Вера. Испытание страстью

Глава 1. Трасса

Ночная трасса — плохой советчик. Она убаюкивает, шелестит шинами, рисует бесконечную белую линию. И в этом монотонном гуле мысли становятся чёткими, как скальпель. Три часа назад я смотрела, как мой муж режет мясо.

Игорь сидел напротив — высокий, темноволосый, с цепкими серыми глазами. За два года брака он впервые пожарил стейк сам. Надо было насторожиться: Игорь ничего не делал просто так.

Но я не насторожилась. Я улыбалась и думала, какой он хороший.

А потом пришла эсэмэска.

«Спокойной ночи, милый. Сегодня было чудесно. Скучаю)))»

Три скобки. Три дурацких скобки, которые перечеркнули три года.

Он побледнел — всего на секунду, но я работаю с людьми, я привыкла замечать микродвижения раньше, чем их осознает сам человек.

— Кто это? — спросила я. Спокойно.

— Рассылка, — ответил он слишком быстро. — На работе поздравлялка.

Я смотрела на него и вдруг поняла: не умом — нутром. Там, глубоко, что-то щёлкнуло. Та самая часть меня, которая годами спала в тихом браке, проснулась и заорала: он врёт.

— Тебя называют «милый» в рабочей рассылке?

Он молчал. Смотрел в тарелку.

— Ты мне изменяешь?

Он поднял глаза. Вина, страх, облегчение — всё сразу. И этот взгляд сказал мне больше, чем любые слова.

— Прости, — выдохнул он. — Один раз. Она сама. Это ничего не значит.

Кризис среднего возраста, подумала я рассеянно. Сказал что Алина сама навязалась. Ничего не было, только переписка.

Враньё. Я видела.

Я встала, аккуратно поставила бокал. Руки не дрожали. Это удивило меня больше всего.

В спальне я открыла шкаф, достала дорожную сумку. Сложила вещи: джинсы, футболки, паспорт, деньги, ключи от родительского дома. В зеркале мелькнули мои глаза — серые, с холодным голубым отливом. Спокойные. Чужие.

Игорь стоял в дверях.

— Вер, давай поговорим. Ночь на дворе.

— Я к родителям.

— Три часа езды! Ночью!

Я обернулась уже в куртке, с сумкой на плече.

— Ты сделал свой выбор, когда лёг в постель с этой Алиной. А я сделаю свой.

Дверь закрылась тихо. Я вообще многое делаю тихо. Даже такие вещи.

Сейчас два ночи. В машине играет старый плейлист, который я не слушала лет пять. Инди, под которое хорошо рыдать. Но я не рыдаю. Я просто еду и смотрю на дорогу.

До сентября две недели. Надо будет заехать на кафедру, забрать программы. Кандидатская по педагогике пылится на полке. Игорь тогда сказал: «Молодец». А я думала: зря я это? Кому нужны мои научные изыскания?

Теперь понимаю: мне самой нужны.

Впереди указатель на посёлок. Остался час.

Там мамины пирожки и моя детская комната с обоями в цветочек.

Я выключаю плейлист. В тишине слышно только, как шуршат шины.

И вдруг из ниоткуда — имя.

Алексей.

Оно колит под рёбрами. Я не думала о нём девять лет. Вычеркнула, закопала, забыла. Остались только сны — раз в полгода. Я просыпаюсь в мокрой постели и ненавижу себя за это.

Интересно, где он? Жив ли?

Я отгоняю мысль.

Впереди загораются огни посёлка.

Посёлок встретил меня тополиным пухом и петухами, которым было плевать на выходной.

Я сидела в машине и смотрела на дом, где выросла. Двухэтажный, с резными наличниками, с яблоней в палисаднике. Дедушка сажал.

Из дома выскочил Кузя — белый шпиц размером с тапок. Залился лаем, будто увидел медведя.

— Кузя, свои.

Он узнал меня, сменил интонацию на радостно-истерическую.

Дверь открылась.

Мама стояла на пороге в халате. Заспанная, но с тем выражением, которое я узнаю из тысячи. Она уже всё поняла.

— Верочка? — она прищурилась. — Ты чего?

Я шагнула через порог, и впервые за эту ночь защипало в носу.

Материнский запах. Ванилин, старое дерево, чистота. Запах детства.

— Мам, можно я поживу немного?

Она всплеснула руками, увидела сумку, мои глаза — и вопросы задавать перестала. Только обняла.

Крепко.

Моя комната не изменилась. Те же обои в цветочек, тот же письменный стол, та же лампа с обломанным выключателем. Даже занавески те же — мама всё бережёт.

На полке — мои старые конспекты, диплом, кандидатская. Рядом — плюшевый заяц, которому лет двадцать. Я подошла, взяла его в руки. Он пах пылью и прошлым.

Я легла, не раздеваясь. Кузя запрыгнул сверху, устроился в ногах.

— Кузя, у меня муж-козёл, — сказала я шпицу.

Кузя понимающе вздохнул. Пёс всегда был умнее некоторых людей.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Проснулась от запаха пирожков.

Мама стояла в дверях с подносом. На подносе — горка румяных пирожков, кружка дымящегося чая, варенье в розетке.

— Ешь, — сказала тоном, не терпящим возражений. — И рассказывай.

Я села, подтянула подушку.

— Игорь мне изменил.

Мама охнула, села на край кровати. Поднос звякнул.

— Вот же гад! — выпалила она с чувством. — Я всегда говорила: слишком он правильный. Такие мужики — как арбузы: снаружи красивые, а внутри...

— Пустые? — уточнила я.

— В том-то и дело, что не пустые. Там внутри другое. Холодное. Я видела, как он на тебя смотрит иногда... собственник, а не муж.

Я удивилась. Мама никогда не говорила об этом при Игоре.

— Почему ты молчала?

— А ты бы послушала? — она горько усмехнулась. — Ты всегда была упрямая. Влюбилась — хоть кол на голове теши.

Я откусила пирожок. Тёплый, с вишней. Сок потёк по пальцу, и я лизнула его, как в детстве.

— Мам, а помнишь Алексея?

Она замерла у двери. Всего на секунду, но я заметила. За двадцать девять лет я научилась читать её молчание.

— Помню, — осторожно сказала она.

— Я думала о нём в дороге.

Мама помолчала. Слишком долго для простого ответа.

— Ты его простила?

— За что? Это он меня бросил.

— Мало ли, — она отвела глаза. — В жизни всякое бывает.

И вышла.

А я осталась с пирожком в руке и странным чувством, что в этом разговоре было что-то недосказанное. Что-то, что мама унесла с собой.