два дня до любого крупного праздника он начинал «входить в образ» с помощью горячительного, и выходил из него только к Рождеству.

— И что? Других кандидатов нет? — осторожно спросила я, заранее чувствуя подвох.

— Каких кандидатов, Варя? — взмолилась директор. — У нас полдеревни на вахте, вторая половина — в гриппе. А концерт завтра! Артем Петрович уже в клубе, пиротехнику привез, елку осматривает. Если он узнает, что главного героя нет, он нас всех под снегоуборочную машину пустит! Он же перфекционист, мать его за ногу!

Я представила разгневанного Артема и поежилась.

— Варечка, ты же у нас Снегурочка официальная. Костюм сидит как влитой, текст знаешь назубок. Ты должна его уговорить.

— Кого? Михалыча? Да он сейчас только на языке дельфинов разговаривает.

— Да нет же! Артема!

Я замерла. Ручка в моих пальцах жалобно хрустнула.

— Вы... вы шутите? Артем Волков — Дед Мороз? Он скорее Кощея сыграет, причем без грима. Он меня даже не слушает, Любовь Степановна.

— Послушает! Ты — интеллигенция, ты к нему подход найдешь. Скажи, что это для престижа, для детей... Да хоть на жалость надави! Он сейчас в клубе, злой как черт, рабочие елку ставят, а она косая. Сходи, Варя. Пожалуйста. А то я из этой библиотеки живой не выйду, забаррикадируюсь в отделе словарей.

Я посмотрела на деда Степана. Тот хитро подмигнул мне:
— Иди, Снегурка. Мороз сам себя не найдет.

Чувствуя себя так, будто иду на плаху, я накинула пальто и повязала серый пуховый платок. На улице мороз сразу ухватил за щеки, напоминая, что декабрь в наших краях — это не шутки.

Я пересекла площадь. Снег под ногами скрипел так громко, что казалось, вся деревня слышит мою нерешительность. У входа в ДК стоял тот самый «Геленваген», извергая из салона тяжелые басы какой-то модной музыки.

Внутри клуба пахло свежей хвоей, краской и пыльными кулисами. В центре зала возвышалась огромная ель. Она действительно была странной — верхушка угрожающе кренилась влево, а нижние ветки топорщились так, будто дерево пыталось от кого-то отбиться. На высоких стремянках копошились рабочие, натягивая гирлянды.

Глава 2

Закулисье нашего Дома Культуры — это место, где время не просто остановилось, оно запуталось в складках пыльного бархата и задохнулось в парах дешевого грима. Здесь пахло старой хвоей, нафталином и тем особенным холодом, который бывает только в плохо отапливаемых зданиях с высокими потолками.

Я вела Артема в гримерку, чувствуя себя так, будто веду тигра в клетку, которая явно для него маловата.

— Варя, если там будет розовый пух, я уйду, — предупредил он, пригибаясь под низкой притолокой.

— Хуже, Артем Петрович. Там будет наследие советского гламура, — я открыла дверь и щелкнула выключателем.

Лампочка под потолком замигала, неохотно выхватывая из темноты наш «арсенал». На вешалке, сиротливо покачиваясь, висел он — Костюм. Тяжелый красный халат из подкладочного бархата, отороченный мехом, который когда-то, возможно, принадлежал белому медведю, но за десятилетия службы превратился в нечто, напоминающее облезлую кошку.

Артем замер. Его взгляд медленно перемещался от засаленного воротника к огромным валенкам сорок шестого размера, стоящим в углу.

— Ты серьезно? — он обернулся ко мне. — Я должен в это влезть?

— Михалыч в этом тридцать лет детей поздравлял, и никто не жаловался, — я решительно сняла халат с вешалки. — К тому же, бархат скрывает... определенные шероховатости характера.

— Он пахнет так, будто в нем кто-то жил. И этот кто-то до сих пор там прячется, — Артем брезгливо взял край рукава двумя пальцами.

— Это запах истории, Артем. Снимай куртку.

Он вздохнул, но подчинился. Когда он стащил через голову свой кашемировый свитер, оставаясь в одной тонкой футболке, в гримерке внезапно стало слишком тесно. Я уткнулась взглядом в свои пальцы, стараясь не смотреть на то, как перекатываются мышцы под кожей его рук. В библиотеке самым захватывающим зрелищем обычно была битва книжной моли с обложкой «Тихого Дона», а тут... тут была живая мощь, совершенно не вписывающаяся в антураж сельской самодеятельности.

— Помогай, — скомандовал он, накидывая халат на плечи.

Костюм, который на Михалыче висел мешком, на Артеме натянулся в плечах так, что послышался подозрительный треск ниток. Я подошла сзади, чтобы расправить воротник. Мои пальцы коснулись его шеи — горячей, живой. Артем слегка вздрогнул, и я тут же отдернула руки, словно обжегшись.

— Простите, — пробормотала я. — Тут завязки сложные.

— Давай без «вы», Варя. В этом наряде я точно не похож на «Петровича». Скорее на Деда Мороза, который только что вернулся из зоны строгого режима.

Я обошла его, чтобы затянуть пояс. Мы оказались лицом к лицу. Так близко, что я видела каждую темную ресничку, каждую крохотную морщинку в уголках его глаз. Его дыхание коснулось моего лба. В гримерке было чертовски холодно, но мне вдруг стало жарко.

— Пояс нужно туже, — мой голос прозвучал на октаву выше, чем обычно. — Чтобы не распахивался при ходьбе.

Артем молчал, глядя на меня сверху вниз. Его взгляд больше не был ледяным — в нем появилось какое-то странное, тяжелое раздумье.

— У тебя руки дрожат, Снегурочка, — тихо заметил он. — Боишься, что я тебя заморожу?

— Боюсь, что вы сценарий не выучите, — парировала я, дергая за концы пояса чуть сильнее, чем требовалось.

— Сценарий... — он усмехнулся и взял со стола папку, которую я приготовила. — Дай-ка гляну, что тут твой Михалыч вещал десятилетиями.

Мы вышли в зал. На сцене всё еще возились рабочие, но увидев Артема в красном халате, они дружно замерли. Кто-то выронил плоскогубцы, и те с мелодичным звоном ударились о паркет.

Артем раскрыл папку и начал читать вслух:
— «Здравствуйте, мои маленькие друзья! Принес я вам из леса густого сказку дивную, чудеса новогодние... Ой, посмотрите, какие у нас тут зайчики-попрыгайчики, какие снежиночки-пушиночки!»

Он замолчал и посмотрел на меня с таким выражением лица, будто я предложила ему съесть килограмм лимонов без сахара.

— Варя, ты издеваешься? Я не буду называть детей «пушиночками».

— Это канон, Артем. Дети ждут именно этого.

— Дети ждут подарков и чтобы елка не сгорела. Если я выйду и скажу «пушиночки», они решат, что Деда Мороза контузило по дороге из Великого Устюга.

Он начал мерить сцену шагами. Старые доски прогибались и жалобно стонали под его весом. Каждый шаг отзывался гулким эхом в пустом зале.

— Давай переделаем, — Артем швырнул папку на суфлерский столик. — Я скажу: «Привет, молодежь. Год был непростой, но вы справились. Вот вам конфеты, ведите себя прилично». Коротко и по делу.

— Это не отчетное собрание акционеров! — возмутилась я. — Сказка — это вера в чудо. Вы должны быть добрым дедушкой, а не суровым судебным приставом.

— Добрым? — он подошел к краю сцены и посмотрел вниз, на меня. — Варя, посмотри на меня. Я могу быть справедливым. Могу быть щедрым. Но «добрым дедушкой» я был последний раз в три года, когда мне подарили железную дорогу.

— Попробуйте еще раз. Просто добавьте чуть больше тепла в голос. Представьте, что вы говорите это... — я запнулась, — кому-то, кто вам дорог.

Артем замер. Его взгляд стал острым, как бритва.
— Кому-то дорогу? Хорошо. Попробуем.

Он выпрямился, ударил кулаком по ладони и произнес, глядя мне прямо в душу:
— «С праздником, Снегурочка. Ты сегодня особенно бледная. Неужели в твоих книжках не пишут, что иногда нужно выходить на солнце?»

Я почувствовала, как к щекам приливает кровь.
— В сценарии этого нет.

— Зато это правда. Ладно, давай свою бороду. Посмотрим, насколько глубоко я смогу пасть в глазах общественности.

Борода была венцом нашего позора. Огромный кусок ваты на растянутой бельевой резинке. Артем попытался надеть её сам, но резинка соскользнула, борода перекосилась, закрыв ему один глаз, а вторая петля больно впилась в ухо.

— Черт! — он дернулся. — Она меня задушит раньше, чем начнется второй акт.

— Не крутитесь, — я поднялась на сцену. — Позвольте мне.