Вера не танцует

Глава 1. Пантера

Гримёрка в «Пантере». Дешёвый лак, такой же парфюм, что-то кислое. Вентиляция гудела дребезжащим лязгом, и этот звук вязнул в голове, смешиваясь с басом из зала.

Бум. Бум. Бум.

Сердце пыталось подстроиться, но не успевало.

Девчонки сидели плотным рядом у зеркал, под небольшими лампочками. Болтали, смеялись, кто-то просил соседку поправить кривые «стрелки», кто-то требовал подать пудру и тени. У одной на коленях лежали разноцветные парики россыпью, у другой на столике стоял стаканчик с какой-то мутной, химозно-зелёной энергетической гадостью.

Их разговоры мазались тёплой кашей: клиенты, деньги, ногти, чей-то «дебил», чей-то «милый», кто кого увёз после вчерашней смены.

Я держалась отдельно. Рядом с ними мне было тесно. Слишком много звука, слишком много запаха. Слишком много всего. Я сидела на краю лавки у стены, там, где уже не слепило жёлтым, и смотрела на свои руки.

Кисти. Особенно кисти. Жили своей жизнью.

Сначала это было почти незаметно. Тонкая дрожь, как вибрация от телефона, который всё никак не перестаёт звонить. Потом она стала сильнее. Пальцы дёргались, ногти цеплялись за кожу до белых следов, и мне приходилось сжимать ладони, чтобы удержать их на месте.

Спокойно. Это просто усталость. Это просто холодно.

Я провела костяшкой большого пальца, как по краю станка, проверяя себя, как всегда раньше перед выходом на сцену. Только это был не станок. Это был грязный пластик лавки, стёртый до светлого, влажный. Я отдёрнула руку.

— Вера-а-а, — кто-то протянул моё имя.

Я не подняла взгляд. Если подниму, придётся улыбаться. А у меня сегодня лицо не в форме.

— Эй, Лебедь, — шутливо. — Ты там живая?

Слова воткнулись в солнечное сплетение. Упруго. Мягко, но всё равно больно.

«ЛЕБЕДЬ».

Они произносили это торжественно, как тост на дне рождения. Будто дарили мне что-то. Комплимент, милость. Погладили по голове, мол, смотри, какая ты у нас особенная. А у меня от этого внутри поднималась тошнота. Ведь действительно «особенная», только не в ту сторону.

Даже сейчас, в этом месте, в этом аду, под музыку, мои плечи всё равно автоматически становились в ровный «квадрат» с бёдрами. Колени искали выворотность. Стопы, спрятанные в стрипах, пытались найти «пяточок», или распластаться всей поверхностью по полу.

Жаль, что за воспоминания не лечат. Не восстановят. Не пустят обратно. В зал, где приятно пыльно. Где белый свет. Где тебя называют по имени. Клички тоже были, но звучали как-то иначе.

Смешно.

Я медленно подняла голову и посмотрела в зеркало. Лицо было моим и не моим одновременно: плотная тональная основа, яркие губы, тени. Тёмные волосы, зализанные в конский хвост. Накрашенная версия Веры, которую можно продавать по часам. Глаза смотрели чуть мимо, избегая взгляда с самими собой.

— Я живая, — ответила я тихо.

Та, что назвала меня Лебедем, хмыкнула и вернулась к своей подводке. Ей было всё равно, правда я живая или просто двигаюсь. Им всем было так. На другое я и не претендовала.

Озноб прошёл по пальцам. Тело вспоминает, что ему нужно. Прямо сейчас. И плевать ему на графики, на чужие разговоры, на музыку и на то, что через минуту мне выходить.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль. Её можно было терпеть, в отличие от голода. Он не измерялся ничем.

Где-то в коридоре хлопнула дверь. Кто-то прошёл быстрыми шагами, каблуки щёлкнули по плитке метроном. В зал ушёл новый трек, бас стал гуще. Толпа загудела, предвкушая «Хлеб и зрелища».

— Вера, на выход через минуту! — крикнули с порога. Голос администратора был деловым, чужим и уставшим.

Я вдохнула, но воздух не дошёл до лёгких. Он остановился где-то в горле, упёрся, в невидимую перегородку. Я поднялась медленно, чтобы не показать, как меня ведёт. Кисти на секунду потянулись к щиколоткам, как всегда, когда становится страшно, но я остановила себя.

Не сейчас.

В зеркале я увидела, как одна из девчонок чуть приподняла брови: оценивает. Не сочувствует. Каждая тут ищет слабость других, делая вид, что подкрашивают губы.

— Давай, Лебедь, — сказала она почти ласково, но с явной иронией. — Полетела.

Я не ответила. Только взяла себя за запястье, крепко. Вышла в коридор за сценой. До выхода осталось ровно столько времени, чтобы успеть собраться в кучку.

Музыка ударила в грудь волной. Свет здесь был другой: не тёплый гримёрочный, а синий, болезненный. Воздух плотный, тягучий. Пахло дымом и сладким спиртом. Вонь зала, пота, разных людей, которые не скрывая глазеют.

За кулисами стояли две девчонки из охраны. Одна жевала жвачку, смотрела в телефон, другая — просто на меня. Я прошла мимо, не глядя. Если поднять глаза на лица, у меня начнут дрожать не только руки.

Слева, в проёме, мелькнул край сцены. Пилон блеснул в луче прожектора, как лезвие. С той стороны было тепло от нещадно греющихся приборов и холодно от предвкушения выхода, где я не женщина. Не артистка. Кукла. Товар. То, что можно полапать, замазать жирными следами ладоней и ничего за это не будет.