Ведьма и экзорцист в академии "Луны"

Пролог

Ступени мелькают в пятнистом сумраке, сливаясь в опасный поток. Я не бегу — я падаю вниз, и каждый шаг лишь на мгновение отталкивает меня от неминуемого дна. Воздух, густой и раскаленный, рвет легкие, сердце колотится в висках и в сжатом горле, дикий узник, рвущийся на волю.

Он нашел меня. Нашел. Горечь предательства, медная и острая, заполняет рот. Как он мог? Мы же скрепили слово — не детской клятвой, а кровью и тишиной, что тяжелее железа. Долгие годы врозь. Отдельные жизни. Каждый свой путь, свою боль, свою попытку быть счастливым. Встретиться лишь у края, седыми, когда страсти превратятся в пепел, чтобы завершить начатое… Ложь. Все было ложью.

Все, что я строила все эти годы — хрупкий, но такой прочный хрустальный дворец надежд, — теперь обречено. Я чувствую, как трещины уже бегут по его стенам с сухим, отчетливым хрустом. Отчаяние, ледяное и цепкое, и ярость, ослепительно-алая, раздирают меня изнутри, борются за власть над душой. Сколько всего. Сколько сил, ночей, побед, крошечных и великих. Все, что началось с той встречи в таверны, где пахло дымом, вином и холодной сталью, где само зловещее название висело в воздухе предостережением.

Зачем? Времена, казалось бы, иные — времена выбора и воли. Но нет. Высшие силы, словно скучающие дети, снова и снова спутывают нити, которые мы пытаемся распутать. Им мало слез, мало потерь? Им нужно вечное противостояние, вечный спектакль на краю пропасти?

Академия. Эта серая цитадель знаний была моим щитом, моим убежищем. Я вгрызалась в гранит науки, чтобы стать незаметной, обычной, чтобы раствориться в толпе и забыть свое проклятое предназначение. Я почти поверила. Почти прикоснулась к призраку нормальной жизни, к простому завтра без погонь и древней вражды.

И все перечеркнул один поцелуй. Не нежный, нестрастный — роковой. Печать на смертном приговоре. Он вернулся. И это значит, что старые правила вновь в силе. Два места под солнцем для нас нет. Из двоих в живых останется только один. И лестница заканчивается. Пора обернуться.

Глава 1

Много лет назад Королевство Орлим.

Солнце заливало комнату золотом, обещая очередной безмятежный день. Я тогда наивно верила, что каждое утро лета дарит миру такую же безмятежность, не подозревая, что именно это утро станет точкой отсчета моей новой, совсем не такой, как я себе представляла, жизни. Не ведала, что это золото — лишь позолота на краю пропасти, за которой ждала жизнь, совсем не та, о которой я грезила.

Мне почти двадцать. Возраст, когда для родителей девушка перестает быть дочерью и становится невестой. И вот он — жених. Авель. Имя чужое, пустое, как скорлупка. За ним не стояло ни воспоминаний, ни чувства, лишь смутный силуэт незнакомца из соседней деревни.

Наши семьи, оставив нас в гулкой тишине горницы, яростно спорили на улице: где играть свадьбу? Его родителя видели меня уже частью своего дома, своего очага. Мои — цеплялись за родную землю, за каждую знакомую тропинку, как за последнюю нить, связывающую меня с ними.

– Вайолет, ты прекрасна, – его голос, тихий и немного скрипучий, словно нечасто им пользуемый инструмент, нарушил молчание.

Он смотрел на меня внимательно. Впервые, кажется, видел не просто «девушку из договора», а меня. Черты лица, рыжие волосы, собранные в тяжёлую косу.

– Я так рад, – продолжил он, и в его глазах светилась простая, искренняя надежда. – Матушка говорила, ты отличный лекарь. В нашей деревне умелые руки всегда нужны...

Лекарь…

Слово ударило, как укор. Горькая насмешка. Если бы все было так просто. Если бы моя сущность умещалась в горстке сушеных трав и умении наложить повязку. Но во мне тикала иная, страшная сила — древняя кровь ведьм, темный родник, который нужно было скрывать пуще смерти. Это солнечное утро было не началом счастья, а началом долгой лжи. Мне предстояло научиться жить в двух мирах: в том, где я — Вайолет, будущая жена кузнеца, и в том, где я — наследница тайны, что жгла изнутри.

В ту пору, когда даже невинный дар мог привести на костер, моя семья хранила свое знание, как зеницу ока. Бабушка, чьи пальцы знали тайны корней и звёзд, притворялась простой знахаркой. Она передала эстафету молчания матери, а та — мне, вплетая запретные уроки в ткань обычных дней, словно черные нити в яркий узор.

Авель... Он был иным. Старше, отмеченный трудом. Стройный, но с силой, что чувствовалась в каждом движении, будто в нем жила сама устойчивость земли. Сын кузнеца — это объясняло ширину плеч и спокойную уверенность. Говорили, он и грамотен, что было редкостью. Таким и должен был быть мой избранник в глазах мира: надежным оплотом, за которым я, хрупкая цветущая лоза, могла бы спрятаться. И роль эта давалась мне с пугающей легкостью.

К нам сватались и другие, но мать, хранительница и страж нашей тайны, всем отказывала. Будто ждала именно его. И вот он пришел — Авель, мой суженый, моя человеческая судьба.

Со стороны мы выглядели идеально. Две части одного целого. Его присутствие действительно дарило странное спокойствие — тепло от надежного плеча рядом. В его мире все было ясно: работа, дом, семья. В этом была страшная, манящая простота.

– Спасибо, – прошептала я, потупив взгляд, пальцы нервно теребя конец косы. Рыжина волос казалась сейчас таким кричащим знаком, клеймом.

– Как думаешь, скоро ли они решат? – Авель кивнул в сторону двери, откуда доносились приглушенные, но всё ещё горячие споры. – Если уже из-за места такой пир, что же будет дальше?

– Надеюсь, скоро, – ответила я, и легкая дрожь, пробившаяся в голос, была не совсем притворной. Тревога сжимала сердце ледяным кольцом. – Хочется верить, что все будет хорошо.

Но это была ложь. Последняя простая ложь того золотого утра. Потому что «хорошо» для невесты Авеля и «хорошо» для меня — наследницы ночи и тихих шепотов магии — были двумя разными, расходящимися дорогами. И мне предстояло шагнуть на обе сразу, разрываясь между светом этого дня и Тьмою своей крови.

Глава 2

Итак, решение принято. Местом нашего бракосочетания станет моя родная деревня. Не знаю, какие именно доводы — земные или иные — склонили чашу весов в пользу моих родителей, но я не исключала, что матушка применила свои особые, почти гипнотические уговоры, в которых слышались отголоски иного знания.

На подготовку — всего семь дней. Семь отсчитываемых ударами сердца суток, которые семья Авеля проведет под нашей крышей, в летнем домике на окраине сада. Погода благоволила, будто сама природа соглашалась на этот союз. А я… Я ждала этой недели с трепетом, смешанным с надеждой. Семь дней, чтобы изучить друг друга, прежде чем мы навеки станем друг для друга законом и судьбой.

Мы проводили вместе почти каждое мгновение. И с каждым часом мое сердце, вопреки всем внутренним запретам, все глубже увязало в тихой заводи его спокойствия. Я начала тайком рисовать в воображении картины будущего: нашу общую жизнь, теплый очаг, детский смех в комнатах — простые, недостижимые для меня человеческие радости.

Его внимание было подобно мягкому, но настойчивому свету, постепенно растворяющему тени моей отчужденности. Он не ломал преграды, а словно обходил их, окружая меня тихой, ненавязчивой заботой. Каждое его слово, полное искреннего интереса, было как осторожный шаг навстречу. Он спрашивал не только о свойствах мандрагоры или плакун-травы, но и о моих мыслях, о том, чего боюсь и о чем мечтаю. В его взгляде я видела признание: он видел во мне женщину. И от этого признания становилось и сладко, и страшно.

Тот поцелуй случился в Зачарованном лесу — месте, где даже воздух дрожал от скрытых сил. Мы искали редкую лунную росу, что собирается лишь в чашечках серебряных колокольчиков перед самым рассветом. Лес молчал вокруг нас торжественным, почти священным молчанием, нарушаемым лишь перешептыванием листьев.

У ручья, чье журчание звучало как древнее заклинание, он протянул руку, чтобы помочь мне переступить через влажные, скользкие камни. Наши пальцы сплелись, а взгляды — встретились и замерли. В его глазах, цвета темного меда, я увидела не просто симпатию. Увидела вопрос, робкую надежду и ту самую искру, что способна сжечь все предосторожности.

Воздух сгустился, стал сладким и тягучим, как сироп. Я почувствовала, как кровь ударила в виски, а дыхание застряло в горле. Он медленно наклонился, и я не отпрянула. Весь мир сузился до точки соприкосновения.

Его губы коснулись моих с невыразимой нежностью. Это не был поцелуй страсти. Это было признание. Доверчивое, чистое, как тот самый первый луч, который мы искали. Прикосновение, в котором была жажда не обладания, а познания. В этом миге не было лжи, и это было самым обманчивым из всего. В его тепле, в этом тихом вопросе, я позволила себе на мгновение забыть, кто я на самом деле. Позволила почувствовать себя просто Вайолет — любимой и желанной.

Авель, казалось, находил особенную радость в том, чтобы сопровождать меня. Он с неподдельным интересом наблюдал за приемами, помогал подавать отвары, утешал испуганных детей. Пациентов было много, и его готовность быть полезной трогала меня до глубины души, одновременно усугубляя муки обмана.

Самым тяжким испытанием стало сокрытие моей сути. Я была как струна, вечно натянутая до предела. Каждое движение рук, каждый взгляд требовал контроля. Я позволяла себе лишь крохотные, невидимые миру всплески силы — чтобы вода в кружке быстрее остыла, чтобы рана чуть уняла боль, — и только в полном, гарантированном одиночестве.

Мне постоянно приходилось изобретать предлоги, чтобы отвести его внимание: «Авель, не мог бы ты принести мне ту коробку с сушеными ягодами? Кажется, она в самом дальнем чулане». Или: «Посмотри, вон там, у забора, вроде бы новая трава пробивается, интересно, что это?» Он никогда не спорил, не задавал лишних вопросов. Он просто уходил, исполненный рвения, а я, сжимая дрожащие руки, торопливо завершала то, что требовало иного дара.

Он принимал каждое мое слово за чистую монету, каждую просьбу — как священный долг. В его усердии была трогательная, почти детская серьезность. Иногда он и сам проявлял инициативу, предвосхищая мои нужды, и это внимание таяло лед вокруг моего сердца. Но я тут же одергивала себя: моя цель — помощь страждущим. Это был мой якорь, мое оправдание.

Настоящих целителей ценили на вес золота. Мать была таким сокровищем — бесценным и почитаемым. Теперь мне предстояло нести этот свет в деревню, где лекарем считался любой, умевший наложить повязку из грязной тряпицы. Думаю, именно этот расчет — заполучить в общину знающую женщину — и лежал в основе решения родителей Авеля. А вот почему согласились мои… Эта загадка оставалась для меня неразрешимой.

Я хотела верить, что мать, с ее зорким взглядом, разглядела в Авеле не просто крепкие руки, а добрую, преданную душу, способную стать мне надежной гаванью. Я отчаянно цеплялась за эту надежду, лелеяла ее в самых сокровенных уголках сердца.

Но даже в самых страшных кошмарах я не могла представить, что вместо свадебных колоколов нас ждет погребальный звон. Что вместо родительского благословения на наши головы обрушится древнее проклятие, которое навеки скрепит нас не узами любви, а цепями непримиримой вражды. И что этот невинный, трепетный поцелуй в лесу станет первым и последним поцелуем мира между нами.

Иллюстрации

Вайолет

Авель

ПРогулка в лесу

Первый поцелуй

Глава 3

Накануне дня, который должен был стать самым светлым, небеса напомнили о своей подлинной, безжалостной натуре. День выдался мертвенно-серым и пронизывающе сырым, словно сама ткань мира истончилась и пропускала холод из иных, враждебных слоев бытия. В такие дни судьба не шепчет — она скрипит, как ржавая петля, и от нее не стоит ждать ни милости, ни добрых знаков.

Время, густое и тягучее, как деготь, медленно сползало к багровому закату. Я возилась в своей крошечной приемной, раскладывая инструменты предстоящих обрядов — не магических, а житейских. И вдруг — резкий, рвущий душу скрип. Дверь, сорвавшись с петли, врезалась в стену, и в проеме, заслоняя угасающий свет, возникла темная куча тел. Это были мужчины, их лица, искаженные паникой, сливались в одно пятно ужаса. Они втащили в комнату своего товарища — бесформенный, стонущий сверток.

– В чем дело?! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Все посторонние мысли испарились. Я уже была на коленях рядом с ним.

Передо мной был юноша, почти мальчик. Но его одежда была пропитана грязью и чем-то темным, влажным, а лицо — прекрасная маска из чистого страдания, застывшего в окаменевших чертах.

– Лошадь… — начал один, запинаясь, его пальцы судорожно комкали шапку. — Обрыскалась, как бешеная. Словно черт ее подменил… Кинулась на него, била… Все нутро, должно быть, в кашу…

Он не мог продолжать. Другой, с глазами, полными слез, выдохнул:

– К вам… Только вы… Спасите!

– На кровать! Быстро! — в моем приказе не было места сомнению. Сердце колотилось, будя внутри холодную, ясную волю. Я раздавала команды, метаясь между ними, создавая видимость суеты, чтобы скрыть главное.

— Ты — кипятку, самый большой таз! Ты — ветоши, всю, что найдете! А ты — беги за моей матерью, слышишь, беги!

Они засуетились, повинуясь авторитету, который всегда видели во мне — лекаре. Им нужно было исчезнуть. Хотя бы на четверть часа. Потому что я знала: здесь не поможет ни кипяток, ни тряпки. Только сила, которую я прятала глубже, чем самое сердце.

Когда последние шаги затихли в сенях, я обернулась к телу. Ножом, резко и точно, рассекла ткань рубахи. И замерла. То, что открылось взгляду, было не раной, а картиной тотального разрушения. Его плоть была похожа на раздавленный спелый плод — сплошная, пульсирующая гематома, чудовищная роза из подкожных кровотечений. Он умирал. Сейчас, тихо, здесь, на моих глазах.

Мыслей не было. Было только знание и жгучий страх опоздать. Я прижала ладони к его холодной, липкой коже. И отпустила тормоза.

Тепло хлынуло из глубины моего существа — не просто тепло, а живая, изумрудная энергия, квинтэссенция самой жизни. Мои руки засветились изнутри мягким, призрачным сиянием, отбрасывая на стены трепетные тени. В тусклой комнате этот свет казался кощунственным, божественно-прекрасным и ужасающим одновременно. Я была проводником, сосудом, который опустошался, наполняя собой другого. Время потеряло смысл. Существовало только это: поток, сопротивление плоти, титаническое усилие воли, заставляющее срастаться рваные сосуды, отступать тени смерти.

Не знаю, сколько прошло. Может, десять минут, может, вечность. Но бледная маска на лице юноши дрогнула. Смертельный восковой оттенок сменился слабым, едва заметным румянцем. Его дыхание, еле уловимое прежде, стало глубже, ровнее. Жизнь, хрупкая и драгоценная, вернулась в него.

И в этот миг, в миг головокружительной, эгоистичной радости, когда я чувствовала себя не ведьмой, а демиургом, подарившим свет, — я совершила роковую ошибку. Я выдохнула, опустила руки, и мое зрение, затуманенное концентрацией, прояснилось.

В дверном проеме стоял Авель.

Он не вошел. Он был воплощенным изваянием ледяного ужаса. Все его тело, каждый мускул, казалось, окаменели. Но глаза… Его глаза были живыми. В них бушевал ад. В них я увидела не просто шок или страх. Я увидела крушение всего мира. Крушение своего мира. Ту нежность, что светилась в них у ручья, ту надежду — их раздавили и растоптали в одно мгновение. На их месте остались пепел и абсолютное, бездонное отчуждение.

– Ведьма, — выдохнул он.

Это не было обвинением. Это был приговор. И в этом слове звучала такая мука, будто он вырвал его из самой глубины своей преданной, оскверненной души. По моей спине пробежала ледяная, мертвая змейка страха — не страха за себя, а страха перед той бездной, что разверзлась между нами.

– Я могу все объяснить! — голос мой сорвался в высокий, жалобный визг. — Я спасала! Ты же видишь! Я никому не делала зла! Никогда!

Я лгала. Лгала отчаянно, видя, как под маской ужаса на его лице закипает что-то иное, страшное — чистая, первозданная ненависть. Ненависть ко лжи. Ко мне. К тому, что я есть.

– Это ничего не меняет, — его голос был тихим, плоским, как лезвие ножа. — Ты — порождение тьмы.

– Ты ошибаешься! — кричала я уже беззвучно, рыдая внутри. — Я помогаю! Я лечу! Ты сам хотел этого! Ты сам был рядом!

Но слова отскакивали от него, как горох от каменной стены. Он больше не видел Вайолет. Он видел Обман.

В этот миг дверь с грохотом распахнулась. Первый мужчина ввалился внутрь, задыхаясь, с охапкой тряпок.

– Принес! Все, что нашлось!

Следом вплыл второй, осторожно неся дымящийся таз.

Авель медленно перевел взгляд с меня на них, на оживающего юношу на кровати, и снова на меня. В его взгляде не осталось ничего. Ни любви, ни ненависти. Пустота.

Он развернулся и вышел. Не хлопнул дверью. Он просто исчез в сгущающихся сумерках, оставив меня в комнате, которая внезапно стала похожа на склеп. Склеп для нашей любви, для всех надежд и для той девушки, которой я притворялась. Она умерла в тот же миг, что и его вера. Осталась только ведьма, стоящая над спасенным телом, в полном, оглушающем одиночестве.

Глава 4

Ночь была долгой битвой на краю бездны. Каждая минута тянулась, как смолистая нить, пока я пыталась удержать хрупкую нить его жизни меж пальцев. Он то возникал из небытия, и в его глазах на миг вспыхивал испуганный, детский свет узнавания, то снова проваливался в липкий, беспробудный мрак.

Удар был страшен — копыто тяжелой рабочей лошади не щадит костей. Но с первым сизым просветом за окном я почувствовала слабый, упругий отклик — его воля к жизни боролась, и магия понемногу вплетала оборванные ткани плоти в новое целое.

Его товарищей, измученных тревогой, матушка увела под предлогом необходимости покоя, своей тихой, но непререкаемой властью успокоив их буйные сердца. В ее взгляде, мелькнувшем при свете масляной лампы, я прочла не просто тревогу — там было предчувствие бури. Мне так хотелось уткнуться в ее плечо, выкрикнуть наболевшее, но язык прилип к нёбу. Стены имели уши, а каждое лишнее слово могло стать петлей.

Но главная рана кровоточила не в теле пациента. Она горела у меня внутри. Он узнал.

Авель. Тот, чьи руки я представляла рядом на долгие годы, чье дыхание мечтала слышать во сне. Теперь он знал. Завтра — наша свадьба. И я с ужасом понимала, что алтарь может превратиться в эшафот, а белое платье — в саван для всех наших иллюзий. Что, если он не примет? Что, если завтрашний рассвет станет не началом, а концом? От этой мысли сердце сжималось в ледяной ком.

Когда силы окончательно покинули меня, оставив лишь дрожь в коленях и пустоту в груди, матушка мягко, но твердо выпроводила меня к озеру.

– Иди к водам, дочь. Пусть они наполнят твою иссохшую чашу, — сказала она, и в ее голосе звучал отзвук древних заговоров.

Спорить было невозможно.

Едва я переступила порог, как меня окружили встревоженные спутники юноши. Пришлось собрать последние крупицы самообладания, чтобы голос не дрогнул, убеждая их, что до утра ничего определенного сказать нельзя.

К воде я подошла, сбросив верхнюю одежду, оставаясь лишь в тонком нижнем платье, которое тут же прилипло к коже. Ночь была тихой, бархатно-черной, и я наивно верила в ее уединение. Луна, полная и холодная, разливала по озеру ртутное сияние.

И тогда я увидела его. Силуэт, знакомый до боли. Авель. Он, не говоря ни слова, сбросил рубаху и, ступив в воду, направился ко мне. Сердце, замершее в тоске, вдруг дико и беспорядочно забилось — проблеск надежды, сладкий и отравленный.

Я поплыла навстречу, вода расступалась, как пелена сна. Когда наши взгляды встретились, время остановилось. Мы были в серебряном коконе, отрезанные от мира. Я хотела говорить, объяснять, молить — но слова застряли комом в горле. Только беззвучная мольба застыла в глазах.

Мы стояли так, по грудь в темной, прохладной воде, и эта ночь могла бы быть прекрасной, если бы не ледяная стена, выросшая, между нами, за несколько часов.

И вдруг — движение, резкое, как удар. Он рванулся вперед, сильные руки схватили меня, притянули так, что воздух вылетел из легких. Его поцелуй обрушился на меня — не нежный, не вопрошающий. Это был жест отчаяния, гнева и собственничества. В нем не было ни капли прежней робости — лишь буйная, почти жестокая страсть, сметающая все на пути. Это был поцелуй не любви, а борьбы. В нем он пытался задавить свой ужас, стереть образ светящихся рук, доказать себе, что я все еще та, за кую он меня принимал. Мир закружился, потерял опору.

Когда он оторвался, я, задыхаясь, попыталась выговорить хоть слово.

– Авель, я…

– Не сейчас, — его голос прозвучал приглушенно, но с железной нотой. Он не смотрел мне в глаза. — Не омрачай эту ночь. У всего есть свое время. А теперь иди. Вернись к своему делу.

Он кивнул в сторону берега, где лежала моя одежда.

– Я хочу побыть один.

В его тоне не было просьбы. Это был приговор моей надежде на объяснение. И что-то в его сжатых челюстях, в отведенном взгляде было настолько окончательным, что я, словно завороженная, не смогла ослушаться. Молча, с леденящим душу предчувствием, я поплыла назад, оставляя его одного в серебряном свете, который внезапно стал казаться светом прощания.

Глава 5

Воздух в нашей деревне всегда был плотным и узнаваемым — пах дымом очагов, влажной землей и спелой соломой. Но в то утро он дрожал от иной густоты: от сладкого запаха пирогов, медовухи и тревоги. Той тревоги, что висит незримым туманом, когда сердце разрывается меж «должно» и «не может». Сегодня моя свадьба. Свадьба с Авелем.

Перед зеркалом стояла не я. В отражении застыла невеста из чужой сказки. Белое платье, в вышивке которого я зашифровала когда-то лунные узоры и защитные руны, лежало на мне холодным, чужим саваном. Пальцы, помнящие вес трав и пульс боли, бесцельно скользили по кружевам. А в глазах, которые должны были сиять, как два летних озера, плавала лишь тихая, бездонная пустота.

Авель. Его имя еще недавно обжигало изнутри теплом, как глоток пряного вина. Теперь оно отдавалось в висках глухим, тяжким звоном. Он не отменил свадьбу. Не посмел. Или не захотел. Быть может, долг — перед семьями, перед деревней, жаждущей зрелища и повода для пира — оказался крепче страха. А может, в самой глубине, под слоями шока и гнева, еще тлел уголек того чувства, что я когда-то приняла за любовь.

Деревня гудела, как растревоженный улей. Женщины в цветастых платках звенели смехом, мужчины чокались тяжелыми кружками, дети вихрем носились под ногами, осыпая дорогу полевыми цветами. Для них это был праздник жизни, яркая нить в полотне будней. Они не ведали о трещине, расколовшей мое нутро, о ледяной стене, выросшей, между нами, за одну ночь.

Под руку с отцом я шла к алтарю, чувствуя на коже жар сотен взглядов. В них читалось одобрение, зависть, умиление. Я улыбалась. Улыбка была натянута, как тончайший лук, и я боялась, что вот-вот тетива лопнет с тихим, смертельным звоном.

Авель ждал у алтаря. Бледный, но собранный, будто перед боем. В его осанке читалась не радость, а решимость — та же, с какой идут на тяжелую, необходимую работу. Когда его пальцы сомкнулись на моих, это не было объятием. Это был захват. Попытка удержать то, что уже ускользало, как вода сквозь пальцы.

Слова священника плыли где-то над головой, обезличенные и густые, как дым. «Любить и оберегать… в болезни и в здравии…» Я смотрела на Авеля и видела в его глазах лишь бледную тень вчерашнего ужаса, прикрытую слоем ледяной вежливости. Мы были марионетками, отыгрывающими древний ритуал, души которых давно улетели в иные, темные пределы.

Выйдя из церкви, мы попали под дождь из лепестков. Они цеплялись за волосы, за платье, но казались не лепестками, а пеплом. Авель взял меня под руку. Его прикосновение обжигало холодом. Мы шли сквозь толпу, кивали, улыбались, благодарили. Две изящные статуи, изнутри заполненные трещинами.

На пиру я сидела рядом с мужем, и между нами зияла безмолвная пропасть в целое королевство. Мы обменивались светскими фразами, поднимали кубки, кивали гостям. Наши взгляды встречались лишь краешком — быстрыми, острыми, как лезвия, и тут же разлетались в стороны. Я чувствовала каждое его движение, каждое напряжение мышц плеча, слышала, как он слишком размеренно дышит.

Когда пришло время разрезать пирог, наши руки вновь встретились на рукояти ножа. Его пальцы были сухими и холодными, как речная галька зимой. При соприкосновении он едва заметно вздрогнул, будто коснулся раскаленного металла. Лезвие вонзилось в сладкую плотную мякоть, и я увидела, как дрожит его кисть — не от волнения, а от сдерживаемой бури, что рвалась наружу.

И когда наконец стихли песни, разошлись по домам последние гости, а небо превратилось в черный бархат, усыпанный алмазной пылью, Авель взял мою руку. Без слова. Его молчание было тяжелее любых клятв. Он повел меня прочь от огней, от смеха, в глубь ночи.

Он привел меня в дом. Небольшой, рубленый, пахнущий свежей смолой и тишиной. Его выделили нам на эту одну-единственную ночь. Убежище на краю леса, где нас окружали лишь шепот деревьев и зрачки ночных птиц. Завтра нас ждала дорога в его деревню, в новую жизнь, что теперь казалась не началом, а долгим, неотвратимым эпилогом. А эта ночь под сводами темного леса была последней отсрочкой. Передышка между ложью вчерашнего дня и правдой завтрашнего утра.

Иллюстрация

Свадьба

Глава 6

Внутри избы царил трепетный сумрак, рожденный пляской свечных огней. Длинные, корчащиеся тени ползли по бревенчатым стенам, сливаясь в причудливые, пугающие узоры. Словно сама тьма, привлеченная нашим союзом, проникла сюда и затаилась в углах.

Авель закрыл дверь — глухой, окончательный стук отрезал меня от мира, от пьяного гула пира, от иллюзии нормальной жизни. Тишина обрушилась густой, удушающей волной.

Он повернулся. И в его взгляде, обычно таком ясном, я увидела сдвиг. Нежность, что теплилась там еще вчера у ручья, испарилась без следа. Ее место заняла странная, леденящая душу собранность. Взгляд хищника, выследившего добычу и теперь оценивающего момент для прыжка.

— Вайолет, — его голос был тише шелеста восковых струй, но каждое слово падало с весом откованной стали. Он сделал шаг, и воздух, между нами, вдруг стал густым, вязким, как кисель. — Я был так уверен, что знаю тебя. Думал, твоя душа — открытая книга. Но вчера… вчера мне открылось.

Сердце рванулось в груди бешеным, неровным скачком, отдаваясь оглушительным гулом в висках.

— Что тебе открылось, Авель? — голос мой прозвучал неестественно ровно, будто принадлежал кому-то другому, пока внутри все металась и билась в панике затравленная птица.

Уголки его губ дрогнули, сложившись в подобие улыбки. Но это была маска, жуткая и пустая. Ледяная скульптура усмешки. Его глаза, те самые, в которых я тонула, оставались плоскими и темными, как вода в колодце в беззвездную ночь.

— Я понял, что ты ведьма.

Слово. Одно-единственное слово. Оно врезалось в сознание не звуком, а ощущением — белой, обжигающей боли, точно от удара плетью. Ведьма. Проклятие, которое я носила в себе с тех пор, как осознала первую искру магии. Позор, от которого я бежала в его объятия, надеясь, что его любовь станет мне очищением. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, а лицо стало холодным и безжизненным, будто вся кровь разом стекла к онемевшим пальцам.

— Авель, нет… ты не прав, — прошептала я, и мое оправдание, такое жалкое и беспомощное, затерялось в густом воздухе комнаты. — Я не зло… Я только исцеляла…

Он сократил дистанцию еще на шаг. Его дыхание, теплое, коснулось моей кожи, но вместо обещанного когда-то тепла оно принесло лишь леденящий ужас. Он поднял руку, и я инстинктивно рванулась назад, наткнувшись спиной на грубую стену. Его пальцы обхватили мое запястье — почти с нежностью, но с такой силой, что кости затрещали.

— Не бойся, — его шепот был сладким ядом, губы так близко, что я ощущала их холодное обещание на своей коже. — Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу понять.

Он наклонился. Ресницы мои слиплись, веки сомкнулись в ожидании. Я ждала поцелуя — того последнего моста, который мог бы соединить наши расколотые миры, знак того, что несмотря ни на что… Но вместо ожидаемого прикосновения губ в грудь вонзилась ослепительная, разрывающая вселенную боль.

Глаза распахнулись. Авель стоял в сантиметрах от меня, и на его лице застыла гримаса, в которой сплелись воедино торжество, глубокая брезгливость и какое-то нечеловеческое облегчение. В его крепко сжатой руке была рукоять ножа. Моего же кухонного ножа, что лежал на столе. Его лезвие вошло туда, где секунду назад билось сердце, полное им же. Холодок металла пронзил насквозь, вырывая с корнем не только жизнь, но и веру, и надежду, и саму память о счастье.

Мир поплыл, окрашиваясь в темные, водянистые тона. Звуки ушли, остался лишь тяжелый, хриплый звук моего собственного угасающего дыхания. Последнее, что я различила, — его глаза. Цвета грозового неба перед ливнем, они зменились... В них не осталось ни капли смятения, ни тени той любви, что я так безумно хотела в них видеть. Лишь чистое, безжалостное знание. И тогда, на самом краю, до меня дошло. Он не просто узнал. Он ждал. Ждал этого момента, этого ритуала, чтобы совершить акт очищения. Мой муж. Мой палач.

— Ведьма и экзорцист не могут разделить ложе. Ведьмам не должно быть места у домашнего очага, — прозвучало над ухом, и в этих словах, произнесенных с каким-то досадливым спокойствием, открылась вся бездна его истинной сути.

Я умерла. Не от ножа, а от осознания. Умерла от руки того, кто был моей выдуманной гаванью, ложным причалом, обманом, в который я так страстно поверила. Жестокая, циничная ирония судьбы сплела нити охотника и добычи в тугой узел брачных уз, чтобы затянуть его на шее жертвы.

Мой муж… Человек, в чьих глазах я искала отражение лучшей части себя. Но когда пелена наконец упала, в них открылась лишь холодная, выверенная расчетом пустота. Он разгадал меня. Раскрыл мою тайну раньше, чем я успела заподозрить, что его собственная — куда страшнее. И он подготовился. Холодно, методично. Этот дом, эта ночь, этот нож — всё было частью обряда, в котором я была жертвенным агнцем.

А я? Смогла бы я? Узнай я первой, что он — экзорцист, носитель святой ненависти к моей самой сути… Увидь я в его ласковых руках орудие будущего убийства… Подняла бы я на него свою магию? Или любовь, та самая, слепая и безумная, снова связала бы мне руки? Могла ли наша история быть иной? Или мы с самого начала были лишь сцепленными шестеренками в бездушной машине вечного противостояния?

Но сказки, увы, бывают и с черными страницами. Иногда их пишут кровью и заканчивают пеплом. Моя история, начертанная пером рока, оборвалась на самом пронзительном аккорде — в тот миг, когда в его взгляде я прочла не муку расставания, а холодное предвкушение исполненного долга.

Казалось, на этом всё. Но Судьбе, видно, показалось мало нашего страдания. Она затеяла с нами извращенную игру, воскрешая вновь и вновь, сталкивая на узких тропах иных жизней. Порой память, как незаживающая рана, кровоточила только во мне, окутывая мир горьким привкусом дежавю. В иные времена это бремя ложилось на него, и его взгляд туманился невысказанной тоской от повторяющегося кошмара. А случалось, мы вспоминали вдвоем, как два актера, обреченные вечно играть одну и ту же пьесу, но так и не сумевшие выучить иной финал.

Глава 7

Сегодня.

Невероятно. Просто не укладывается в голове. Я, Элара Рейвен — та самая, что вечно наступает на шнурки собственной судьбы и спотыкается о ровный пол, — получила приглашение. В Академию «Луны». Ту самую.

Когда в мои руки упал тот конверт — тяжелый, из плотной, словно пергаментной бумаги, с оттиском восковой печати, на котором лунный серп сплетался с крыльями неведомой птицы, — мир на мгновение лишился звука. Сердце, сначала замершее, затем рванулось в бешеную, неистовую скачку, отчаянно барабаня в ребра, словно пытаясь вырваться на волю и улететь вместе с этой вестью.

Пальцы дрожали так, что шелест бумаги звучал громче зимней вьюги. Я едва удержала драгоценный свиток, не уронив его в остывающую чашку чая — банальную, будничную чашку, которая вдруг стала символом всей моей прошлой, унылой жизни.

Я мечтала. Конечно, мечтала. В тишине ночей, глядя на луну за тонким стеклом окна нашего общежития, я представляла этот миг тысячу раз. Но реальность оказалась острее любой фантазии. Сквозь головокружительную радость пробивался ледяной, щемящий трепет. Дверь в иной мир приоткрылась, и из щели пахнуло не только светом, но и ветром неведомых, пугающих просторов.

То утро в обители «Серебристого источника» было особенным. Обычный шелест страниц и тихий перезвон посуды сменился напряженной, вибрирующей тишиной. Когда Настоятельница начала раздавать те самые, искусно свернутые свитки с тем же таинственным гербом, воздух стал густым и сладким, как патока, от затаенного дыхания двадцати девочек.

Для нашей обители такие письма — редкая возможность вздохнуть свободнее. Несколько освободившихся коек, несколько лишних порций, чуть больше простора в переполненных комнатах.

Для нас же, для тех, чьи имена звучали в тишине, это был не просто шанс. Это был спасительный бриз в затхлом мире, луч света, пробивающийся сквозь толщу серых туч будней. Мы, сироты без роду и племени, без заступников и наследства, знали цену одной-единственной возможности. Наш капитал — лишь смутная, необъяснимая искра внутри, тихий зов крови, о происхождении которой мы лишь догадывались. И вот теперь этот зов получил ответ, отлитый в суровую форму восковой печати.

Моя собственная магия… Она похожа на дикого, прекрасного и ужасного зверя, недавно вырвавшегося из клетки, о существовании которой я даже не подозревала. Я — неумелая укротительница, которая пугается его силы больше, чем все вокруг. Мои попытки контроля оборачиваются комедией ошибок: то книги с полок срываются в дикий хоровод, то вода в графине внезапно окрашивается во все цвета заката. Я краснею до кончиков своих ярко-медных, непослушных волос, чувствуя на себе взгляды.

Девочки держатся от меня на расстоянии. Их взгляды — не любопытство, а настороженность, граничащая со страхом. Я — ходячее непредвиденное обстоятельство. Подруг нет. Даже соседка по комнате, терпевшая мои ночные кошмары и дневные «фокусы», в итоге сбежала, с благодарностью заняв койку в самом дальнем конце коридора.

Но в редкие мгновения, когда ночь глубока, а луна льет через окно призрачное, серебристое молоко, со мной происходит что-то иное. Тишина внутри меня сама по себе рождает шепот. Неужели все это — просто нелепая случайность? Или во мне говорит что-то древнее, память, замурованная глубже сознания? Возникает чувство, будто я примеряю жизнь, как платье, сшитое не по моей мерке, и мне нужно лишь время, чтобы осознать свои истинные размеры и форму.

А сны… Сны стали вратами. Они наполнены яркими, но размытыми картинами: залы из черного мрамора, пение нечеловеческих голосов, вкус пепла и медвяных слов на языке, который я будто знаю. Это похоже на воспоминания, но не мои — вернее, не только мои. В этих видениях я сильна. Властна. Мои жесты вершат судьбы. Но финал всегда один: вспышка боли, холод металла или ледяное пламя, и всепоглощающая тьма. И в каждом из этих финалов, перед тем как все обратится в прах, возникает он. Силуэт мужчины. Его лицо всегда в тени, но само его присутствие — тяжелое, неотвратимое, роковое — предвещает конец. Мой или его конец. Снова и снова. И от этого осознания по спине бежит не страх, а странная, горькая ностальгия, словно я тоскую по той самой боли, что положила предел чему-то невероятно важному.

Получив письмо, я испытала невероятную радость. Она вспыхнула во мне не просто чувством — целой вселенной, рожденной в одну секунду. Это был белый взрыв где-то под грудной клеткой, волна огненного восторга, смывшая все: и серый цвет стен приюта, и тихую горечь одиночества, и даже привычный страх перед самой собой.

Мир сузился до хруста шелка-пергамента в моих пальцах, до запаха сушеных трав и старой магии, исходившего от конверта. В ушах зазвенела абсолютная тишина — та, что наступает перед бурей. А потом радость хлынула наружу: горячими слезами, которые я даже не пыталась сдержать, дрожью в коленях, беззвучным смехом, сотрясавшим все мое существо.

Она была такой огромной, что в ней было даже немного боли — будто что-то внутри, долго спавшее, расправило крылья и уперлось ими в самые стены моей души. В этот миг я не была просто Эларой, неловкой сироткой. Я была семенем, которому наконец указали путь к солнцу.

И даже страх, тут же подкравшийся вслед — тенью за ярким светом, — не мог погасить это пламя. Он лишь оттенял его, делал острее, реальнее. Эта радость была моей. Первой по-настоящему моей собственностью в этом мире. И я держала ее в руках, завернутую в бумагу с печатью в виде лунного серпа.

Глава 8

Прощание с обителью «Серебристый источник» было тихим и прохладным, как поверхность родникового озера на заре. Никаких объятий, слезных напутствий или длинных речей.

Настоятельница, женщина с лицом, высеченным из мореного дуба, лишь молча перекрестила каждую из нас у ворот, ее пальцы холодным касанием отметили наш лоб. Ее взгляд, цвета зимнего неба, скользнул по моему лицу — не гордость, не нежность, а скорее проверка, последняя оценка товара перед отправкой.

Ворота с тихим скрипом закрылись за нашими спинами, и этот звук прозвучал словно щелчок замка на двери в прошлое. Мы стояли на пыльной дороге, и тишина вокруг была не пустой, а густой, будто само воздушное пространство обители не отпускало нас, обвивая последними невидимыми нитями.

Кареты, присланные академией, ждали — темные, лакированные, без гербов. Они походили на ладьи для перевозки таинственного груза. Мы, шестеро девочек, молча разместились по двое в каждой. Моей спутницей оказалась тоненькая блондинка Мирра с глазами, вцепленными в собственные сведенные судорогой пальцы. Мы не проронили ни слова. Говорил лишь стук колес по булыжнику, размеренный и безжалостный, отсчитывающий последние мили детства.

Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как убегают назад знакомые поля, редкие хутора, весь плоский, предсказуемый мир моего сиротства. Он таял, как мираж, и на смену ему через окно кареты начинал проступать иной пейзаж — холмистый, одетый в багрянец и золото.

Дорога вилась меж лесов, объятых осенним пожаром. Клены стояли, как факелы, а березы роняли на дорогу хрупкое золото монет. Воздух, чистый и острый, пахнет прелой листвой, влажной землей и дымком далеких очагов — запахом перемен, запахом свободы, от которой сводило живот. Но внутри кареты воздух был иным — густым от страха и затаенного ожидания. Слышалось лишь прерывистое дыхание, да шелест простых шерстяных платьев.

И тогда, на крутом повороте, когда лес внезапно расступился, мы увидели Ее.

Академия «Луны».

Она встала на вершине уступа, омываемого рекой, величественная и недоступная. Не просто здание, а целый город из темного резного камня, шпилей, взмывающих в низкое свинцовое небо, и витражных окон, что даже сейчас, в пасмурный день, глухо тлели изнутри таинственным светом. Ее башни, словно черные свечи, пронзали пелену облаков. А вокруг, у ее подножия, бушевало море осени — клены, словно стражи в пламенеющих мантиях, обступали древние стены, и ветер, пробегая по парку, срывал с них тучи багряных и лимонных листьев. Они кружились в безумном танце, покрывая серые плиты мостовой, паря в воздухе, цепляясь за стрельчатые окна. Это была картина невероятной, суровой красоты, которая не обещала уюта, но вещала о величии.

Карета замедлила ход, въезжая в аллею, и мое сердце начало колотиться с такой силой, что, казалось, его стук услышат снаружи. Нервозность, дремавшая всю дорогу, взорвалась внутри ледяным адреналином. Ладони вспотели, во рту пересохло, а в горле встал холодный, неудобный ком. Я ловила себя на том, что бессознательно теребла краешек злополучного приглашения, уже замятый и влажный. Я ловила взгляд другой девочки — и видела в ее широких зрачках тот же немой вопрос, тот же животный страх и искру отчаянной надежды.

Мы подъезжали не к месту учебы. Мы подъезжали к испытанию. И осень, такая яркая и беспощадная в своем увядании, казалась идеальным фоном для этого начала. Она напоминала, что всякая красота хрупка, всякая сила требует жертв, а каждое новое начало — это тоже форма конца.

Огромные дубовые врата, украшенные чеканными ликами лунных фаз, поглотили меня, как рот древнего исполина. Внутри высокие стрельчатые своды терялись в полумраке, а воздух, прохладный и тяжелый, пах старым камнем, воском и тайной.

Я шла, затерянная в потоке других абитуриентов. Они казались такими уверенными: юноши с высоко поднятыми подбородками, девушки с магическими артефактами, мерцающими у поясов. Их тихие беседы были полны терминов, которых я не знала, их жесты отточены.

А я? Я чувствовала себя лесным существом, забредшим в хрустальный дворец. Каждый шаг отдавался гулким эхом в собственной голове, а мысли свелись к одной навязчивой, жужжащей мольбе: «Только не опозорься. Только бы не упасть. Только бы не исчезнуть».

Когда эхо моего имени — «Элара Рейвен» — прокатилось под сводами, сердце сорвалось с места, затрепыхавшись в груди как перепуганная ласточка в клетке. Я сделала шаг вперед, и мир сузился до туннеля, ведущего в главный Зал Ожидания Судьбы.

Воздух здесь был еще гуще, насыщен беззвучным гулом десятков сердец и весом бесчисленных взглядов.

На возвышении, за длинным столом из черного дерева, восседали они — Судьи. Деканы факультетов, чьи лица казались высеченными из гранита вечности, а глаза хранили холодное спокойствие глубоких озер. И в центре — он. Ректор Аларик Серебряная Грива. Его фигура не просто занимала пространство — она владела им. Длинная борода, подобная застывшему водопаду лунного света, ниспадала на темные одежды. Но главное были глаза. В их серебристой глубине, казалось, плавали целые галактики и тлели угли древних звезд. Когда его взгляд упал на меня, время замедлилось.

– Продемонстрируй свой дар, – прозвучал его голос. Он был тихим, но заполнил собой весь зал, как бас огромного колокола, бьющего не по металлу, а по самой реальности.

Мой дар… Просто зажечь свечу. Обычную восковую свечу в простом подсвечнике на столе.

Задача для младенца. И все же в тот миг она казалась вершиной неприступной горы. Я сделала вдох, но воздух будто стал водой — густой и неподатливой. Рука, будто чужая, медленно поднялась. Пальцы дрожали. Я сосредоточилась на фитиле, на крохотной темной точке, пытаясь высечь внутри себя ту самую, единственную, крошечную искру…

И тогда случилось оно.

Вместо послушной струйки тепла из моих кончиков пальцев вырвался дикий сноп искр. Не искр — это были миниатюрные молнии, ослепительные, трескучие, живые. Они взметнулись фонтаном, рассыпавшись по залу каскадом сине-белого света, осветив на мгновение замершие в шоке лица. Свеча, конечно, вспыхнула — да с таким треском, будто в нее ударили настоящей молнией. Но один из язычков пламенного хаоса, словно наделенный злой волей, метнулся в сторону и лязгнул по краю роскошной, усыпанной вышитыми созвездиями мантии ректора.

Иллюстрация.

Обитель

Академия

Глава 9

В Академии «Луны» мне предстоит не просто овладеть заклинаниями — здесь учат слушать тишину меж каменных плит, понимать песню дождя по свинцовым крышам, чувствовать, как под пяткой бьется живое сердце планеты. Здесь магия — не инструмент, а продолжение дыхания. Огонь, вода, воздух и земля — не покорные слуги, а собеседники, чей язык мне предстоит выучить заново. Мой путь обещает быть тернистым, каждый шаг — испытанием, но впереди меня ждут озарения, от которых перехватывает дух. Я научусь различать в шепоте ветра древние напевы, читать в прожилках камня летопись мира, дружиться с пламенем и нырять в бездонные сны вод. Это шанс не просто обрести силу, а стать ею — цельной, осознанной, нашедшей свое место в великом узоре мироздания.

Академия раскрылась передо мной не учебным планом, а живым организмом, где каждый факультет — отдельный орган со своей тайной жизнью.

Факультет Стихийной Магии дышал мощью, которую можно было ощутить кожей. Здесь не просто управляли стихиями — здесь с ними спорили, танцевали, заключали опасные союзы. Я видела, как студент, сосредоточив взгляд, заставлял пламя принимать форму птицы, которая тут же рассыпалась искрами. Другая, касаясь лужи, выращивала из неё хрустальный цветок инея. Здесь учили не командам, а диалогу с яростной, первозданной душой мира.

Затем я заглянула в царство Факультета Иллюзий и Трансформаций. Воздух здесь дрожал, как над раскаленным камнем, а реальность была зыбкой и податливой. Тени жили собственной жизнью, а отражения в зеркалах мимикрировали под смотрящего. Это был храм хитроумия, где истина была самой ценной валютой, которую умело подделывали. Здесь царил дух игривого безумия, где стены могли оказаться занавесом, а знакомое лицо — всего лишь искусной маской.

Далее лежал мир Факультета Заклинаний и Рун. Тишина здесь была особой — густой, наполненной смыслом, как пергамент, испещренный письменами. Студенты склонялись над свитками, их губы беззвучно шевелились, вплетая древние слова в ткань реальности. Каждый символ, каждая вибрация звука имела вес и последствия. Это был факультет абсолютной дисциплины ума и языка, где одно неверное слово могло развязать хаос, а верное — построить неприступную крепость.

Но истинный трепет я ощутила, вдохнув воздух Факультета Алхимии, Зельеварения и Целительства. Это было царство терпения и тихого чуда. Воздух пах пылью, сушеными травами, серой и чем-то неуловимо живым — как дыхание спящего дракона. Здесь в колбах переливали закаты, в ступках толкли судьбы, а в тиглях варили основы мироздания. Магия здесь была не взрывной, а кропотливой, требующей чистейшего намерения и безупречной точности. И именно сюда, сердцем ощутив глубинное родство, привела меня судьба.

Факультет Прорицания и Астрологии. Здесь учатся читать знаки звезд, предсказывать будущее по полету птиц и шепоту ветра, видеть нити судьбы, связывающие всех существ. Это место студентов, смотрящих в хрустальные шары, где их взгляды устремлены куда-то за пределы видимого мира. Это факультет интуиции, мудрости и глубокого понимания космических ритмов. Здесь царила атмосфера таинственности и вечного поиска ответов.

Следующим был Факультет Некромантии и Духовной Магии. Здесь, как мне объяснили, учатся общаться с душами умерших, призывать их на помощь или же изгонять темные сущности. Это был факультет, окутанный слухами и страхами, но, требующий не меньшей дисциплины и понимания, чем любой другой. Здесь царила атмосфера мрачной сосредоточенности и уважения к границе между жизнью и смертью.

Когда мое имя связали с Алхимией, Зельеварением и Целительством, по мне прокатилась волна теплого, сладкого облегчения. Я до дрожи боялась иного исхода — быть отданной на попечение теням и праху. Но нет. Мои корни, тянущиеся к ведьмам, чьи руки знали секреты корней и звезд, нашли свою почву. Что может быть роднее для дочери земли, чем магия превращений, скрытая в соках растений, в жилах камней, в самой материи бытия?

Да, наши пути будут пересекаться с другими факультетами. Мы будем брать у Стихийщиков очищающий огонь для тиглей, у Заклинателей — формулы стабилизации, у Прорицателей — предсказания наилучшего времени для сбора кореньев. Но это будет лишь сотрудничество. Моя же истинная битва и истинное творчество развернутся здесь, среди полок, уставленных склянками, под аккомпанемент тихого бульканья и шелеста древних фолиантов.

Именно здесь, в терпеливой тишине лабораторий, я надеюсь обрести то, чего мне так не хватало, — контроль. Научиться не тушить бурю внутри, а направлять её русло, превращая хаотичную энергию в исцеляющее тепло, в эликсир, в понимание. Возможно, здесь я найду и родственные души — тех, для кого магия не фейерверк, а тихая, вдумчивая беседа с самой природой вещей.

Выйдя из Зала Распределения, я чувствовала, как в груди, рядом с трепещущим сердцем, зажглась маленькая, но неукротимая искра — решимость. Судьба протянула мне руку, указав путь. Теперь всё зависит от меня: от моих рук, несущих память предков, от моего ума, жаждущего знаний, и от моего сердца, которое, кажется, наконец-то начало биться в ритм с медленным, могучим пульсом земли. Путь начался.

Глава 10

Выйдя из величественных дверей, чей дубовый массив еще хранил вибрацию произнесенных судеб, я ощутила в ладони тонкий, но неожиданно весомый лист. Это была карта Академии. Не просто схема — а свиток, испещренный извилистыми линиями коридоров, залов и башен, похожий на нервную систему спящего гиганта. Она дышала в моих пальцах, будто живая, отмеченная точками, которые теперь предстояло превратить из значков в места силы, боли и откровений.

Первой вехой значилось заселение в факультетный корпус.

Первые шаги по бесконечным галереям дались с обманчивой легкостью, пока я, подобно капитану, вверяющемуся морским чертежам, вглядывалась в линии на бумаге. Этот клочок пергамента был ключом, шифром, разгадывая который, я могла обрести власть над лабиринтом. Мозг лихорадочно впитывал очертания: здесь — классы элементарной магии, там — спальные крылья, а вон та извилистая стрелка ведет к хранилищу знаний и, будем надеяться, к котлам с горячей пищей. Библиотека и столовая — два полюса моего будущего бытия, и путь к ним следовало вызубрить назубок.

Вокруг метались такие же потерянные души — первокурсники с одинаково широко раскрытыми глазами и сжатыми в потных ладонях картами. Иногда старшекурсник, заметив абсолютный тупик во взгляде, с снисходительной улыбкой указывал путь. Я же, стиснув зубы, качала головой. Не сейчас. Не в первый же день стать должником чьей-то снисходительности.

Через пятнадцать минут блужданий, после нескольких бесплодных петель и пристального изучения каждой, казалось бы, одинаковой таблички, я наконец уперлась взглядом в искомую арку. Маленькая победа. Крошечный, но такой важный триумф, говоривший: этот каменный левиафан покорим. Он потребует времени, слез и пота, но он не сломает.

Встретила меня комендант — женщина, чье лицо, казалось, было высечено из той же породы, что и стены Академии, и отполировано годами строгости до ледяного блеска.

— Аглая, — отчеканила она, одним словом обозначив дистанцию, которую мне не суждено было сократить. Сверив мое имя со списком, она, не глядя, приложила к моему запястью холодный, игольчатый кристалл. Тот вспыхнул и угас, оставив на коже легкое, чуть щекочущее жжение.

— Отпечаток ауры. Без него твоя дверь не отворится.

— Ух ты… — вырвалось у меня, контрастируя с ее сухостью воспоминанием о вечно распахнутых дверях приюта.

— Все необходимое, кроме фолиантов, в покоях. Облачись в форму и явись за книгами, — ее голос, не повышаясь, вернул меня в настоящее. Она уже погрузилась в чтение какого-то свитка.

— Благодарю, — прошептала я в пустоту.

Комната, в которую я вошла, трепетно приоткрыв дверь, предназначалась для двоих. Второе ложе пока пустовало, тая в себе неведомое будущее — угрозу или спасение. Скромность убранства искупалась непривычным, почти роскошным уютом: две узкие, но крепкие койки, два письменных стола, шкафы, уже хранящий сложенную одежду. Отдельное благоговение вызвала дверь в маленькую, но собственную ванную комнату. Конец бесконечным очередям в общий таз, конец смущению и спешке.

На постели и дверце шкафа красовались аккуратные таблички с моим именем. Форма висела на вешалке, безмолвный приказ. Она была зеленого цвета — того самого, ядовито-сочного оттенка первой травы, пробивающейся сквозь чернозем. Комплект: простая белая блуза, поверх — жилет, точно выкроенный из весенней листвы, юбка строгой длины, чулки, туфли. Униформа. Великий уравнитель. Машина по стиранию индивидуальности, по превращению нас, таких разных, в функциональные детали академического механизма.

Я вздохнула, и звук вышел тяжелым, будто выдавленным из самой глубины. Руки сами потянулись к моей одежде — темному корсету и юбке в пол, цвета ночного неба, расшитой серебряными нитями, похожими на следы падающих звезд. Это был мой тайный бунт, моя уцелевшая частичка «я». Но сейчас он оставался бесполезным грузом, запретным плодом.

— Снова клетка… — прошептала я в тишину комнаты, и привычная, горькая нота тоски поползла по жилам.

Собрав волю, я скрылась в ванной, чтобы совершить акт перевоплощения. Каждая ткань, прикасаясь к коже, казалась чуждой. Каждая пуговица, застегиваясь, щелкала, как замок на очередной двери, за которой оставалась прежняя, неловкая, но свободная Элара.

Когда я вернулась, комната была уже не моей. Воздух в ней сгустился, наполнившись чужим, холодным и острым присутствием. Моя соседка. Она стояла у окна, и лунный свет, казалось, струился не на нее, а из нее. Высокая, с осанкой вырезанной из льда королевы, с волосами оттенка зимнего рассвета и лицом такой безупречной, отстраненной красоты, что оно выглядело неживым. Ее платье — дорогое, текучих линий — было частью этого образа. Но глаза… Глаза цвета арктического льда прожигали пространство, и в их глубине таилась тихая, смертоносная угроза.

— Ты еще кто такая?

Ее голос был тонким, ледяным лезвием, рассекающим тишину. Взгляд, медленный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, и под ним я почувствовала себя не одетой, а раздетой, изученной и мгновенно отнесенной к разряду ничтожеств.

— Элара Рейвен. Твоя соседка, — выдавила я, пытаясь вложить в слова нейтральную учтивость, в то время как внутри все съеживалось от холода.

— Безразлично, — отрезала она, даже не удостоив меня именем в ответ. В ее интонации звучало не просто пренебрежение, а фундаментальное неприятие моего существования в ее пространстве. — И откуда тебя вынесло в наши края? Сбежала, что ли?

Я замерла, сбитая с толку.

— Сбежала?

— Ну, разумеется, — она изобразила короткий, раздраженный вздох, будто говорила с умственно отсталым. — Судя по этой пожухлой меди на голове и тряпкам в руках, из высшего света ты явно не вышла.

Жаркий, унизительный румянец залил мое лицо. Ее слова были похожи на удар хлыстом — точным и безжалостным.

— Я… из обители «Серебристый источник», — прозвучало тихо, исповедально, и от этой искренности стало еще горше.

— О, великие небеса! — она вскинула руки, словно отшатываясь от прокаженной. — Этого еще не хватало! Запомни раз и навсегда: в публичных местах ты для меня — воздух. Не смей подходить, не смей заговаривать. Позор! — С последним, шипящим словом она, словно сметая со своего пути нечистоты, схватила шелковый неглиже и ввинтилась в ванную, громко щелкнув замком.

Глава 11

Разочарование в соседке было настолько полным и гнетущим, что каждый вздох в той комнате казался предательством по отношению к самой себе. Воздух там стал тяжелым от её презрения, и мне требовалось бежать — куда угодно, лишь бы не чувствовать на себе холод её молчаливого осуждения. Я схватила карту, и мой взгляд упал на следующий пункт: получение учебников. Идеально. Цель. Движение.

В груди поселилась странная, звенящая пустота — будто разбилось что-то хрупкое и ещё не до конца осознанное, какая-то наивная надежда на простое человеческое тепло. Горький привкус от её слов смешался со стыдом, и единственным лекарством виделось физическое расстояние. Я почти выбежала из факультетского крыла, и с каждым шагом по бесконечному, чуждому коридору дышать становилось чуть свободнее. Впереди были книги. Тихие, мудрые, безразличные к моему происхождению миры, в которых можно было утонуть и забыться.

Библиотека Академии «Луны» оказалась не просто помещением. Это был ковчег, храм, дыхательное лёгкое всего этого каменного исполина. Её двустворчатые двери из черного дуба, инкрустированные серебряными астролябиями и созвездиями, приоткрывались в иное измерение. Переступив порог, я погрузилась в атмосферу, густую, как вековой бульон: запах старинного пергамента, позолоты с обрезов, воска, пыли и чего-то неуловимого — самой сути накопленного знания, витавшей в воздухе, словная тончайшие нити паутины.

У стола выдачи, конечно, выстроилась очередь. Суетливая, нетерпеливая. Видя это, я решила отложить неизбежное и позволить себе маленькое, личное странствие. Я вспомнила об энциклопедии магических основ — толстом, серьёзном фолианте, о котором мечтала в обители, где наши книги пахли капустой и смирением.

Я забрела вглубь, между бесконечными стеллажами, уходящими в полумрак. И нашла её. Тёмно-синий сафьяновый переплёт, тиснёное серебро в виде спиралей арканов. Она лежала на полке, излучая немое величие. Я затаила дыхание и протянула руку.

И случилось оно.

Не знаю, что спровоцировало выброс — накопленный стресс, дрожь от прикосновения к мечте или просто коварство моей необъезженной силы. Из кончиков пальцев вырвался рой искрящихся, теплых искр — не разрушительных, а живых, любопытных. Они рассыпались в воздухе, как распавшееся на части солнце, и зажгли тихий, светящийся хаос.

Первой пришла острая паника. Я застыла, чувствуя, как краска позора заливает лицо. Но хаос этот оказался… игривым. Одна искорка, словно одержимая педантичностью, подлетела к соседнему стеллажу и аккуратно подтолкнула торчащий корешок, встраивая том в безупречную линию. Другая, более озорная, совершила вираж вокруг лысины дремлющего на постументальном кресле архивариуса, легонько коснувшись кончика его носа. Старик фыркнул во сне, потерся лицом о бархат обивки и погрузился глубже в дрему.

Уголки моих губ предательски дрогнули. Моя магия вела себя не как грозная стихия, а как выводок непоседливых фейри. Один из самых ярких сгустков устремился к полке с романами, чьи обложки пестрели страстными объятиями. Он завис перед изображением целующейся пары, пульсируя розоватым светом, и принялся тереться о переплёт с таким трогательным, наивным увлечением, что я подавила смех, прикусив губу.

«Вернись, глупый», — мысленно приказала я, и огонёк, будто вздохнув, растворился в воздухе.

Вздохнув с облегчением, я снова потянулась к энциклопедии. И тут нервы, натянутые как струны, дрогнули в последний раз. Я почувствовала знакомое щекочущее покалывание в подушечках пальцев.

— О, нет… Только не снова…

Сдерживать было бесполезно. Заклинание, которое я бегло проглядела в утреннем списке — «Изящное извлечение» — сорвалось с моего мысленного приказа, искажённое паникой. Книга не просто приподымалась — она взмыла в воздух с лёгкостью пушинки и принялась описывать вокруг меня широкие, неторопливые круги, словно планета, нашедшая своё солнце.

— Эм… Стой, — беспомощно прошептала я, делая неуклюжий ловящий жест.

Фолиант, будто восприняв это как начало игры, рванул в сторону. Он задел край полки, и ещё три тяжёлых тома, будто пробудившись, последовали за ним в странный, немой хоровод. Шепот страниц превратился в тревожный гул. К ним присоединились ещё и ещё книги, вырываясь с полок, поднимая облака вековой пыли, которая заиграла в лучах света лиловыми и золотыми искрами. Получился небольшой, но весьма впечатляющий магический шторм прямо посреди святая святых.

И в этот самый момент в проёме между стеллажами возникла фигура. Высокий, статный мужчина с волосами цвета туманного серебра и пронзительными глазами, цвет которых напоминал тёплый лесной орех. Я узнала его — это был один из деканов, член приёмной комиссии. Его спокойный, оценивающий взгляд скользнул по моему пунцовому лицу, затем — по кружащим в воздухе, будто испуганные птицы, книгам.

Уголки его строгих губ дрогнули, на миг смягчившись почти неуловимой, но безошибочно читаемой усмешкой. В его глазах мелькнуло не гневное раздражение, а нечто иное — любопытство, смешанное с усталой готовностью к подобным происшествиям.

Внутри у меня всё похолодело.
«Вот и всё, — пронеслось в голове. — Катастрофа. Меня вышвырнут отсюда, даже не дав начать».

Он сделал шаг вперёд, и хаотичный хоровод книг вокруг меня замер, будто притих в почтительном ожидании.

Иллюстрации продолжение

Элара Рейвен

Вальтер ван Хольст

Встреча в библиотеке

Глава 12

– Студентка алхимического факультета, если не ошибаюсь? – его голос был бархатно-спокойным, но в самой глубине тона, подобно далёкой звезде, мерцала едва уловимая искра развлечения.

Я могла лишь кивнуть, ощущая, как жгучий румянец заливает не только щёки, но, кажется, и виски, и шею. Я развеселила преподавателя. Вопрос лишь в том, какой ценой обойдётся мне это сомнительное достижение.

– Похоже, вы решили устроить нашей библиотеке небольшой… импровизированный симпозиум летающих фолиантов, – продолжил он, сокращая дистанцию с лёгкой, почти бесшумной грацией.

Он совершил один небрежный, но точный жест рукой — и хаотичный хоровод книг замер, а затем, будто вспомнив о своём долге, бесшумно и аккуратно вплыл каждый на свою полку. Лишь тончайшая вуаль библиотечной пыли, осевшая на моих ресницах и плечах, свидетельствовала о недавнем буйстве.

– Э-это… вышло совершенно непреднамеренно, профессор… – выдавила я, и голос прозвучал хрипло от смущения.

Сердце колотилось где-то в районе гортани, а его голос, этот бархатный, уверенный тембр, действовал парадоксально — и успокаивал, и будоражил ещё сильнее. Он казался оазисом полного самообладания посреди созданного мной абсурда.

Его волосы цвета туманного серебра были слегка взъерошены, будто он только что провел рукой сквозь них, а в глазах цвета тёплого ореха плясали не осуждающие, а заинтересованные искорки. В этой, казалось бы, нелепой ситуации он излучал незыблемую силу и стоическое спокойствие.

Мужчина слегка склонил голову набок, и его взгляд стал чуть более сфокусированным, проницательным, но любопытство в нём не угасло.

– Непреднамеренно? – он сделал ещё один, последний шаг, и теперь пространство между нами измерялось сантиметрами. Я ощущала исходящее от него тепло и сложный аромат — старинного пергамента, сухого ладана и чего-то неуловимого, тёплого и пряного, что принадлежало только ему. – Интригующе. И какие же брожения ума привели к столь… экспрессивному результату?

Я сглотнула комок в горле. Мозг, обычно достаточно отзывчивый, теперь казался заполненным ватой, а все мысли рассеялись под пристальным вниманием его взгляда. Хотелось объяснить, что это случайность, что я просто отвлеклась, что моя магия — необъезженный жеребёнок, откликающийся на любой шорох души. Но слова застревали, тяжёлые и бесформенные.

– Я… просто замечталась, – наконец выпалила я, чувствуя, как огонь на щеках разгорается с новой силой. – О том… как было бы чудесно, если бы книги сами раскрывались на нужных страницах…

Пришлось солгать. Признаться, что причиной был приступ ностальгии по убогой обительской библиотеке и горькое воспоминание о её скудости, не хватало духу.

Профессор позволил себе лёгкую, понимающую усмешку, в которой, однако, сквозило нечто похожее на одобрение.

– А, понимаю. Желание оптимизировать академический труд. Цель, бесспорно, благородная. Однако, как видите, наши сокровенные желания порой материализуются самым причудливым и независимым образом.

Он протянул руку, и его пальцы, тёплые и удивительно гладкие, легче пуха коснулись моей щеки, сметая пылинку. Прикосновение было мимолётным, но оно пробежало по коже разрядом, вызвав мурашки. Я затаила дыхание, боясь спугнуть эту странную, сюрреалистичную близость. Его пальцы казались наэлектризованными, и мне почудилось, будто моё сердце начало отбивать ритм, навязанный этой тишиной.

– Не тревожьтесь, – прошептал он, и его голос приобрёл интимную, доверительную глубину. – Это можно рассматривать как… своеобразную демонстрацию нерастраченного потенциала. И, признаюсь, подобную виртуозность в создании анимированного беспорядка я наблюдаю впервые. Вы… весьма одарены, мисс… – Он сделал театральную паузу, давая мне возможность представиться.

– Элара Рейвен, – выдохнула я, и под его взглядом, казалось, проникавшим под кожу, имя прозвучало как признание.

– Элара Рейвен, – повторил он, и в его устах моё простое имя обрело оттенок изысканности, зазвучало как строка из давно забытой, прекрасной поэмы. – Что ж, Элара, я настоятельно рекомендую в будущем быть более бдительной к течению своих мыслей и эмоций. Не позволяйте им вырываться столь эффектно.

– Благодарю, профессор. Я искренне надеюсь, что Академия «Луны» поможет мне обрести над ними хоть какую-то власть, – пришлось сознаться в своём главном бессилии.

– Настрой у вас правильный. А сейчас позвольте настойчиво порекомендовать вам получить, наконец, учебники и проследовать в столовую. Ужин вот-вот начнётся. Удачи.

С этими словами он развернулся с внезапной, почти рыцарской решительностью и зашагал прочь уверенным, бесшумным шагом, словно растворившись в полумраке между стеллажами так же быстро, как и появился.

Я осталась стоять, чувствуя, будто только что очнулась от странного, гипнотического сна. Сердце бешено колотилось, а сознание медленно, с трудом возвращалось в реальность. Я нервно огляделась — никто, кажется, не стал свидетелем нашего разговора. Эта мысль принесла слабое, но облегчающее успокоение.

Не теряя времени, я схватила вожделенную энциклопедию и последовала совету. Его слова звучали у меня в голове настойчивым эхом, подталкивая к действию. Очередь за учебниками действительно поредела, и через десять минут я уже шла по бесконечным коридорам, прижимая к груди стопку фолиантов — не как учебники, а как драгоценные трофеи первой, пусть и дурацкой, победы. В груди теплилось горделивое, смущённое удовлетворение.

Но сквозь него пробивался, не желая уходить, его образ. Он был иным. Не таким, как все. На его месте другой, несомненно, обрушил бы на меня град упрёков или сарказма. А он… он словно оценил этот хаос. Похвалил. Это казалось невероятным.

Возможен ли такой человек? Сильный, проницательный, с обаянием, которое ощущаешь кожей, и при этом — с добротой и иронией, спрятанной в уголках глаз? Он казался воплощением чего-то невозможного, идеалом, шагнувшим со страниц романтических баллад. И теперь, шагая с книгами в руках, я понимала: этот загадочный профессор оставил в моей душе не просто впечатление. Он оставил след.