Верховная ведьма

Пролог

Двести восемьдесят лет. Достаточный срок, чтобы познать вкус бессмертия и понять, что он отдаёт горькой пылью забвения. Достаточно, чтобы возвести трон из лунного камня и костей поверженных врагов. И более чем достаточно, чтобы усвоить простое правило, предают всегда те, кого подпускаешь ближе всех к своему незащищённому горлу.

Я, Эразия Дрониктон, Верховная Ведьма Ковена Семи Лун, Наместница Теней и Хранительница Источника, нарушила это правило. И теперь я умирала.

Не на поле брани, не в эпической дуэли с архидемоном, чьё имя заставляло трепетать целые королевства. Нет, я умирала в собственных покоях, за рабочим столом, уставленным безделушками власти — хрустальными шарами, картами звёздных путей, пергаментами с заклинаниями, способными сдвигать горы. Умирала от яда. Банального, почти бытового яда «Тихий Шёпот», который любая ученица второго круга могла бы обнаружить в чаше за минуту до того, как поднести её к губам. Как же сильно я раслабилась…

Как пошло.

Жжение началось в горле, мягкое, почти нежное, а затем стремительно разлилось по жилам, замещая магию тягучим свинцом. Я откинулась на спинку трона-кресла, сшитого из кожи драконьих крыльев, и наблюдала, как узоры на гобеленах начинают плыть и переплетаться. Звезды на потолке, вправленные настоящие осколки павших светил, вдруг померкли.

– Интересный эффект, – прошептала я, и голос прозвучал чужим, хриплым. – Деградация визуальных иллюзий. Примитивно, но наглядно.

Дверь в мою мастерскую отворилась без стука и скрипа. Она просто растворилась в тени, пропуская внутрь её. Лирезия, моя младшая сестра. На пятьдесят лет моложе, вечно вторая, вечно в тени. На её лице играла сложная гамма чувств: торжество, страх, жалость и что-то ещё, дремучее и завистливое, что копилось в ней, должно быть, десятилетиями.

Она была в церемониальных одеждах – парча, лунный шёлк, диадема из серебра, имитирующая мою корону. Пародия на величие.

– Сестра, – её голос дрогнул. Не от волнения, а от возбуждения. – Ты выглядишь нездорово

– Удивительная наблюдательность, – я попыталась пошевелить пальцами. Они слушались с трудом, будто одеты в свинцовые перчатки. Сердце билось неровно, пропуская удары. «Тихий Шёпот» действовал методично, сначала магия, потом тело. Бездарный яд для бездарных убийц. – Чай, должно быть, несвежий. Слуги нынче халтурят.

Лирезия сделала несколько шагов вперёд. Её пятки отчётливо стучали по полированному ониксу пола. Звук резал слух.

– Не вини слуг, Эразия. Они бессильны против воли, которая сильнее твоей.

– Моя воля, – я с усилием выпрямилась, стараясь дышать ровно, – это то, что до сих пор удерживает тебя на расстоянии трёх шагов. Боишься даже умирающей львицы. Понимаю.

Её лицо исказила гримаса злобы. На миг маска соскочила, и я увидела ту самую девочку, которая когда-то плакала, потому что не могла с первого раза поднять перо ветра. Ту самую, которую я утешала, объясняя, что талант ничто без трудолюбия.

Какая ирония. Оказалось, что трудолюбие можно направить и в другое русло. В русло заговора.

– Ты всегда смотрела свысока, – прошипела Лирезия. – Всегда! Эразия Великая, Эразия Непобедимая. А я? Я всего лишь твоя тень! Мои достижения приписывали твоему влиянию, мои открытия, твоему руководству. Но кто на самом деле десятилетиями управлял Ковеном? Кто заключал договоры с кланами драконидов? Кто удерживал равновесие в Эмбионе, пока ты парила в своих высоких сферах, размышляя о природе магии?!

Я внимательно слушала, параллельно пытаясь нащупать внутри себя хоть искру силы. Но чувствовала лишь пустоту. Глухую, звонкую пустоту. Яд был силён. Хорошо приготовлен. Надо отдать должное, в алхимии она преуспела.

– Управляла, говоришь? – я позволила себе усмехнуться, и на губах выступила капля крови. Медная, тёплая. – Назначала праздники, раздавала награды, принимала послов… А кто отбивал атаку клана Чёрных Клинков прошлой осенью? Кто загнал обратно в Бездну Шепчущего Ужаса, когда он прорвал печати? О, да, это была я. Пока ты «управляла», я делала грязную работу. Работу Верховной.

– И скоро её буду делать я! – она выкрикнула это, и эхо подхватило её слова, разнеся по пустым залам. – Ковен уже на моей стороне! Старейшины устали от твоего деспотизма, от твоих бесконечных войн!

«Деспотизм». Забавное слово. Они называют деспотизмом нежелание позволить им развязать гражданскую войну из-за спора о налогах на магические кристаллы.

– Старейшины, – я с трудом перевела дух, – это стая дряхлых гиен, которые ждут, когда львица оступится, чтобы наброситься на её тушу. Ты не станешь для них царицей, Лирезия. Ты станешь их марионеткой. И они сожрут тебя, как только ты выполнишь свою роль.

– Не слушаю! – она закрыла уши руками, детский, нелепый жест. – Ты всегда так! Всезнайка! Пророчица! Нет, сестра. На этот раз ты ошибешься. Умри достойно, если можешь.

Достойно. Что это значит? Проклясть её до десятого поколения? Извергнуть последнюю каплю силы в отчаянной атаке? Это было бы… предсказуемо. Банально. Как и всё в этом жалком покушении.

Мой взгляд упал на шкатулку, стоявшую на краю стола. Простая, деревянная, без украшений. В ней лежал артефакт, который я отбила у хроно-пиратов век назад. «Сердце Мира». Камень, способный в момент смертельной опасности разорвать ткань реальности и бросить владельца в случайную точку мультивселенной. Одноразовый, ненадёжный, опасный. Последняя надежда труса. Я никогда не считала себя трусом. Поэтому он и пылился в шкатулке, забытый.

Тело немело. Зрение заволакивало чёрная пелена. Сердце замерло в длинной, мучительной паузе. Лирезия приблизилась, её рука сжала жезл, мой жезл, украденный, должно быть, сегодня утром.

«Умирать от руки сестры-недоучки, испортившей безупречную статистику моей гибели исключительно из-за моего же размягчения… Как пошло. Как нелепо. Как… досадно».

Досада. Вот что я чувствовала. Не ярость, не страх, не горечь. Острую, колющую досаду за свою небрежность. Я, пережившая интриги дворов тринадцати королевств, павшая из-за отравленного чая. Стыд.

Глава 1

Сознание вернулось медленным, мучительным просачиванием, как протекает яд в кубок. Потом появилась боль.

Она была повсюду. Тупая, пульсирующая в висках. Острая, колющая в боку, сковывающая дыхание. Ноющая в каждой мышце, каждом суставе. Это был незнакомый, примитивный вид страдания. Моё прежнее тело, отточенное веками магии и дисциплины, забыло, что такое физическая боль лет двести назад. Последний раз меня ранил клинок, отравленный пеплом феникса, и то неприятные ощущения длились не больше минуты, пока я не восстановила плоть.

Здесь же боль была тотальной и унизительной. Она не концентрировалась в точке удара, а разлилась по всему существу, как дешёвая краска. Я попыталась от неё отстраниться, сжать в узкий комок и выбросить прочь, как делала всегда с помехами.

Не вышло.

Магии не было. Вернее, она была, но тонюсенькой, дрожащей ниточкой где-то на самом дне сознания. Как последняя капля воды в пустынном колодце. Попытка дотянуться до неё вызвала новую волну тошноты и головокружения.

«Прекрасно. Идеально. Не просто попасть в смертное тело, а в битое, сломанное смертное тело. Артефакт, видимо, обладал чёрным чувством юмора».

Я заставила себя открыть глаза. Медленно, преодолевая сопротивление опухших век.

Белый потолок. Ровные квадраты плиток. Холодный, искусственный свет, льющийся откуда-то сверху. Воздух пахнет странно – резкой химической чистотой, под которой сквозит запах страха, пота и… чего-то сладковато-гниющего. Лекарства?

Я лежала на чём-то жёстком, застеленном грубой тканью. Повернуть голову было подвигом. Комната небольшая. Стеклянная дверь, за которой мелькали тени в белых и голубых халатах. Странные аппараты с мигающими огоньками тихо пищали рядом. От меня вверх шла прозрачная трубка, заканчивающаяся пластиковым мешком с жидкостью.

«Инфузионная терапия. Капельница», – прошелестело в памяти, которая не была моей. Чужой, напуганный голосок в темноте моего нового разума. Это что еще за чудо?

Я закрыла глаза, отдавшись на миг чисто исследовательскому интересу. Нужно было оценить ущерб.

Проанализирую тело, которое мне досталось. Женское, уже неплохо. Возраст… примерно тридцать человеческих лет. Судя по ощущениям, неплохо сохранившееся, если не считать текущих повреждений: минимум два перелома рёбер, вероятно, трещина, сильные ушибы мягких тканей на торсе и ногах, сотрясение мозга разной степени красоты. Мышечный тонус слабый. Ресурс истощён хроническим стрессом и недосыпом. Вывод: сосуд хрупкий, требует немедленного восстановления и последующей прокачки. Срочно нужна энергия.

Что с памятью?. Хаос. Не структурированные воспоминания, а клочья. Вспышки. Крик мужского голоса. Боль, приглушённая алкоголем в дыхании нападающего. Детский плач за стеной. Ощущение беспомощности, острейшего, животного страха. Мое новое имя Савельева Анна. Ещё одно имя – Вадим Савельев, Савва. Муж. И чувство к нему – леденящий, парализующий ужас, перемешанный с какой-то больной, искажённой привязанностью. «Он же любит, он просто вспыльчивый…» – эхом звучала глупая, рабская мысль.

Я мысленно сморщилась. Какая жалкая, какая отвратительная психология. Это существо позволило не просто бить себя – оно позволило сломать себе волю. Добровольно надела ошейник.

Но тут же, из другой клочкастой памяти, всплыло другое лицо. Девочка. Большие, испуганные глаза, Варя. И к этому чувство было чистым, острым, как стекло. Любовь, замешанная на всепоглощающем страхе за неё. Желание спрятать, защитить, унести. И полное бессилие это сделать. Замечательно, теперь у меня еще и дочь имеется.

Вот это я могла понять. Инстинкт защиты потомства – один из древнейших. Он был и у драконов, и у фей, и у самых примитивных тварей болот Эмбиона. В нём была честь.

Значит, не всё в этой Анне было гнилым. Была здоровая, здравая часть. Та, что отвечала за ребёнка. Её можно было уважать. Ну, или хотя бы не презирать так откровенно.

Я снова открыла глаза, сканируя комнату уже с конкретными целями. Дверь, вероятно, замок элементарный, но в текущем состоянии пытаться встать глупо. Окно одно, большое, но, судя по отражению, это не первый этаж. На тумбочке рядом лежали странные предметы: маленький чёрный прямоугольник (телефон, подсказала чужая память), пачка бумажных салфеток, пластмассовый стаканчик. На стене панель с кнопкой. «Вызов медсестры».

Мир был… тихим. Ошеломляюще тихим для моего восприятия. Ни шепота лей-линий, ни гулкого фона магии, исходящей от живых существ, ни даже намёка на эфирные вибрации заклинаний. Мёртвая зона. Технократическая пустыня. Как в тех антимагических тюрьмах, что строили гномы. Только масштаб – целый мир.

Отчаяние? Нет. Раздражение – да. Но отчаяние – роскошь, которую я не могла себе позволить. Правила выживания универсальны. Шаг первый, оценить угрозу и найти безопасное место. Я была явно в месте, предназначенном для исцеления. Угроза здесь должна быть минимальна. Значит, можно было сосредоточиться на шаге номер два, восстановить базовые функции и собрать информацию.

Я попыталась пошевелить пальцами рук, потом ног. Работало, но со скрипом, и болью. Дыхание было поверхностным – мешали поврежденные рёбра. Я заставила себя дышать глубже, через боль, растягивая диафрагму. Кислород нужен мозгу. Мозг – главный инструмент.

Потом я обратилась внутрь. К той самой тонкой, дрожащей ниточке. Конечно это была не магия Эмбиона. Это было что-то… примитивнее, грубее. Как разница между алмазной гранью и обломком кремня. Но огонь высечь можно и кремнем.

Я не пыталась сделать что-то грандиозное. Просто направила слабый импульс внимания на область самой острой боли – в бок. Не чтобы исцелить, а чтобы хоть немного ее ослабить. Создать крошечную зону контроля в этом море хаоса.

Ниточка дрогнула, истончилась, но послушалась. Боль в боку не исчезла, но отступила на полшага, позволила дышать чуть свободнее. Успех. Мизерный, но осязаемый. В мозг, наконец, хлынула хоть капля эндорфинов, не связанных с паникой.

Глава 2

Меня выписали через три дня. Три дня томительного бездействия, за которые я превратилась в прилежного ученика. Моими учебниками были прямоугольник на стене, который показывал цветные картинки и изображения, как я узнала это был телевизор. Он транслировал мир, в котором я оказалась. Мне казалось все супер странным и немного пугающим. Болтовня лекарей за дверью, здесь их называли врачами и медсестрами, и тот самый чёрный прямоугольник – «смартфон». Он же стал моим первым магическим кристаллом этого мира, хранящим бездну информации. Правда, доступ к нему был ограничен. «Для твоего же спокойствия, ангел», – сказал Савва, забирая его у меня из рук после первого же моего осторожного тыкания. Зато он оставил в палате «умную колонку», и назвал ее Алисой, заявив, что с ее помощью я могу слушать свои любимые «песенки». Видимо, считал ее безопасной. Так как я не знала, как ей управлять, позвала медсестру и спросила у нее. Все оказалась проще некуда, нужно было обратиться к ней по имени и задать любой вопрос.

О, какая ошибка.

«Алиса, расскажи про мир, в котором я живу?»
«Алиса, расскажи основные законы страны?»
«Алиса, объясни базовые принципы экономики. Кратко».
«Алиса, включи новости. Местные».
«Алиса, что бывает за убийство мужа?»

Голос из колонки был терпеливым, всезнающим и лишённым всякой эмоциональности. Идеальный собеседник. К третьему дню я уже имела общее, крайне неприглядное представление о мире, в который угодила. Технократия высшей пробы. Магия заменена сложными, но примитивными (с моей точки зрения) механизмами. Власть в руках тех, у кого больше зелёных бумажек или металлических кружочков. Законы были любопытны. Они существовали, их пытались исполнять, но под ними, как подо льдом, бушевала тёмная, грязная река криминала, где царили свои, более простые законы. Закон силы, страха и денег. В этом, по крайней мере, было что-то родное.

Меня забрали два бесчувственных бугая в спортивных костюмах – «охрана». Когда я одетая в переданный охраной мужа спортивный костюм вышла из палаты, они взяли меня под локти, почти понесли к лифту, потом – через стеклянные двери на улицу. И я впервые увидела мир Анны.

Первое впечатление –шум. Грохот адский, неумолчный, сотрясающий самое нутро. Я невольно вздрогнула, когда мимо, плюясь чёрным дымом, пронеслась огромная, разноцветная штуковина. На колёсах. «Грузовик», – беспристрастно сообщила память Анны. За ним – десятки других, поменьше. «Автомобили». Они заполняли пространство, двигались по твёрдому серому полю («асфальт»), пахли гарью и чем-то едким. Небо было грязно-серым, низким, будто приплюснутым смогом. Воздух обжигал лёгкие не магией, а химической грязью.

«Эдем, – подумала я с плохо скрываемой иронией, глядя на вывеску клиники. – Очень похоже. Особенно на серную составляющую».

Меня погрузили в длинную чёрную «машину» с тёмными стёклами. Внутри пахло кожей и тем же дешёвым химозным запахом, что и от Саввы. Я молча уселась, поглощая вид из окна. Дома-коробки, устремлённые ввысь. Мерцающие рекламные панно с улыбающимися лицами. Люди, снующие, как потревоженные муравьи, уткнувшись в маленькие экраны в руках. Никакой природной магии. Только сконцентрированная, выхолощенная энергия электричества, текущая по проводам. Мёртвый мир. Красивый в своей чудовищной, механистичной эффективности, но бездушный.

Особняк Саввы находился на окраине, за высоким бетонным забором с колючей проволокой. Само здание было монументом безвкусицы, нечто среднее между замком и храмом, облицованное белым мрамором с золотыми завитушками. «Новые русские», – всплыло в памяти слово, и с ним – волна стыда Анны за эту показную, крикливую роскошь.

Внутри было не лучше. Холл размером с мой тронный зал в Эмбионе, но вместо гобеленов – золотая лепнина и люстра-монстр из хрусталя, похожая на застывший взрыв. Белый мраморный пол, скользкий и холодный. На стенах висели картины, явно купленные не из-за красоты – буйство красок, имитирующее что-то абстрактное. Всё кричало о деньгах. И о полном отсутствии какой-либо эстетики или души.

Меня не просто провели, меня протащили по этому холлу и втолкнули в маленькое помещение, буквально два на два метра. Охранник нажал кнопку с цифрой «2» и мы плавно начали движение вверх. Ещё одно странное ощущение – давление на пол, будто тебя слегка вдавливают в землю. «Подъёмник». Примитивно, но работает.

Второй этаж представлял собой длинный ковровый коридор с множеством дверей. Мою комнату я узнала мгновенно – по остаточному чувству заточения, исходившему от неё в памяти Анны. Охранник открыл дверь, жестом пригласил войти и, не сказав ни слова, закрыл её снаружи. Щёлкнул замок.

Я осталась одна.

Моя «золотая клетка». Очень большая. С огромной кроватью под балдахином из розового бархата. С туалетным столиком, заваленным флаконами и баночками (косметика, которую Анна почти не использовала). С гардеробной, где висели дорогие, но безликие платья и костюмы. С собственным будуаром («ванная», поправила я себя) из чёрного мрамора с золотыми кранами. И окном во всю стену, выходящим в запертый, ухоженный сад с фонтаном – таким же вычурным и безвкусным, как и всё здесь.

Первым делом я обследовала дверь. Замок – электронный, с панелью для кода снаружи. Простой механический засов внутри, но он был сломан, судя по всему, давно. «Чтобы не выходила без спросу». Окно не открывалось. «Герметичный стеклопакет». Выхода не было. Точнее, был один – та дверь, что только что закрылась.

Я не стала впадать в панику. Паника для Анны. Я была Эразией, и моей первой задачей была рекогносцировка.

Я прислушалась. В доме стояла тишина, но не мертвая. Где-то далеко что-то гудело. Слышались редкие шаги в коридоре – охрана. Голосов не было.

«Поле боя изучено, – констатировала я мысленно. – Узник в собственных апартаментах. Охрана – наёмники, лояльные хозяину. Побег в текущем состоянии и без знаний о внешнем мире – самоубийство. Вариант один, изменить баланс сил внутри крепости».

Глава 3

Утро тянулось мучительно. Я превратилась в маятник, раскачивающийся между креслом у окна и дверью. Каждый шорох в коридоре заставлял внутренне напрягаться. Не из страха, а из предвкушения. Сегодня должен был произойти первый значительный контакт с этим миром. Не с охранниками, не с пустоголовой горничной и уж тем более не с моим «благоверным». А с живым существом, чья лояльность не была куплена, а чья душа, вероятно, еще не полностью исковеркана.

С точки зрения стратегии, это было идеальное время для сбора информации. Ребенок, особенно ребенок, который считает тебя матерью, – это кладезь. Он видит все, слышит все, а фильтры у него еще не установлены. Он расскажет о распорядке, о страхах, о слабых местах в обороне дома. Чистая, необработанная разведданные.

Именно так я и настраивала себя. Холодно, аналитически. Как на изучение нового, потенциально полезного вида флоры или фауны.

Поэтому, когда дверь наконец открылась не для того, чтобы просунуть поднос с едой, а шире, я уже была готова. Я стояла посередине комнаты, приняв нейтральную позу. На лице держала маску осторожного ожидания.

И тут в комнату ворвался… комочек энергии.

Невысокий, в ярко-розовом платьице с каким-то мультяшным пони, с растрепанными светлыми косичками. Большие, синие, как незабудки, глаза, мгновенно наполнившиеся слезами. Она замерла на пороге на долю секунды, сканируя меня – мое лицо, мои повязки, синяки, – и ее нижняя губа задрожала.

– Ма-ам! – вырвалось у нее, и это было не просто слово. Это был вопль, в котором смешались тоска, страх, радость и боль.

Она бросилась ко мне, обхватив мои ноги так крепко, как только могли позволить ее тоненькие ручки. Ее маленькое тело сотрясалось от рыданий.

– Мама, мама, мама… ты живая… Папа сказал, ты упала… что тебе больно…

Логика Саввы была примитивна и предсказуема. «Упала». Конечно.

Я замерла. Буквально. Физически и ментально. Прикосновение было неожиданным. Теплым. Влажным от слез. Оно жгло кожу через ткань халата Анны. В моей долгой жизни меня обнимали дети, мои собственные. Но это было так давно, что чувства превратились в смутные, позолоченные воспоминания, как старые фрески. А тут… тут было настоящее. Острое, мокрое, шумное.

Инстинкт отстраниться, оттолкнуть эту чуждую, эмоциональную бурю, был силен. Но более силен был исследовательский интерес. И что-то еще. Что-то глубинное, дремучее, что проснулось в ответ на ее дрожь.

Я медленно, будто совершая ритуал, опустила руку и коснулась ее головы. Мягкие, тонкие волосы. Дрожащие плечики.

– Варя, – произнесла я тихо, проверяя, как звучит это имя в моем новом голосе.

Она вздрогнула, подняла ко мне лицо, залитое слезами и соплями. И в ее взгляде было что-то, от чего мое циничное, выстроенное за века равновесие дало трещину. Это была не просто детская привязанность. Это была… надежда. Хрупкая, отчаянная надежда на то, что я – ее якорь в этом штормящем мире. И в тот же миг через точку нашего физического контакта хлынул вал не ее мыслей, а ее ощущений.

Это не было телепатией в чистом виде. Скорее, эмоциональным эхом, усиленным той самой жалкой искоркой моей магии, которая все еще тлела внутри. Я не услышала слов, я почувствовала.

Темный, липкий страх, как смола. Страх перед тяжелыми шагами в коридоре. Страх перед громким голосом. Страх перед дверью, которая распахивается слишком резко. Острая, жгучая боль – от ремня. Тупая, ноющая – от толчка, от щипка.

Длинные часы в красивой, пустой комнате с игрушками, в которых нельзя шуметь. Тишина, которую нарушает только плач за стеной – мамин плачь. Чистая, как родник любовь. Направленная на меня. На «маму». Ее запах (шампунь и что-то еще, просто «мамино»). Ее голос, когда она поет колыбельную (голос Анны был тихим и мелодичным). Ее руки, которые иногда, украдкой, гладили по голове, когда папы не было дома.

И последнее, самое яркое чувство – вина. Глупая, детская, всепоглощающая вина. «Это я виновата, что папа злится. Надо быть тише. Надо быть лучше. Надо исчезнуть». Вот это уже переходило все границы.

Я отстранилась от ее чувств, как от раскаленного металла. Внутри все закипело. Ярость, которую я едва сдерживала с момента пробуждения, нашла новую, идеальную мишень. Не Савву. Нет. Его я уже мысленно приговорила. А вот эту программу. Этот вирус страха и самоуничижения, вшитый в сознание ребенка.

Я опустилась на колени перед ней, игнорируя протестующую боль в ребрах. Теперь наши глаза были на одном уровне.

– Варя, – сказала я уже тверже. – Слушай меня. Ты не виновата. Никогда. Слышишь? Ни в чем.

Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза, всхлипывая. Непонимание. Она не верила. Ее мир был устроен иначе, гнев папы равно чья-то вина. Чаще всего – ее или мамы.

– Но папа… – прошептала она.

– Папа неправ, – отрезала я, и в моем голосе впервые зазвучали нотки того командного тембра, что когда-то заставлял трепетать придворных. – И то, что он делал – бить, кричать, пугать – это очень, очень плохо. И так делать нельзя. Ни с тобой, ни со мной, ни с кем бы то ни было.

Она замолчала, переваривая. В ее головушке, видимо, шла гражданская война между годами промывания мозгов и авторитетом маминого нового, странно твердого голоса.

Я воспользовалась паузой, чтобы провести тактильный осмотр. Аккуратно, под предлогом «обнять», я провела руками по ее рукам, спине, ногам. Старые синяки, уже пожелтевшие, на плече. След от ремня на ляжке, тоже заживающий. Свежих повреждений не было. В «Лучике», видимо, действительно только присматривали, а не воспитывали. Что ж, хоть одно достижение этой цивилизации.

– Тебе больно где-нибудь сейчас? – спросила я.

Она покачала головой. Потом, после секундного колебания, ткнула пальчиком в мою сходящую гематому на щеке.

– Тебе больно, мама?

Ирония ситуации достигла апогея. Верховная Ведьма, которой когда-то предлагали в качестве дани целительные амулеты целые королевства, стоит на коленях перед пятилетней девочкой, и та спрашивает про ее синяк.