Вереск между нами

Пролог

Меня вели молча.

Шаги за спиной звучали ровно, без спешки — так идут не на допрос и не на разговор. Так ведут туда, где решение уже принято и не требует слов. Каменный пол отдавал холодом даже сквозь подошвы, и я считала шаги, как делала всегда, когда нужно было удержать себя внутри тела. Три — вдох. Четыре — выдох. Не думать о том, что будет дальше.

Я знала, что будет дальше.

Целителей врага не судили долго. Иногда их вообще не судили. Их имена стирали первыми — вместе с лицами, домами, учениками. Я видела это раньше. Видела слишком часто, чтобы тешить себя надеждой, будто со мной поступят иначе. Личный целитель поверженного правителя — слишком удобный символ. Слишком наглядный.

Двери распахнулись, и воздух изменился. Пространство стало шире, звук шагов — глуше. Большой зал. Высокие своды. Здесь всегда пахло холодным камнем, пылью и чем-то металлическим, как перед грозой. Я остановилась сама, не дожидаясь толчка в спину. Меня учили чувствовать такие места — ещё до войны, ещё до того, как слово «целитель» стало поводом для приговора.

Где-то впереди зашуршала ткань. Кто-то переместился, кто-то кашлянул. Я не поднимала головы. Смотреть было не на кого и незачем. Всё, что имело значение, уже случилось — не здесь и не сейчас. Здесь оставалось только произнести вслух.

Я подумала о руках. О своих руках, которые лечили — одинаково — и солдат, и детей, и того, кого теперь называли врагом империи. Я никогда не выбирала, кого лечить. Мне приносили — я принимала. Таков был мой дар и моя обязанность. Этого всегда было достаточно… до определённого момента.

«За содействие врагу», — скажут они.

«За поддержку режима», — скажут они.

И никто не скажет: «она просто не умела иначе».

Я ждала слова «казнь».

Оно не пугало так, как должно было бы. Страх был где-то глубже, тише — в мысли о том, что всё закончится вот так, в чужом зале, под чужими голосами. Без смысла. Без продолжения.

Когда зачитали начало формулы, я почти не вслушивалась. Юридические обороты всегда были одинаковы, менялись только имена. Я держалась за звук одного голоса — низкого, спокойного. Я слышала его раньше. Не часто, но достаточно, чтобы помнить. Он отличался от остальных тем, что не спешил. В нём не было ни злости, ни показной строгости. Только усталость.

Я не знала, почему именно этот голос цеплял меня сильнее других. Возможно, потому что он не пытался заглушить тишину.

Я стояла и ждала конца.

В этот момент я уже попрощалась со зрением — с солнечным светом, с цветом травы, с тем, как меняется небо перед дождём. Попрощалась заранее, потому что прощаться с жизнью было тяжелее. Так казалось.

Я не молилась. Не просила. Всё, что могла сделать, я уже сделала — и слишком хорошо, чтобы это простили.

Когда формула оборвалась на паузе, я даже удивилась. В зале стало тише. Не торжественно — настороженно. Я подняла голову, сама не зная зачем, и встретилась взглядом с человеком, которого не могла разглядеть из-за расстояния, но ощущала кожей. Его присутствие давило иначе, чем у остальных. Не массой, а точкой опоры.

Я всё ещё ждала слово «казнь».

И именно поэтому, когда его не прозвучало, внутри что-то сбилось, как шаг на неровной лестнице.

Но тогда я ещё не понимала, что это не спасение.

Это было просто другое начало.

Слова продолжили падать — ровно, без нажима, будто их произносили не для меня, а по привычке. Формула тянулась, разворачивалась слоями, и я ловила её не смыслом, а ритмом. В таких речах важны не все слова. Важны те, что повторяются. Те, что остаются.

«…признана…»

«…виновной…»

«…в интересах…»

Я слышала это прежде. Слышала, когда стояла в стороне и ждала, пока приведут следующего раненого. Тогда чужие приговоры были фоном — неприятным, но далёким. Сейчас фон сомкнулся вокруг меня, как стены.

Я держала руки сцепленными перед собой, чтобы не дрожали. Камень под ногами был холодным, но это ощущение помогало не распасться. Пока тело чувствует — ты ещё здесь.

Когда голос дошёл до ключевой строки, в зале что-то изменилось. Не звук — пауза. Слишком длинная для простого вдоха. Слишком короткая, чтобы быть сомнением. Я уловила движение воздуха, как если бы кто-то поднялся со своего места или, наоборот, сел.

И снова — тот же голос. Тот, который я выделяла с самого начала.

Он произнёс слово, которого я не ожидала.

Я не сразу поняла его. Оно не складывалось в приговор, не вставало на привычное место. Я прокрутила его в голове раз, другой, пытаясь соотнести с тем, что знала о наказаниях, о законах, о том, как обычно заканчиваются такие истории.

Ослепление.

Звук этого слова был сухим, почти бесцветным. Не таким, как «казнь». Не таким, как «повешение» или «отсечение». Оно не несло в себе образа конца — только пустоту. Промежуток. Отсутствие.

Я вдохнула слишком резко.

Ослепление означало жизнь. Я знала это. Но знала и другое: для целителя зрение — не просто дар, а часть ремесла, память рук, путь между телом и болью. Лишить зрения — значит оставить оболочку, вычеркнув суть.

Глава 1

Прошло три года с того дня, как я перестала видеть.

Ночь я узнавала сразу — не по темноте, разумеется, а по звукам.

Днем город был неаккуратен: шаги, голоса, скрип колёс, жизнь, которая постоянно натыкалась друг на друга. Ночью же всё становилось честнее. Каждый звук занимал своё место, не перебивая соседний.

Я сидела у стола и перебирала сухие корни, раскладывая их по тканевым мешочкам. Пальцы двигались сами, украшали и буднично, почти не требуя внимания.

Гладкое — отдельно. Ломкое — отдельно. Слишком лёгкое — в сторону. Так было проще не думать. Не вспоминать

Помощница по хозяйству ушла ещё до заката. Она всегда старалась не задерживаться допоздна, и я не держала её.

Дом умел быть тихим. Я научилась этой тишине и даже иногда ценила её — в ней не было жалости.

Я уже собиралась лечь, когда услышала стук.

Не громкий. Не уверенный. Такой, каким стучат не в двери, а в последнюю надежду.

Я замерла, прислушиваясь.

Иногда это оказывался пьяный. Иногда — тот, кто перепутал дома. Иногда — те, кому нужна была не помощь, а подтверждение слухов: *да, здесь живёт слепая целительница*.

Стук повторился. Теперь ближе к косяку, будто человек, стоящий снаружи, ослабел и не попал туда, куда хотел.

Я поднялась.

Пол под ногами был знаком до последней щели. Я не спешила — спешка всегда выдает неуверенность, а не скорость. К двери я подошла не сразу, сначала спросила, не повышая голоса:

— Кто там?

Ответа не было. Зато я услышала дыхание — тяжёлое, сбитое, с хрипом, который ни с чем не спутаешь. Кровь имеет особый звук, когда человек теряет её слишком много и слишком быстро.

— Его принесли, — сказал наконец незнакомый голос. Мужской. Молодой. Испуганный. — Он… он умирает.

Я отодвинула засов и распахнула дверь.Холодный ночной воздух ворвался в дом, принёс с собой запах сырой земли, пота и металла.

Несколько человек стояли на крыльце, и между ними — тот, ради кого они пришли. Я не видела его, но знала, где он: слишком тяжёлое тело, слишком осторожные движения тех, кто его держал.

— Заносите, — сказала я после короткой паузы. — Осторожно. Голова.

Они послушались сразу. Это тоже был знак.

Когда его положили на кушетку, дом перестал быть пустым. Он наполнился чужим дыханием, болью и теплом, которое невозможно спутать ни с чем. Я закрыла дверь и задвинула засов, отсекая ночь снаружи.

— Все, кроме одного, — сказала я. — Остальные могут уходить.

Кто-то хотел возразить, я это услышала, но другой голос его оборвал. Шаги удалились. Остался один — тот самый молодой, судя по тому, как он мялся у стены, не зная, куда деть руки.

Я подошла ближе и провела ладонью над грудью лежащего, не касаясь кожи. Тепло отзывалось сразу — неравномерно, рваными волнами. Так чувствуется тело, которое ещё держится, но уже не знает, зачем.

Я могла бы сказать «поздно». Иногда это действительно было поздно. Иногда — честно.

— Раздевайте, — сказала я. — До пояса. Медленно.

Я слышала, как ткань цепляется за ремни, как чужие пальцы дрожат. Молодой. Слишком молодой, чтобы привыкнуть к крови.

Я опустила ладони чуть ниже, снова не прикасаясь. Магия отзывалась глухо, как через воду. Рана была глубже, чем казалось по дыханию. Не одна.

— В шкафу слева, в нижнем ящике, — сказала я. — Чистая ткань. Лён. Возьмите всё, что там есть.

Он не стал спрашивать зачем.

Я закрыла глаза — привычка, оставшаяся от прежней жизни, — и позволила магии течь свободнее. Не через руки, как когда-то, а через грудь, через дыхание, через то место внутри, где больше не было света, но всё ещё жила сила.

Боль откликнулась сразу.

Она всегда узнавала меня первой.

Я чувствовала разрывы, смещения, холод там, где его не должно быть. Кровь уходила слишком быстро. Обычная работа. Тяжёлая, но не редкая.

И всё же я замерла.

Под слоем боли было что-то ещё. Странное. Чужое. Словно тело не принимало саму мысль о смерти — не из упрямства, а из долга. Так держатся не ради себя.

— Он выживет? — спросил парень, слишком тихо.

Я не ответила сразу.

Я могла бы сделать меньше. Затянуть самое опасное, дать ему шанс — и позволить судьбе решать дальше. Так было бы разумно. Так было бы привычно.

Но магия тянулась к нему сама.

Я почувствовала это ясно — не как приказ, не как вспышку, а как тихое, настойчивое «ещё». Будто кто-то внутри меня уже сделал выбор и теперь ждал, соглашусь ли я с ним.

— Держите его плечи, — сказала я вместо ответа. — И не отпускайте, что бы ни было.

Парень сглотнул, но подошёл ближе.

Я выдохнула и позволила силе пойти глубже, туда, где обычно останавливалась. Это было опаснее. Дольше. Болезненнее.

Глава 2

Утро пришло неслышно.

Не сразу — сначала изменился воздух: стал холоднее, суше, будто ночь отступила, оставив дом без своего покрова. Потом город начал просыпаться — осторожно, с паузами, как человек, который боится разбудить боль.

Я услышала первые шаги на улице, скрип калитки через два дома, далёкий голос торговца, ещё не уверенный, что его услышат. Всё это сложилось в ощущение времени, которое больше не принадлежало только мне.

Ночной пациент спал.

Я слышала это по дыханию — ровному, глубокому, без надрыва. Сон после магического лечения всегда особенный: тело не просто отдыхает, оно догоняет себя. Я не торопила этот процесс. Утренний осмотр можно было провести и позже, если не будет тревожных признаков.

Я встала, не делая лишнего шума, и прошла к столу. Движения были привычными: вода, чистая ткань, травяной настой — не для силы, для мягкости. Магия магией, но тело лучше всего откликается на заботу, выраженную в простых вещах.

Когда я вернулась к кушетке, он уже не спал.

Я почувствовала это сразу — по изменившемуся дыханию, по напряжению в воздухе, которое появляется, когда человек открывает глаза в незнакомом месте и ещё не понимает, где он.

— Доброе утро, — сказала я спокойно. — Не двигайтесь.

Он замер. Потом медленно выдохнул.

— Я… — голос был хриплым, но живым. — Где я?

— В доме целительницы. Вас принесли ночью. Вы были тяжело ранены.

Я положила ладонь над его грудью, не касаясь, позволяя магии скользнуть по поверхности — лёгко, почти незаметно. Теперь она слушалась охотнее, без сопротивления.

Жив. Стабилен. Слаб.

— Боль? — спросила я.

— Есть, — ответил он после короткой паузы. — Но… терпимо.

Честный ответ.

— Это хорошо. Значит, исцеление помогло.

Я убрала руку и потянулась к перевязке. Пальцы работали аккуратно, уверенно. Я чувствовала ткань, влажность, тепло под ней. Кровь больше не шла — только слабый отклик, как напоминание о том, что рана ещё здесь и никуда не делась.

Он следил за мной молча. Я чувствовала это внимание — не тяжёлое, не навязчивое, а осторожное, будто он боялся сделать что-то не так.

— Вы… — он снова замялся. — Простите.

Я приподняла голову.

— За что?

— Я понял, — сказал он медленно. — Вы не видите.

В его голосе не было жалости. Только неловкость — та самая, которая появляется, когда осознаёшь чужую уязвимость и не знаешь, как с ней обращаться.

— Да, — ответила я просто. — Уже давно.

Я не стала объяснять. Не стала добавлять ничего лишнего. Это было не оправдание и не признание — просто факт, как погода или время суток.

Он кивнул — я услышала это по движению воздуха.

— Я… — снова пауза. — Спасибо.

Слова прозвучали сдержанно, почти сухо. Но под ними было что-то ещё — напряжение, которое не имело отношения к боли.

— Благодарности потом, — сказала я. — Сейчас — тишина и покой. Вам нужно время.

Я закончила перевязку и отступила на шаг, давая ему пространство. Он остался лежать, не пытаясь приподняться, не задавая больше вопросов.

Это было правильно.

Я прошла к окну и остановилась, прислушиваясь к утру. Город окончательно проснулся. Дом снова стал частью мира, а не укрытием на одну ночь.

Он был жив. Он знал, где находится. И он понял, кто я — не по словам, а по тому, как я двигалась в темноте, не спотыкаясь.

Для первого утра этого было достаточно.

Он попытался сесть, когда я отошла к столу.

Я услышала это сразу — по резкому вдоху, по тому, как ткань под его рукой смялась слишком быстро.

— Не надо, — сказала я, не оборачиваясь. — Пока нет.

Он замер, будто его поймали на чём-то неловком.

— Я хотел… — начал он и замолчал.

Я поставила чашу на стол и повернулась к нему.

— Я понимаю, — сказала спокойно. — Но если вы откроете рану, я не буду собирать её снова. Не сегодня.

Это не была угроза — просто предупреждение. Он уловил это сразу.

— Простите, — произнёс он после короткой паузы. — Привычка.

— От неё придётся отказаться, — ответила я. — Хотя бы на время.

Я подошла ближе и подала ему чашу. Он взял её осторожно, будто боялся пролить не воду, а саму возможность остаться здесь.

— Пейте медленно.

Он послушался. Сделал глоток, потом ещё один. Я слышала, как напряжение в нём постепенно ослабевает — совсем немного, но достаточно, чтобы дыхание стало ровнее.

— Я могу помочь, — сказал он неожиданно. — В смысле… если нужно что-то сделать.

Я чуть склонила голову, прислушиваясь не к словам, а к интонации. Там не было ни просьбы о разрешении, ни желания показать себя полезным. Скорее — необходимость занять руки, не оставаться в долгу.

Глава 3

Утро больше не было событием.

Я поняла это не сразу — просто в какой-то момент обнаружила, что перестала к нему прислушиваться. Раньше рассвет приходил осторожно: менялся звук улицы, появлялись шаги, птицы нерешительно подавали голос, и я отмечала это так же, как шаги сменяющейся стражи. Теперь утро наступало без доклада. Оно просто приходило. Легко, как дуновение весеннего ветерка.

Полы больше не скрипели под тяжёлыми, полными боли и медленного возвращения к жизни, шагами моего пациента. Я знала, где и как он передвигается, даже если он старался идти тише. Это не магия. Просто привычка. Такие вещи пришли в мою жизнь вместе с абсолютной темнотой утраченного зрения.

Он сидел за столом, когда я вошла. Не повернул головы, не вздрогнул. Это значило, что боль отступила ещё немного — человек перестаёт вслушиваться в себя, когда тело больше не требует постоянного внимания.

— Вода остыла, — сказал он.

Не вопрос. Констатация.

— Она и должна быть такой, — ответила я и поставила на стол миску с чистыми бинтами. — Горячая разгоняет кровь.

Он кивнул. Я это услышала по движению воздуха — лёгкий наклон, почти незаметный. Он вообще стал экономить жесты. Словно боялся потратить лишнее.

Я коснулась его плеча, предупреждая, и он позволил. Это тоже было изменением. В первые дни он всегда напрягался за мгновение до прикосновения, как если бы тело не успевало за разумом. Сейчас — нет. Его мышцы были тёплыми и спокойными.

Я работала молча. Магия шла легко, тонкой нитью, без усилия. Раны уже не отзывались резкой болью, только глухим эхом — памятью о том, что было. Правильный отклик зрелого, но еще помнящего молодость тела.

— Ты хорошо лечишь, — сказал он вдруг.

Я не ответила сразу. Не потому, что не знала, что сказать. Просто такие фразы требуют паузы. Если ответить слишком быстро, они превращаются в вежливость.

— Я этим живу, — сказала я наконец.

Он замолчал. Я чувствовала, как в нём поднимается ещё одно слово, но он его удерживает. Слишком рано. Или слишком поздно.

Я закончила перевязку, убрала руки. Магия осела, как пепел после костра. Тепло осталось.

— Тебе нельзя долго сидеть, — сказала я. — Пройдись. Медленно.

Он послушался. Встал, сделал несколько шагов. Я слышала, как он ищет равновесие — не телом, а пространством. Так ходят люди, которые привыкли к другим домам.

— Ты давно здесь живёшь? — спросил он.

Вот он. Вопрос, который не опасен, но открывает дверь.

— Достаточно, — ответила я.

Он усмехнулся — тихо, почти про себя. Я знала этот звук. Люди так улыбаются, когда понимают, что дальше их не пустят.

Мы снова замолчали. Тишина между нами не была неловкой — она просто существовала. Я налила отвар, поставила чашку ему в руку, направив пальцы. Он принял её аккуратно, не коснувшись меня лишний раз. Это было уважение. Или осторожность.

— Я должна знать, как тебя называть, — сказала я тихо и замерла.

Не телом — внутри. Слово «должна» зацепилось, повисло между нами тенью недоверия и ощущением опасности с моей стороны.

— Зачем? — спросил он.

Я помолчала дольше, чем обычно.

— Чтобы не ошибиться, — ответила наконец.

Это был хороший ответ. Честный. И всё равно — не тот, который мог меня убедить.

— Ошибка — это когда называют не тем, — сказал он. — Или тогда, когда называют слишком рано.

Я медленно выдохнула, кивнув. Согласившись не соглашаясь. Хотя какое право я имела требовать что-то от него? Моя задача, истецелять, нести немного света в этот изломанный законами и жаждой власти мир.

— Тогда скажи, когда будет не рано, — мой голос звучал тихо, подобно эху.

Услышанный шелест волос был сигналом — мой гость покачал головой.

— Я не знаю.

Это тоже была правда.

Мы сидели друг напротив друга, разделённые столом и тем, чего не произносили. Я чувствовала его взгляд — не как давление, а как внимание. Он смотрел не на лицо, а будто искал границы, которые нельзя переступить.

— А мне? — спросил он после паузы. — Как мне называть тебя?

Вот теперь — настоящий вопрос.

Он не был о прошлом. Не был о титуле или имени. Он был о месте. О том, кем он будет здесь, в этом доме, где свет не нужен, а имена — не обязательны.

Я могла бы сказать «целитель». Или «врач». Или «ты». Любое из этих слов было бы верным — и неправильным одновременно.

— Мирен, — сказала я, поморщившись когда мое имя отозвалось в моих воспоминаниях. — Если так будет проще.

Он только кивнул снова — медленно, принимая.

И всё же, когда он сделал шаг к двери, я ощутила внутри лёгкое, едва заметное беспокойство. Не страх. Не предчувствие. Скорее — тень от мысли, что безымянные вещи имеют свойство однажды требовать названия.

Но не сегодня.