Верну тебя, бывшая жена

Глава 1

ЛЕНА ГОЛД

ВЕРНУ ТЕБЯ, БЫВШАЯ ЖЕНА

Глава 1

Регина

Последние лучи осеннего солнца мягко ложатся на витрину, играя в гранях новых кристаллов. Я поправляю бархатную подушку, на которой лежит колье — нужно, чтобы складки лежали идеально. Разглядываю свой магазин «Лепесток». Тихое царство, где пахнет кожей, полимерной глиной и лаком для финишной обработки. Клиент приходит за ярким штрихом, я этот штрих создаю и продаю.

Моя бижутерия — не просто украшения. Я проектирую акценты, сама того не афишируя. Мне безумно нравится моя работа. И нравится она в основном из-за того, что любимый мужчина всегда рядом. Поможет, поддержит, будет за спиной, что бы ни случилось.

Телефон издает признаки жизни — напоминание: «Забрать Арину из сада». Вздыхаю, снимаю рабочий фартук, усеянный блестками.

Маргарита, моя помощница, уже раскладывает футляры.

— Завтра привезут новую партию швенз и замочков, Регина Валерьевна, — говорит она, не поднимая головы. — Камни-хамелеоны проверить?

— Оставь на столе в мастерской. Я зайду утром. Сейчас убегаю. До встречи.

— Всего хорошего, — с улыбкой говорит она.

Дорога в сад тянется, а вот домой доезжаю быстро, потому что пробок как таковых нет. В голове автоматически прокручиваю планы: ужин, купание Арины, звонок поставщику фурнитуры… И тихая надежда, что Арслан сегодня будет не слишком поздно. Что мы успеем поговорить не только о графиках и няне, которую собираемся нанять.

Ариша говорит без умолку. Я то слушаю, то задумываюсь и не сразу улавливаю суть.

Тишина в прихожей неестественная. Обычно дети сестры мужа в это время у нас. Кричат, играют. Вешаю пальто, слышу приглушенные голоса из гостиной.

Это родители мужа что-то обсуждают, но, заметив меня, замолкают.

— Регина, пойдём в кабинет Арслана. Нам нужно поговорить.

Голос свекрови, Мадины Абрамовны, ровный, но с таким металлическим оттенком, что холодеет спина. Она всегда была строгой. Все те годы, что мы с Арсланом в браке. Да, она особо не переваривает пеня, однако несмотря на это я пытаюсь не зацикливаться и не обращать на это внимание. Ради мужа. Ради нашей семьи.

Отправляю дочь на кухню к домработнице.

Она заходит в кабинет первой и садится в кресло Арслана, будто занимая его пост. Руки сложены на столе, лицо хмурое. А глаза — лед.

— Мадина Абрамовна, что-то не так? Надеюсь, ничего не случилось?

— Это ты мне сейчас скажешь, — она отрезает фразу, как ножом. — Садись. Нам нужно поговорить о твоем поведении.

Я медленно опускаюсь напротив, давая себе секунду на анализ. Ее поза напряженная, атакующая. А тон обвинительный, но контролируемый.

— Я вас слушаю.

— Я получила очень неприятную информацию, — она выдерживает паузу, изучая мою реакцию. Я не моргаю. — Сказали, что к тебе часто приходит один и тот же гость. Молодой человек. Брюнет. Он регулярно заходит в магазин. Задерживается. Свидетели отмечают вашу… чрезмерную приветливость.

Внутри все замирает, но не от страха, а от холодного интереса. Кто? О ком она говорит? Клиентов-мужчин не так много, но они есть. Брюнет…

— Вы описываете примерно тридцать процентов моей мужской клиентуры, Мадина Абрамовна, — говорю я спокойно. — Можете уточнить? Чтобы я могла понять, о каком именно деловом взаимодействии идет речь.

Я пытаюсь быть мягкой. Всё-таки эта женщина — мать моего мужа. А Арслан любит ее, ценит, никогда не грубит. Ему точно не понравится, если я начну огрызаться. Тема неприятная, но надо все разложить по полочкам мягко.

— Не притворяйся наивной! — ее контроль дает трещину, голос повышается на полтона. — Вы проводите время в задней комнате! При закрытом магазине! Мой Арслан строит империю, обеспечивает эту семью, спонсирует твой проклятый магазин, а его жена… — она делает паузу, полную презрения, — заводит себе молодого любовника в лавчонке с побрякушками.

Лавчонка. Побрякушки. Стандартная попытка обесценить то, во что я вкладываю душу. Пропускаю мимо ушей, цепляюсь за суть. Задняя комната — это мастерская. Брюнет, который задерживается…

— Андрей, — говорю я вслух. Ее глаза вспыхивают. Я попала в точку. — Андрей Семенов, фотограф. Он делает профессиональные снимки моих коллекций для каталога и сайта. Это работа, Мадина Абрамовна.

— Удобно, — фыркает она. — Все можно прикрыть «работой». А почему тогда это происходит по вечерам? Почему он уходит, когда на улице уже темно?

— Потому что днем у него съемки у других клиентов, а у меня — поток покупателей, — объясняю я, как бухгалтер отчетность. Клянусь, ощущение, что разговариваю с маленьким ребенком. — Мы согласовали график месяц назад. Арслан в курсе этого сотрудничества. Я ему говорила.

Упоминание сына слегка сбивает ее с толку, но ненадолго.

— Арслан слишком поглощен бизнесом, чтобы видеть очевидное! Он доверяет тебе. А ты этим пользуешься. Позоришь его имя. Имя нашей семьи!

Встаю. Усталость накатывает внезапно. Но голос остается ровным.

— Ваши обвинения беспочвенны и оскорбительны. У меня нет ни времени, ни желания изменять мужу. Я люблю Арслана. У нас общая дочь, общий дом и взаимное уважение. То, что вы называете «свидетельствами» — обычная профессиональная рутина. Не понимаю, чего вы добиваетесь, Мадина Абрамовна. Но, поверьте, сильно ошибаетесь. Не хочу вам грубить, но в следующий раз я могу быть слишком резкой. Прошу вас держать дистанцию и не бросаться громкими словами. Предлагаю на этом закончить.

Свекровь тоже встает. Ее взгляд скользит по мне, будто оценивая дешевую бижутерию на рыночном прилавке.

— Я буду следить, Регина. И если мои подозрения подтвердятся… Мой сын может быть слеп, но я — нет. Ты не будешь пятнать нашу репутацию.

— Да в чем вы меня обвиняете? — взрываюсь. — Что вы несете?

Всему есть предел. Как бы я спокойно не относилась к выпаду родителей мужа, но… с меня достаточно.

Глава 2

Слова мужа повисают в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. «Жену я найду, а мать у меня одна». Фраза, отточенная как клинок, входит тихо и рассекает всё — и пространство гостиной, и время, и саму ткань нашей общей жизни.

Сначала ощущаю физический шок. Ощущение, будто с высоты ударяюсь о ледяную воду. В груди резкая пустота, диафрагма сжимается в тугой, болезненный комок. Звон в ушах заглушает тиканье часов на стене. Я не чувствую ног. Только ледяной озноб, бегущий от копчика до затылка. Это не может быть реальным. Это чужой голос в теле моего мужа, инопланетный сценарий, ошибка декодирования. Мы — Арслан, я, Арина — это аксиома. Нечто не требующее доказательств. Его фраза эту аксиому отменяет. Мой мозг, верный слуга логики, на долю секунды зависает в системной ошибке.

А потом приходит боль. Не та, что ноет и щемит. А острая, обжигающая, как прикосновение к раскаленному металлу. Она прожигает защитные слои самообладания и холодных рассуждений. Всего того, чем я прикрываюсь от мира. Боль не от обиды на свекровь — с ней я готова бороться. Боль от того, что стена, в которую я упиралась спиной все эти годы, ожидая ударов извне, оказывается не стеной. Она разворачивается и сама наносит удар.

Арслан подходит к нам. Видит мать в слезах искусственного возмущения и меня, стоящую с поднятым, вероятно, истеричным голосом. И он не спрашивает, что происходит. Он выносит приговор.

«Ясно тебе?»

Это публичное, демонстративное низложение. Я перестаю быть союзницей. Я становлюсь обвиняемой, причем в суде, где судья и прокурор — одна семья, а у защиты даже не спрашивают слово.

И тут же, впритык к боли, накатывает волна гнева. Горячего, унизительного, горького. Меня оскорбляют в моем доме. Обвиняют в неверности и расчете. И тот, чья обязанность — сказать, что она моя жена, не стоит так с ней разговаривать, — не просто встает рядом с обвинителем. Он своей фразой обесценивает всё.

«Жену я найду».

Как будто я — вышедший из строя гаджет, который можно заменить на новую модель. Как будто наши годы, наша дочь, наши общие мечты (были ли они общими?) — это ничего не значащий цифровой мусор, который можно стереть одним кликом.

Любовь можно убить, но уважение… Его отнимают с такой простотой, что становится страшно.

Стою как вкопанная, чувствуя, как по лицу ползет ледяная маска. Дышать тяжело, но я заставляю легкие сделать ровный, неслышный вдох. Мои глаза, наверное, становятся огромными и очень темными. Я смотрю на Арслана, ищу в его знакомых чертах того мужчину, который когда-то говорил, что мой упрямый ум — его самое большое везение. Он закрылся от меня. Я не вижу ни одной эмоции на его лице.

Мадина Абрамовна, испускает физически ощутимое сияние торжества. Она не говорит больше ни слова. Ее поза на диване говорит сама за себя:

«Видишь? Я же говорила».

— Арслан, что ты говоришь? Для начала спроси, что происходит. Лишь потом делай выводы. Потом будешь жалеть!

Мне не хочется думать, что мой муж давно под каблуком у матери и искал повод для разрыва.

Тест на отцовство? Это уже даже не бред. Это реальная угроза, озвученная с ее стороны, а его молчаливое присутствие делает ее легитимной. Другая женщина? Возможно. Но в данный момент это не главный вопрос.

— Зато я услышал то, что ты сказала. Заставишь меня выгнать из дома родную мать?

Главный вопрос, пронзивший холодом все остальные чувства, возникает из глубины, из самого защищенного места моей души: Арина.

Боль, гнев, унижение вдруг отступает, сменяясь чистым, леденящим ужасом. Они угрожают не только мне. Они угрожают стабильности моей дочери. Ее праву просыпаться в доме, где находятся оба родителя. Свекровь говорит о «внуках своей крови», намекая, что Арина… что Арина может быть не… Нет. Этого я не допущу. Никогда.

Этот страх сильнее всего. Он в одну секунду переплавляет отчаяние в сталь. Боль никуда не девается, она горит где-то внутри, как тлеющий уголек. Но поверх нее нарастает новая, неизведанная субстанция — холодная, абсолютная решимость. Они могут ломать меня. Могут пытаться унизить. Но посягнуть на моего ребенка? Это красная линия. Пересекая ее, они объявляют войну. А на войне сентиментам не место.

— Боже, Арслан, да ты не понимаешь, что несешь! Твоя мать говорит, что у тебя есть другая. Что Арина не от тебя! Ты хочешь, чтобы я молча слушала и ничего не отвечала ей?!

Ощущаю себя одинокой в центре просторной, безупречно дорогой гостиной. А эти двое смотрят на меня как на врага. Это осознание, эта абсолютная изоляция, пожалуй, страшнее любых обвинений.

Арслан переводит взгляд на свою мать, но не говорит ей ни слова. Не верит мне?!

Да что с ним, черт возьми, происходит?

Я медленно выпрямляю спину. Маска на лице не дрогнет. Голос, когда я начинаю говорить, звучит тихо, хрипло от сдерживаемых эмоций, но без тени истерики. Он ровный и невероятно далекий, даже для моего собственного уха.

— Всё ясно, Арслан. Совершенно ясно.

Я смотрю ему прямо в глаза, игнорируя торжествующий взгляд его матери.

— Поскольку в этом доме я больше не жена, а лишь временное и сомнительное лицо, то и вести себя буду соответственно. Никаких дальнейших дискуссий не будет. У вас крыша поехала. Мы поговорим завтра. В присутствии юриста. Моего.

Я делаю паузу, давая словам осесть.

— Какой юрист, Регина? Не пойму, чего ты добиваешься.

— Чего я добиваюсь?! Я говорю тебе правду! Хоть раз за годы совместной жизни я говорила что-то плохое о твоей матери?

— Не говорила?

Нет, черт возьми, нет говорила! Лишь давала понять, что она не лучшим образом относится к нашей дочери. И если я не смогу обсудить с мужем вопросы, которые меня волнуют, зачем нам этот брак?

— Боже, вы невыносимы… Какая муха тебя укусила, Арслан? С тобой невозможно разговаривать!

Я не жду ответа. Разворачиваюсь и иду к лестнице, чувствуя на спине их тяжелые взгляды. Каждый шаг отдается в висках пульсацией крови. Но я иду ровно. Потому что там, наверху, спит моя настоящая, единственная и безоговорочная вселенная. И ради нее теперь предстоит стать крепостью. Холодной, расчетливой и неприступной. Первая стена — наша семья — дала трещины. И почему-то внутри создается отчетливое ощущение — ничего больше не будет как прежде.

Глава 3

Вода льется горячими, обжигающими струями. Вода смывает с кожи невидимую пыль сегодняшнего вечера, но не может смыть ощущение липкого, отвратительного налета. Душ сегодня чувствуется как дезинфекция. Вытираюсь жестким полотенцем из египетского хлопка. Его текстура, обычно такая приятная, сейчас кажется чересчур грубой. Я больше не смотрю в большое зеркало в ванной. Ее хочу видеть свое отражение. Женщину, которую так легко объявили виновной. Мне интересно, почему Арслан промолчал на эту тему. Что у него в голове, а?

Переодевшись, спускаюсь вниз. Дом погружен в неестественную тишину. Не слышно ни телевизора, ни шагов. Кажется, даже воздух здесь застыл, пропитанный ядом только что сказанных слов. На кухне царит безупречная чистота. Свекровь обычно не спить в это время, однако сейчас куда-то исчезла. Наверное, легла, довольная своим поступком.

Включаю кофемашину. Звук его жужжания, обычно успокаивающий, сейчас режет слух. Пока кофе течет темной, горькой струйкой, я облокачиваюсь на холодную столешницу из камня и пытаюсь заставить мозг работать. Как бы заставить себя вырубить эмоции? Кто бы научил...

Когда все пошло под откос?

Я мысленно листаю календарь последних месяцев. Нет, не месяцев. Лет? Мадина Абрамовна всегда была холодной статуей, выточенной из предубеждений и амбиций. Она смотрела на меня свысока, на мой «Лепесток» как на мою «игру в бизнес». Но это была холодная война позиций. Редкие выпады, язвительные комментарии за семейным ужином. Ничего, что нельзя было бы перетерпеть, отгородившись вежливой улыбкой и делая вид, что не замечаешь. И я все это делала ради Арслана. Ради того, чтобы не ставить его между молотом и наковальней. Я всегда считала это проявлением силы, зрелости. Умением сохранять свою семью, какие бы трудности не возникали.

Сегодня она перешла все мыслимые границы. Нанесла удар ниже пояса, прицелившись не только в меня, но в самое святое — в верность, в материнство. И этот удар был настолько грубым, настолько лишенным даже видимости логики, что… что в одиночку он не сработал бы. Я бы отбилась. Посмеялась бы над этой нелепостью в душе и, заварив чай, пожала бы плечами: «Свекровь сошла с ума, бывает». Я не стала бы драматизировать. Я бы перешагнула.

Но я не перешагнула. Потому что за ее ударом последовал удар моего мужа.

«Жену я найду, а мать у меня одна».

Идиот.

Я, за годы совместной жизни привыкшая слышать в его голосе усталость и порой раздражение, сегодня я услышала презрение.

Меня больше задело, что Арслан даже не попросил объяснений. Он моментально, без тени сомнения, принял сторону обвинения и вынес вердикт. И этим вердиктом буквально стер все годы счастливого брака.

Кофе готов. Беру кружку и поднимаюсь по лестнице.

Куда Арслан делся после того разговора? В свой кабинет? Уехал? Лежит в гостевой спальне? Мне все равно.

Мое равнодушие пугает меня больше, чем злость. Злость — это все еще эмоции. А то, что я чувствую… Пустота.

Дверь в кабинет мужа приоткрыта, внутри темно. Значит, его нет там.

Черт! Он даже не пришел, чтобы объясниться.

Зло усмехаюсь, заходя в комнату Арины. Ночник излучает мягкий свет, очерчивая щеку, ресницы и разметавшиеся по подушке темные волосы дочери. Здесь пахнет детским кремом. Здесь находится мой единственный несомненный, безусловный мир.

Ставлю чашку на журнальный стол. Сажусь в глубокое кресло у кровати. Разглядываю дочь.

Холодный мысленный анализ продолжается, упираясь в один простой, ужасающий вывод.

Муж не защитил меня. Он позволил… нет, он санкционировал нападение на меня в нашем общем доме. Он публично низвел мой статус до «временного и сомнительного лица». Он поставил под сомнение не только мою верность, но, следуя логике его матери, и, возможно, право Арины быть его дочерью.

Внутри поднимается обида. Она заполняет грудную клетку, давит на горло. Настолько велика, настолько всепоглощающая, что вытесняет даже гнев. Это обида не на истеричную женщину. А на человека, которому я доверяла свою жизнь. Которому родила ребенка. С которым строила общий быт и, как мне казалось, общее будущее. Он взял и одним движением признал все это незначительным. Заменимым.

Глядя на спящую Арину, я впервые за сегодняшний вечер серьезно, без истерики, мысленно произношу это слово.

Развод.

Никакие его слова теперь не смягчат произошедшее. Никакие извинения не сотрут тот тон, ту интонацию и ледяной взгляд. Он унизил меня. Он позволил унизить меня. И даже если завтра он придет с цветами и будет говорить о стрессе, работе и влиянии матери… Фундамент треснул. Доверие, которое было основой, рассыпалось в пыль. Я больше не могу чувствовать себя в безопасности с этим человеком. Не могу быть его «женой», если это звание так легко аннулируется по первому слову его матери.

Даже думать о любви не хочется. Сейчас у меня ощущение, что ее вовсе не было. Любовь — это хрупкий цветок. Он уже замерз сегодня вечером.

Если он способен на такое сегодня, на что он будет способен завтра, если Мадина Абрамовна нашепчет ему что-то еще? Если он решит, что я «недостойная» мать? Если он, поддавшись на провокацию, действительно потребует тест ДНК? Сама мысль, что мое материнство, чистота моих отношений с дочерью могут быть предметом обсуждения и сомнения в его глазах, делает любое примирение невозможным.

Я не могу жить на минном поле. Не могу позволить, чтобы Арина росла в атмосфере, где бабушка нашептывает отцу гадости о матери, а отец в них верит.

Беру чашку с кофе. Он уже остыл. Делаю глоток холодной, горькой жидкости. Она кажется мне на удивление подходящей.

Нужно думать о будущем дочери.

У меня есть «Лепесток». Независимый источник дохода, каким бы скромным он ни был в сравнении с его империей.

Я оставляю чашку. Встав, тихонько поправляю одеяло на Арине. Кладу руку на ее теплую голову.

Завтра утром я позвоню юристу. Нашему принципиальному семейному адвокату, о котором мне рассказывала подруга, прошедшая через подобный ад. Он не боится громких имен и больших денег на другой стороне.

Глава 4

Мои слова о разводе повисают между нами в холодном воздухе коридора. Я жду взрыва, ледяного презрения, нового удара. Но то, что происходит, оказывается хуже.

Арслан сначала замирает. Его брови неуловимо приподнимаются. А затем по его лицу пробегает тень… недоумения?

Нет, не может быть.

— Ты с ума сошла? — вырывается у него. В его голосе слышен неподдельный шок. — Из-за какой-то ссоры? Регина, о чем ты вообще говоришь?

Что-то во мне обрывается. Рушится. Я смотрю на этого человека и не узнаю. Он не понимает. Он в самом деле не понимает, что произошло. Его фраза, его холодный взгляд, его публичное унижение — для него это «какая-то ссора». Мелочь. Эмоциональный выпад, не стоящий внимания.

Ведь его мать не успокоится. Он дал ей козырь, которым она будет махать в воздухе при первой же возможности, лишь бы насолить мне. Лишь бы задеть, подколоть.

Обида, которую я часами копила в себе, превращается в нечто другое. В ярость, настолько сильную, что в висках долбит от напряжения.

Муж разбрасывался словами, которые уничтожают все хорошее, что есть во мне, как пустыми конфетными фантиками. «Жену я найду» — для него это ничего не значит. Просто фраза, чтобы поставить на место разбушевавшуюся жену. Как так можно?

Прежде чем я успеваю выдать эту ярость наружу, его выражение меняется. Шок отступает, сменяясь знакомым, уставшим раздражением. Он делает шаг ко мне, и его голос опускается на привычную для деловых переговоров, успокаивающе-снисходительную ноту.

— Успокойся, — звучит как приказ подчиненному. — Прекрати эту истерику. Ладно, мама вчера перегнула палку, это да. Но и ты, надо признать, вела себя неподобающе. Крики, угрозы выгнать из дома… Это не уровень для тебя, Регина.

Он делает паузу, давая мне «осознать свою вину». Его поза расслаблена, руки в карманах дорогих домашних брюк. Ведёт себя как начальник, милостиво согласившийся разобрать жалобу сотрудника.

— Давай обсудим все как взрослые, разумные люди, — продолжает Арслан. — Без истерик и скоропалительных решений. Я поговорю с матерью, она на время уедет к себе на дачу. Ты успокоишься. И все вернется на круги своя.

Вот оно. Коварство, о котором я где-то в глубине души догадывалась. Он не просто не понимает. Он методично сводит все к бытовой ссоре. К «перегибу» со стороны его матери и «истерике» с моей.

Мне хочется закричать. Хочется бросить ему в лицо все, что кипит внутри: про его холодность, про молчаливое соучастие, про ужас, поселившийся в душе при мысли, что он может усомниться в Арине. Но крик — это и есть та самая «истерика», на которую он списывает все.

Делаю глубокий, очень медленный вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие и гасит внутренний пожар.

— Нет, Арслан, — мой голос звучит на удивление тихо и четко. Он лишен дрожи, в нем абсолютно нет истерики. — Это не «какая-то ссора». И я веду себя как раз очень даже подобающе для человека, которого публично объявили неверной женой, а затем его же муж при всех подтвердил, что ее место легко займет кто-то другой.

Отчетливо вижу, как Арслан напрягается. Ему не нравится такой тон.

— Я не кричала до тех пор, пока меня не обвинили в измене и не стали намекать на сомнения в отцовстве твоей дочери, — продолжаю я, делая акцент на словах «твоей дочери». — Моя реакция была прямым следствием твоих действий. А именно — твоего молчаливого согласия с обвинением и твоей последующей фразы, которая перечеркнула все наши годы. Ты не встал на мою защиту. Ты встал напротив. Это не «перегиб». Это предательство базового договора в браке. И его, Арслан, уже не «обсудить».

— Ты серьезно? Регина, ты раздуваешь из мухи слона. Мама сказала глупость, я был уставший, сорвался. Ну извини, что ли! Что ты еще хочешь?

«Извини, что ли».

Это его «обсуждение как взрослых». Вершина его раскаяния. И этого более чем достаточно, чтобы последние сомнения во мне испарились.

— Я хочу, чтобы ты понял, что слова имеют последствия, — говорю я, уже поворачиваясь к лестнице. — Твои слова были для меня точкой невозврата. Я не хочу ничего от тебя. Информирую тебя о своем решении. Утром звоню юристу. Я перееду. Нахождение под одной крышей с людьми, которые считают меня способной на подлость и ставят под сомнение чистоту моих отношений с моим же ребенком, для меня неприемлемо.

— Регина, что ты несешь? Какой к черту развод? Какой переезд?

— Ты не знаешь значения этих слов? Спроси у своей матери. Она все прекрасно тебе объяснит. И да, как выразилась твоя мать — можешь оставить нас без средства на существование. Но не забудь, что у меня есть семья. И свое дело. С голоду точно не помрем. Я сделаю для дочери все. Она ни в чем нуждаться не будет. Никогда.

— Ты не можешь просто так взять и уйти. И не моя мать решает, что я буду делать, а что нет.

Арслан идет за мной.

— Могу, — отрезаю я. — Потому что я больше не твоя жена, помнишь? Ты сам это озвучил. Я всего лишь «временное и сомнительное лицо». А такие лица, Арслан, имеют обыкновение принимать меры для защиты своей репутации и безопасности. Спокойной ночи. Вернее, доброго утра.

— Завтра я уезжаю в командировку. Меня не будет несколько дней. Это важное дело, Регина. У меня и без этих разборок в доме кучу проблем. Ещё и с вами разбираться приходится. Может, ты просто поймешь меня и не станешь затягивать?

— Раньше думать ради было…

— Регина! — он ловит меня за руку чуть выше локтя. — Поговорим, когда я вернусь. Мне нужно срочно уезжать.

— Скатертью дорога, — вырвав руку из его хватки, поднимаюсь обратно.

Иду в комнату дочери, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится где-то в горле.

У меня нет больше времени на обиду. Она есть, она огромна, как черная дыра внутри, но теперь она — часть ландшафта. Как хроническая болезнь, с которой нужно научиться жить и действовать, несмотря на боль.

Просыпаюсь ближе к семи. Тело одеревенело, шею сводит.

Глава 5

Тишина в «Лепестке» сегодня — другого рода. Она не пустая, а насыщенная работой. Наполненная мягким шуршанием упаковочной бумаги и щелчком замков на витринах.

Маргарита раскладывает новую партию браслетов на бархатные подушки. Наша работа больше похожа на молчаливый танец, где мы понимаем друг друга с полуслова. Она для меня больше, чем продавец. За годы она стала… союзницей. Тихой и ненавязчивой.

Я изредка роняла фразы вроде «свекровь опять не в духе» или «Арслан опять задерживается», но никогда не вдавалась в детали. Нельзя вываливать на сотрудника весь свой домашний ад. Но она видела. Видела мои уставшие глаза по утрам после очередных холодных ночей. Видела, как я забываю о заказе, глядя в одну точку.

Сейчас она бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд через прилавок. Я знаю этот взгляд. Она все понимает.

Прошло уже несколько дней. Дней тяжелой, гулкой тишины в особняке и оглушающего гула мыслей в моей голове.

— Регина, я выложила те образцы камней, что ты просила, в мастерской, — говорит Марго, не поднимая головы от браслетов. — И… принесли кофе. Твой, двойной эспрессо.

Она ставит передо мной картонный стакан. Беру, делаю глоток. Он горячий и горький. Как и все в последнее время.

Подхожу к витрине, будто проверяя композицию, но на самом деле просто чтобы скрыть лицо.

Прошло несколько дней. А от Арслана ни звонка, ни сообщения. Ни единого звука. Та самая «командировка» поглотила его полностью.

Мне стыдно признаться себе, что где-то в глубине, под толстым слоем обиды и гнева, теплился какой-то дурацкий, ранимый огонек ожидания. А вдруг? А вдруг он одумается? Позвонит? Спросит: «Как ты? Как Арина? Скажет …Прости».

Но нет. Абсолютная тишина. Его мать, та хоть кричит, шипит, обвиняет. Ее ненависть — хоть какая-то форма присутствия. Его же отсутствие — это вакуум. Он просто… стер нас. Стер как досадную помеху, которую удалил из своего ежедневника.

Эта тишина ломает последние сомнения. Тянуть больше нечего. Ждать нечего. Если даже он не считает нужным дать о себе знать собственной дочери, то о каком браке может идти речь? О каком обсуждении как взрослые люди?

Мне физически невыносимо возвращаться в тот дом. Каждый шаг по мраморному полу отдается эхом в пустоте. Каждый взгляд на дверь его кабинета — укол. И постоянное, изматывающее ожидание нового выпада Мадины Абрамовны, которая теперь, лишившись сына перед глазами, видит во мне единственную цель для своего яда. Я не могу больше дышать этим воздухом. Не могу позволить Арине расти в той атмосфере молчаливой войны и открытой неприязни.

Пора действовать. Самостоятельно. Потому что тот, кто должен был быть партнером, давно перешел в стан противника, а теперь и вовсе устранился.

Делаю очередной глоток обжигающего кофе. Решение, которое зрело исподволь, теперь кристаллизуется с холодной, болезненной четкостью. Пора. Сегодня.

— Рита, — говорю я. Голос звучит хрипло. Я откашлялась. — Мне нужно уйти пораньше. У меня встреча.

Она поднимает на меня глаза. В них нет праздного любопытства, только готовность помочь.

— Конечно. Я все закрою. Договор с логистикой по новым коробочкам я уже отправила тебе на почту. Посмотри, когда будет время.

— Спасибо. Ты… — я запинаюсь. Как это сказать? Как признаться, что она даже не представляет, как я ценю, что она просто здесь и ничего не спрашивает? — Ты большая умница. Я завтра буду к открытию.

— Удачи на встрече, Регина.

Беру сумку и плащ. Выходя из магазина, не оглядываюсь на свое «тихое царство». Сегодня оно не дало мне утешения. Оно дало мне последний толчок. Потому что если здесь, в месте, которое я построила сама, чувствую себя уверенно, то почему я должна терпеть унижения там, в доме, который тоже принадлежит мне?

На улице — серый, промозглый день. Сажусь в машину, но не завожу мотор сразу. Беру телефон. Палец замирает над контактом «Елена Сорокина, юрист». Я так долго откладывала этот звонок. Ждала знака, жеста, любой возможности, чтобы все это оказалось страшным сном. Но знаков не было. Было только гнетущее молчание.

Нажимаю на вызов. Сердце стучит слишком громко. Надо признать, что я к такому раскладу в своей жизни не была готова. От слова совсем.

— Алло, Елена Викторовна? Это Регина.

— Здравствуйте, Регина Ясиновна. Рада вас слышать. Что случилось?

— Сама толком не понимаю. Хотела бы встретиться, поговорить.

— Конечно. Сегодня?

— Желательно.

— Через пару часов можете подъехать к моему офису?

— Конечно. До встречи.

Вешаю трубку. Странно, но в груди вместо облегчения, — леденящая тяжесть. Я только что запустила механизм, обратного хода у которого нет. Объявила войну официально.

И тут же возникает вторая, еще более сложная задача. Родные. Моя мама, сестра. Даже отец с братом видят нас идеальной парой: успешный муж, милая дочка, общий бизнес.

Я всегда приукрашала. Говорила «все хорошо», отмахивалась от вопросов о свекрови, хоть и она часто создавала проблемы и действовала мне на нервы. Я формировала идеальную картину счастливой семьи. А теперь мне придется взять кисть и грубыми мазками все это замазать.

Их шок, их вопросы, их, возможно, желание помирить… Мне придется через все это пройти. Поговорить с ними ради Арины. Чтобы у нее было безопасное место, куда можно приехать. Чтобы у меня была хоть какая-то поддержка.

Завожу машину. Еду в офисный центр на окраине города, где находится скромная юридическая фирма Елены Сорокиной.

На телефон приходит сообщение от Арслана, когда я, проехал несколько километров, останавливаюсь на светофоре:

«Приезжай в этот адрес. Нам нужно серьезно поговорить».

Смотрю то на навигатор, то на сообщение. Два коротких предложения, лишенных даже тени человеческого тепла. Ни «привет», ни «как ты», ни «как Арина». Даже его мать в своем бешенстве обращается ко мне лично. С ядом, но адресно. А то, что делает Арслан — приказ подчиненному явиться на разборку. Чистейшее проявление власти.

Глава 6

Режущий, невыносимый свет от люстры врывается в комнату, ослепляет. Он не просто освещает пространство — выставляет на всеобщее обозрение каждый сантиметр этого кошмара. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи, зажмуриваюсь, и, пошатнувшись, снова падаю на кровать. Образ уже выжжен на сетчатке: я, сидящая на краю постели в одном белье, и спящее тело Джана рядом.

Мысли, которые секунду назад метались в панике, теперь застывают, превращаясь в острый, леденящий осколок реальности. Это кульминация. Финал спектакля, на который меня заманили.

«Застать на месте преступления».

И вот режиссёр появляется на сцене, чтобы сыграть свою партию — роль обманутого, яростного мужа.

Глаза медленно привыкают к свету. Я поднимаю взгляд. Арслан стоит в дверном проеме, — застывшая громада гнева. Его лицо — незнакомое. Искажено не просто злостью, а чем-то первобытным, животным. Это не холодное административное презрение. Это ярость. Слишком яркая. И слишком громкая. Мой аналитический ум, даже сейчас замечает: в его позе есть театральность. Широко расставленные ноги, сцепленные в кулаки руки, налитые кровью глаза — карикатура на ярость из плохого сериала.

Что-то внутри меня неприятно щелкает. Не эмоция. Инстинкт наблюдения. Это не та реакция, которую я ожидала. Я ждала ледяного торжества, спокойного: «Вот видишь, кто ты на самом деле». Я ждала его матери с камерой. Но не этого шумного, демонстративного бешенства.

Он широкими, размашистыми шагами проходит мимо меня, не обращая никакого внимания. Словно я мебель, неодушевлённый предмет в этой сцене. И его цель — Джан. Муж хватает его за плечо и с силой встряхивает. Прикосновение грубое, лишённое тени сомнения или вопроса.

Джан хнычет во сне, морщится. Медленно открывает глаза. Путаный, мутный взгляд. Он оглядывается. В его глазах не понимание, не мгновенная готовность к игре. А настоящая, неподдельная растерянность. Он трет глаза, снова смотрит на меня, сидящую на краю кровати. Его взгляд скользит по моим плечам, простыне. В его зрачках расширяется настоящий ужас. Не виноватый. Не хищный. Испуганный.

— Какого хрена, сука?! — рёв Арслана разрывает тишину.

Его кулак со всей силы летит в лицо Джана. Это точно не постановочный удар. Это удар, вложенный всей массой тела, с истинным намерением причинить боль.

Мой собственный крик вырывается из горла прежде, чем я успеваю его подавить. Это не крик страха за Джана. Это физиологическая реакция на внезапное насилие, грубое вторжение в и без того перенасыщенную ужасом реальность. Но и в этом крике — протест. Протест против фарсовой жестокости, в которую меня вписали без моего согласия.

Джан инстинктивно пытается уклониться от следующего удара, но его тело вялое, неслушающееся. Второй кулак Арслана обрушивается ему в плечо, сбивая набок.

Мой мозг начинает работать с чудовищной, бесстрастной скоростью. Джан выглядит одурманенным. Его реакция запоздалая, искренне испуганная. Он не вскакивает, не бросается в драку, не кричит в ответ. Он пытается защититься, но совсем не понимает, за что его бьют.

Арслан ударяет его с реальной жестокостью. И совсем не смотрит на меня. Ни одного взгляда, ни одного слова. Я для него невидимка. Вся его ярость сфокусирована на Джане.

Если это подстава, то Джан — актер. Но актер не позволит себя так избивать. Если это подстава, то Арслан должен играть для меня. Но он игнорирует меня полностью.

Значит… Значит, возможен иной сценарий. Не подстава с их общего ведома. А провокация, в которой Джан — такая же пешка, как и я. Его привели сюда, усыпили, подбросили в эту постель… для чего? Чтобы Арслан, получив «анонимный сигнал», застал здесь нас обоих? Чтобы разорвать их дружбу? Чтобы окончательно изолировать Арслана, оставив ему в союзниках только мать?

Это слишком сложно. Слишком извращённо. Но это единственная модель, в которой поведение обоих мужчин обретает хоть какую-то логику.

Я перестаю кричать. Горло сдавлено. Сижу, обхватив себя руками, и наблюдаю. Холодный, отстраненный наблюдатель в центре собственного кошмара. Отчетливо вижу, как кровь из разбитой губы Джана капает на белую простыню. Вижу, как Арслан хрипит от бешенства, замахиваясь снова.

— Арслан, остановись, — мой голос звучит тихо, хрипло, но с неожиданной для меня самой твердостью. Это не просьба. Это констатация. Остановись и посмотри. Посмотри на эту абсурдную картину. Подумай.

Но он не слышит. Он поглощен своим гневом. И я понимаю главное: какой бы ни была правда, я сейчас абсолютно беззащитна перед этой яростью. Настоящей или наигранной — не пойму. Мой разум — единственное оружие, и оно бесполезно против кулаков.

Нужно одеваться. Нужно встать. Нужно выйти из этой комнаты. Пока эта ярость не повернулась на меня. Пока меня не сделали виновницей не только в его глазах, но и в своих собственных.

Медленно поднявшись, протягиваю руку к стулу, где лежат мои вещи. Каждое движение дается через силу. Каждое — победа над парализующим ужасом. Я должна собрать себя. Начать с одежды. Потом найти телефон. И выбраться. Анализировать, раскладывать по полочкам этот ужас я буду потом. Когда останусь одна. В безопасности. Если она вообще еще возможна.

Сковывающая дрожь проходит по телу, когда пальцы нащупывают шероховатую ткань джинс. Я торопливо натягиваю их, с трудом просовывая ноги, не глядя, чувствуя себя загнанным в угол животным. Каждое движение отдается в висках пульсацией боли и жуткой ясности. Я застегиваю джинсы, натягиваю свитер — он пахнет пылью.

Из-за двери в соседнюю комнату доносятся звуки. Это уже не просто удары. А голоса, перекрывающие друг друга. Хриплые от злобы и непонимания.

— Братом! Я тебя братом считал, сука! А ты… что, ей понравился? Мою жену захотел?!

Сердце замирает, сжимается в ледяной комок. Это тот самый сценарий, которого я боялась больше всего. Муж уже вынес приговор. В его картине мира есть только измена и предательство друга. Никаких ловушек.

Голос Джана, сдавленный и прерывистый, полный такой же дикой растерянности, которая была у него в глазах:

Глава 7

Мой взгляд скользит по лицу мужа, пытаясь найти хоть одну знакомую черту в этой маске лютой, непробиваемой убежденности. Я вижу, как его челюстные мышцы ходят под кожей, сжимаясь и разжимаясь с мерным, почти механическим ритмом. Это не импульсивная ярость. Это холодная, выдержанная, концентрированная злость, превращенная в железную решимость. Он уже построил свою версию мира, возвел вокруг нее стены, и никакие доводы рассудка теперь не долетят до его слуха. Моя просьба к Джану — для него не поиск истины. Это очередной ход в нашей с Джаном «хитрой игре».

Джан, услышав меня, пытается подняться, и тут мой взгляд цепляется за бледную кожу его плеч, за край простыни, сползающей с тела. Острый и раскаленный стыд обжигает мне щеки. Это не тот интимный стыд, что был раньше. Это стыд перед самим фактом нашего совместного унижения, выставленного на обозрение. Я резко отворачиваюсь к окну, вглядываясь в темные прямоугольники соседних домов. Я не выхожу. Я остаюсь здесь, дожидаясь, когда этот кошмар обретет хоть какую-то форму, когда мы все перестанем быть голыми и беззащитными в прямом и переносном смысле. За моей спиной слышен шорох ткани, тяжелое дыхание Джана, пытающегося скорее облачиться.

— То есть вы хотите запудрить мне мозги, да? — голос Арслана режет тишину. В нем слышится уже не крик, а тихое, ядовитое шипение. Он перешел на «вы». Это страшнее любой истерики. Это официальное дистанцирование. — Думаете, я вам поверю? В ваш сговор и выдуманную историю? Я со стороны похож на идиота, Регина?

Я больше не могу. Это «вы» ломает последние преграды. Слишком резко разворачиваюсь от окна. Мое движение настолько резкое, что Арслан инстинктивно дергается.

— Мы тебе не врем! — мой голос звучит не как крик, а как ледяная сталь, заточенная годами молчания. — Да почему ты не можешь поверь хоть на секунду? Хоть раз в жизни я тебе лгала? Хоть в одном серьезном деле? Говори! Когда? Когда я обманывала тебя? Предавала твое доверие? Когда я, в конце концов, давала тебе хоть малейший повод думать, что способна на эту… на эту грязную клоунаду?!

Мои слова висят в воздухе. Это не эмоциональная мольба. Это требование отчета. Фактов. Он, бизнесмен, должен их понимать. Джан, уже натянувший штаны, не глядя на нас, ползет к тумбе у кровати, шаря рукой по полу. Его движения выдают отчаянную сосредоточенность. Он находит телефон, придавитый ножкой тумбочки. Берет его, и его лицо, освещенное синим светом экрана, сначала выражает надежду, потом — крайнюю степень сосредоточенности, а затем — полное, беспросветное недоумение. Брови сходятся, губы сжимаются в тонкую нитку.

Мое сердце, которое только что бешено колотилось от гнева, вдруг замирает и падает куда-то в ледяную пустоту. Тревога сжимает горло тисками. Сообщения нет. Конечно, его нет. Мы имеем дело не с бытовой ревностью, а с операцией. Операцией, где учтены мельчайшие детали: усыпить, раздеть, уложить, удалить цифровые следы. Это уровень, недоступный ни истеричной свекрови, ни озлобленной жене. Это уровень профессионала. Или того, кто имеет доступ к нашим жизням и ресурсам, чтобы такого профессионала нанять.

— Черт… — шепчу я сама себе, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. — Что, черт побери, происходит?

Мои умозаключения, построенные на логике, рушатся одно за другим. Я не могу сложить пазл, потому что кто-то намеренно испортил половину деталей. Остается только животный, первобытный ужас перед непознаваемым.

— Джан, — мое обращение к нему звучит как хриплый стон, последняя соломинка.

Он поднимает на меня глаза. В них не просто разочарование, а тот же самый леденящий ужас, что и у меня. Осознание, что мы попали в механизм, который работает без сбоев и не оставляет следов.

— Нет, — говорит он тихо. Это приговор. — Сообщения нет.

Я измученно выдыхаю.

Происходит то, чего я не ожидала даже в самом страшном сне. Арслан, который секунду назад был воплощением холодной ярости, запрокидывает голову. Из его горла вырывается звук. Не смех, а нечто хриплое, лишенное всякой человеческой теплоты. Это хохот абсолютной, окончательной потери веры. Он смотрит на меня, потом бросает взгляд на Джана, и этот хохот становится только громче, отчаяннее. В этом смехе — не торжество. В нем — горькое, ядовитое торжество абсурда. Он видит, как два человека, застигнутых им в постели, лихорадочно ищут несуществующие доказательства своей невиновности, и это зрелище для него — апофеоз их лжи. В его системе координат это последний, идеально разыгранный акт фарса.

В этот момент, глядя на его искаженное смехом лицо, слушая этот чужой, болезненный звук, я понимаю самую страшную вещь.

Мы с Джаном проиграли.

Не потому, что мы виноваты. А потому, что против нас сыграли в игру, правил которой мы не знаем. На поле, которое мы не видим. Нашим оружием была правда и логика. Но против нас использовали не ложь, а совершенную, безупречную симуляцию реальности, где все улики указывают на нас. И теперь единственный человек, который мог бы стать нашим союзником, наш общий якорь в лице Арслана, смеется над нами, потому что его реальность — это реальность улик, а не людей.

Мое дыхание сбивается. Тревога превращается в паническое, бешено колотящееся сердце. Напряжение в мышцах достигает пика, но выхода нет. Мы в ловушке не только этой квартиры. Мы в ловушке чужого, безупречного сценария. И я не знаю, что делать дальше. Логика молчит. Остается только инстинкт. А инстинкт кричит об одном: Беги. Сейчас же. Пока этот смех не перерос во что-то более страшное.

Хохот Арслана всё не кончается. Он заходится им, как кашлем, но звук от этого становится только более невыносимым. Он не видит, не слышит, не воспринимает ничего, кроме своей собственной боли и ярости, вывернутых наружу этим диким смехом. И с каждым его звуком внутри меня умирает что-то последнее — крошечная, глупая надежда на то, что он одумается.

Я все так же смотрю на его лицо, искаженное гримасой, и в этот момент леденящая ясность обрушивается на меня, смывая панику. Бежать? Куда? От кого? От мужа, который за секунды превратился в незнакомца? От этой ловушки, оставленной на нас кем-то другим? Побег ничего не решит. Он лишь закрепит в его голове картину моей виновности. «Убежала, значит, признаёт». Побег — это капитуляция. И он оставит между нами пропасть, через которую потом, когда придёт время говорить об Арине, уже не будет моста.

Глава 8

Короткий, хлесткий хлопок заглушает все другие звуки в мире. А потом меня пронзает боль. Острая, жгучая полоса на щеке, которая моментально разливается раскаленным металлом по всему лицу, до уха и виска. Голова от резкого движения дергается вбок, и я уже не вижу лица мужа — только его ноги в дорогих туфлях, стоящие на грязном линолеуме.

Равновесие уходит мгновенно. Мир опрокидывается. Мое тело, лишенное опоры, падает на жесткий край кровати. Затылок встречается с деревом с глухим стуком, который отдается оглушительным гулом внутри черепа. Лицо горит, затылок пульсирует тупой, нарастающей волной. В глазах на миг темнеет. Я вижу белые искры перед ними.

Я не кричу. Из горла вырывается только выдох — «ах». Больше удивления, чем страдания. Мозг отказывается обрабатывать информацию. Это не могло произойти. Арслан не мог… Он никогда… Даже в самой страшной ссоре он ограничивался словами.

Я лежу на полу, прижавшись плечом к холодной кровати. Взгляд затуманен, но я вижу его туфли. Они не отступают. Нет паники, нет мгновенного раскаяния. Арслану на меня плевать. Ему все равно, что я ударилась. Что мне больно…

Боже, как мы докатились до этого? Ведь это конец. Точка невозврата.

Постепенно ощущения возвращаются. В затылке раскалывается лед. Щека распухает, становится тяжелой и горячей. Я медленно, с трудом, опираясь на локоть, поднимаюсь. Каждое движение отдается болью в голове. Не смотрю на мужа. Не хочу видеть то, что сейчас отражается в его глазах — оправдание, торжество или пустоту.

Он не помогает, просто стоит. А потом разворачивается. Его шаги удаляются к двери. Он выходит. Не хлопает дверью. Просто уходит, как уходят из переговорной, где все точки уже расставлены.

Я остаюсь на полу, слушая, как его шаги затихают в коридоре, потом в гостиной. Внутри меня что-то лопается. Не боль, не обида. Последняя струна, которая еще связывала меня с этой жизнью.

Я поднимаюсь на ноги. Тело ноет, голова кружится. Шатаюсь к двери, забрав свою сумку и телефон. Все действия механические. Выхожу на лестничную площадку.

— Ты конченый ублюдок, Арслан! — вырываются слова из горла, наполненные всей горечью и яростью, что копились последние дни молчания. — Я тебя никогда не прощу! Никогда!

Он не отвечает.

Спускаюсь вниз. Ноги подкашиваются, но я иду.

Когда дохожу до своей машины, его фигура появляется в дверном проеме подъезда. Арслан стоит и смотрит. Молча. Без эмоций.

Я сажусь в машину, завожу мотор. Руки дрожат так сильно, что ключ с трудом входит в замок зажигания. Выезжаю со двора, нажимая на газ с иррациональной силой, как будто хочу оторваться от этого места. От этого момента и униженной, избитой, преданной версией себя.

Слез нет. Внутри — пустота и ледяной гнев. Я еду по темным улицам, не видя дороги. Здания, огни, знаки — все плывет в слепой ярости. Щека горит, затылок пульсирует, но физическая боль меркнет перед другой.

И только когда впереди показывается пустая, темная аллея какого-то сквера на окраине, ноги сами нажимают на тормоз. Машина съезжает на обочину, глушится. Тишина после рева мотора оглушает.

Я сижу, смотря в темное лобовое стекло. На свое бледное отражение и смутный темный рубец на щеке. В этой абсолютной тишине и одиночестве плотина внутри дает трещину.

Сначала это просто прерывистый вздох. Потом дрожь в плечах. А потом слезы. Они не текут тихо. Они вырываются наружу с рыданием, которое сотрясает все тело, заставляет меня согнуться над рулем, давясь собственными рывками. Я плачу навзрыд, бессвязно, беззвучно крича в сжатые кулаки. Плачу от боли, унижения и страха. От осознания того, что человек, которому я доверяла свою жизнь, поднял на меня руку. Что стена, которую я считала неприступной, рухнула от одного удара.

Однако сквозь эти слезы пробивается и ярость. Я должна злиться, проклинать того человека, кто построил тот спектакль. Кто нас подставил. Но я даже думать о нем не могу, потому что вся моя злость и ненависть направлена на мужа. За его слепоту. За его готовность поверить худшему. За то, что он не защитил, а сам стал угрозой. За то, что он сломал последнее, что еще держалось — неприкосновенность. Теперь между нами лежит не просто недоверие, а насилие. И это красная линия, перейдя которую, назад уже не вернешься.

Я вытираю лицо рукавом, оставляя на ткани мокрые пятна. Дыхание выравнивается. Оно прерывистое, но уже более глубокое. В голове, сквозь боль и пелену слез, выстраивается железная цепочка фактов.

Наш брак обречен. Это уже не драма, не ссора, которую можно загладить. Это катастрофа. Доверие мертво. Уважение растоптано. Безопасность уничтожена. Всё, что осталось, — это юридические формальности и война за Арину. Война, в которой я больше не могу позволить себе быть слабой, плачущей женой. Война, в которой этот удар по лицу —тактическое преимущество. Доказательство его неадекватности и агрессии. Оружие, которое я, как бы ужасно это ни звучало, должна буду использовать.

Развод неизбежен.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Глаза покраснели, щека заметно опухла и краснеет. Завтра будет синяк.

Хорошо. Пусть будет. Пусть все видят. Все, кроме моих родителей, иначе отец с братом прикончат Арслана.

На часах пять утра. Скоро будет светлеть. Мне не хочется никого видеть. Единственное, на что тянет, это скорее забрать самое нужно из дома и, конечно, дочку. А потом подать на развод. Назад дороги нет.

Знаю, что напугаю няню, но другого выхода у меня нет — звоню ей. Благо она берет трубку сразу после второго гудка.

— Алло… — голос сонный.

— Эсмира, здравствуй. Ариша спит?

— Да. Она плакала ночью, вас хотела увидеть. Кажется, плохой сон увидела. Еле успокоила. С вами все в порядке?

— Свекровь тоже дома была? — игнорирую ее вопрос.

Девушка выдыхает.

— Не хотелось бы говорить, лезть в вашу личную жизнь, но она оскорбляла не только вас, но и ребенка. Как бы я не закрывала уши Арише…

— Поняла… — перебиваю. — Собери, пожалуйста, вещи Арины. Пожалуйста.

Глава 9

Семьдесят два часа. За это время ребенок может серьезно заболеть, потеряться, сто раз позвать отца. Арслан не позвонил. Не написал. Ни одной строчки в мессенджере, ни одного звонка хотя бы на номер Эсмы, который он прекрасно знает.

Ему все равно на нас. Все равно, что с нами случилось и куда я ушла.

Стоя у окна новой кухни, наблюдаю, как няня внизу усаживает Аришу на заднее сиденье такси. Дочь что-то оживленно рассказывает, размахивая плюшевым мишкой. Няня ловит мой взгляд в окно и машет рукой.

Я киваю в ответ, чувствуя странную пустоту в груди. Там, где три дня назад бушевала боль, ярость и страх.

Раньше эта пустота пугала бы. Сейчас она кажется… спокойной.

Арслан отец, человек, который заявлял, что дышать без дочери не может, не проявил интереса к ее безопасности и местонахождению после громкого ухода жены с ребенком посреди ночи.

Вероятная причина тому, что он думает, что ребенок — не его? Такая нарративная конструкция идеально ложится в картину, которую, без сомнения, рисует ему Мадина Абрамовна. Он выбрал удобную для своей боли реальность. Реальность, где он — жертва, а не отец, обязанный беспокоиться.

Его молчание — это ответ. Окончательный и бесповоротный. В его жизни для нас с Ариной места нет. Мы стали персонажами чужого, грязного сценария, который он принял за чистую монету.

И знаете что? Сквозь эту ледяную пустоту пробивается не злость, а… облегчение. Да, именно так. Горечь — да. Разочарование в человеке, которого я считала сильным — безусловно. Но и тихая радость. Потому что я искренне надеюсь, что Арслан молча даст мне развод и не станет трепать нервы. Я не готова к такому раскладу. Пусть уходит и к нам не лезет. Ибо я не хочу, чтобы в будущем нас что-либо связывало.

Любовь… Она куда-то исчезла. Или ее вовсе не было. Потому что… Разве любящий человек может так просто стереть из своей жизни женщину, с которой жил столько лет и, как бы, должен знать ее как свои пять пальцев? А он что сделал? Вычеркнул так, будто я всегда была легкомысленной и способна на подобные вещи…

Иду к кофемашине, ставлю чашку. Звук шипящего пара — единственный в тишине квартиры. Мы сняли ее вчера. Безликую, но чистую. Две остановки от «Лепестка». Первую ночь мы провели у Эсмы, в ее уютной, пахнущей корицей однокомнатной квартире. Она, не задавая лишних вопросов, просто постелила нам на диване, накормила супом и заварила успокоительный чай. Ее молчаливая поддержка мне была очень необходима.

А потом был вчерашний день: беготня по риелторам, просмотры, документы. Деловая активность заглушала все остальное. Арина восприняла переезд как приключение.

«Мама, а тут мои куклы будут жить?» — ее главный вопрос. Дети — гении адаптации.

Кофе готов. Его тепло проникает сквозь фарфор в ладони. Мой взгляд падает на папку с документами на столе. Сверху лежит распечатка — контакты моего адвоката по семейным делам. Я так и не смогла поговорить с Еленой. Потому что было некогда.

Мой телефон, лежащий на столе, вибрирует. Это Маргарита.

— Регина, доброе утро. Как ты? — ее голос, обычно такой энергичный и деловой, сейчас слишком мягкий.

— Жива. Собираюсь в офис. Через час буду.

— Не торопись. Все под контролем. Ты уверена, что хочешь сегодня? Может, еще день отдохнешь? — в ее тоне слышится неподдельная забота.

— Рит, если сейчас остановлюсь, я свалюсь. Мне нужна работа. Нужен «Лепесток». Он держится на мне. Это… моя территория, где я расслабляюсь.

Понимаю, что это чистая правда. Брак рухнул, дом оказался чужой крепостью. Но «Лепесток» — это я. Мои идеи, мой труд, моя независимость.

— Хорошо. Тогда я тебе кое-что пришлю. Смету по весенней коллекции. И… запрос от Арслана.

Я замираю с чашкой у губ.

— Какой запрос?

— Не личный. Деловой. От его юридического отдела. Запрос на доступ к финансовой отчетности «Лепестка» за последний квартал. Формальный, на бланке.

Черт побери! Неужели ты настолько опустился, Арслан?!

— Это превентивный удар, — говорю я спокойно. — Его мать наговорила, что я все нажила на его деньги. Хочет проверить, можно ли на что-то претендовать. Или просто создать давление.

— Что делать?

— Отправить им ровно ту отчетность, которую мы сдаем в налоговую. Открыто, прозрачно, с сопроводительным письмом за моей подписью. У «Лепестка» с его компанией никогда не было смешанных финансов. Всё чисто. Пусть копают.

— Сделаю. Регина… а он сам?..

— Он не звонил. И не позвонит, — голос предательски подрагивает. — Это к лучшему, Рит. Представь, если бы он начал названивать, давить или же шантажировать… Эта война затянулась бы на годы. А так… Молчание — это тоже форма согласия. Согласия на развод и на то, чтобы оставить нас в покое.

После собственных слов чувствую, как последние сомнения отступают. Да, это больно. Невыносимо больно за Арину. Но для меня, для женщины, которую ударили по лицу и выбросили из как гулящую женщину, это — шанс. Шанс на чистое, без оглядки, будущее.

— Ты железная, — тихо говорит Маргарита.

— Нет. Я просто рациональная. И у меня нет другого выхода. Через час я буду в офисе. Мы работаем.

Кладу трубку. Допиваю кофе. Иду в ванную, чтобы проверить синяк. Он пожелтел по краям, стал менее заметным. Я маскирую его тональным кремом.

Надеваю строгий пиджак, собираю папки. Беру ключи от новой квартиры и от «Лепестка».

Дорога до мастерской занимает двенадцать минут. Ровно столько, чтобы мозг переключился с режима «личный ад» на режим «дизайнер». Я паркуюсь на своем обычном месте. Фасад «Лепестка» с его стильной вывеской и витриной, где на бархатных подушках и причудливых ветках разложены мои работы, выглядит как островок стабильности.

Мой островок.

Внутри пахнет краской, лаком и свежесваренным кофе. Пока еще пусто — откроется через час. Звон колокольчика над дверью вызывает из рабочей зоны Маргариту. Ее взгляд, быстрый и профессиональный, скользит по моему лицу. Она, конечно, видит следы, но ничего не говорит. Просто кивает.

Глава 10

— Рит, нам нужен новый сотрудник. Я, скорее всего, буду часто пропадать. Не хочется, чтобы ты оставалась тут одна, когда меня не будет.

Марго, кажется, не сразу понимает, о чем я. Хмурится.

— Конечно. Можно. А кого, есть кандидаты?

— У меня нет. Я как раз тебя и хотела спросить… Нам нужен человек, кому мы можем доверять. В моем окружении таких людей, увы, нет… Может, открыть вакансию?

— Не стоит, Регина. Я… могу поговорить с сестрой? Она как раз хотела сменить работу, поскольку ей не нравится коллектив в старом офисе. Будет замечательно, если со мной будет работать именно она.

— Я не против. Пусть приходит, если ей тут интересно, — обвожу взглядом свой Лепесток. — Даже лучше, что возьмём знакомого человека, а не постороннего.

— Договорились!

— До завтра тогда. Поеду домой, вещи будем в квартиру Арсена перевозить. Я пока работать по-человечески не смогу. В ближайшее время уж точно.

— Все хочу воздержаться, но, Регина, ты многое берешь на свои хрупкие плечи. Нельзя так… Может, выйдешь на работу, когда все личные проблемы решатся. Поверь мне, тут все будет хорошо.

— Ты хочешь моей смерти? — тихо смеюсь. — Я же свихнусь, если хоть как-то себя не отвлеку.

Рита выдыхает. А потом кивает.

— Поняла. Я хочу как лучше.

— Все будет хорошо, — подмигиваю. — Я ухожу.

— Я где-то через час уйду. Приведу в порядок витрины. Ты езжай, отдыхай.

Через считанные минуты доезжаю до дома.

Захожу в квартиру. Пахнет яблоками и чем-то безумно приятным — Эсма, видимо, уже приготовила ужин. А я настолько голодная, что готова съесть аж две порции.

Арина выбегает из комнаты, вся в растрепанных волосах, и бросается мне навстречу.

— Мама! Мы с тетей Эсмой делали пряничные домики из картона! И я нарисовала тебе солнце!

— Правда? Покажешь? — я прижимаю ее к себе, вдыхая ее запах, и чувствую, как что-то внутри, сжатое в тугой комок весь день, понемногу разжимается.

Эсма стоит в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. Я отпускаю дочь, и она несется за своим рисунком.

Как только Арина скрывается в комнате, я опускаю голос.

— Эс, он… Арслан не звонил тебе? За все это время?

Она качает головой. Ее глаза, такие добрые и умные, смотрят на меня с печалью.

— Нет, Регина. Не звонил. Ни разу. Я… я даже проверяла, не сломался ли телефон. Ждала. Но — тишина. Это очень странно, чтобы Арслан Тагирович не интересовался собственной дочерью. На него не похоже…

Не звонок, не гневный вопрос «где моя дочь?», не попытка докричаться — ничего. Просто пустота. И в этой пустоте окончательно, до щемящей ясности, кристаллизуется ответ на все мои вопросы.

— Ясно, — мой голос звучит странно ровно даже для меня самой. — Спасибо, что была с ней. И со мной.

— Да что ты… — машет она рукой, но я вижу, как она сжимает край полотенца. — Ты… как ты? В «Лепестке» все в порядке?

— В порядке. Работаю. Арсен заезжал, — делаю паузу, видя, как ее брови ползут вверх. — Увидел синяк. Хотел идти бить морду Арслану. Уговорила его не лезть, — зло усмехаюсь. Я сама сейчас не отказалась бы врезать мужу пару пощёчин. Настолько он меня разочаровал.

— Слава богу, — выдыхает она. — Драка сейчас… последнее, что нужно. Арина поужинала. Хочешь, разогрею тебе?

— Да, спасибо. Сейчас только переоденусь.

Иду в спальню. Стянув пиджак и остальную одежду, надеваю старый мягкий свитер и треники. Возвращаюсь на кухню.

Помыв руки, сажусь за стол. Эсма ставит передо мной тарелку с теплым рагу, а я смотрю, как Арина клеит на холодильник свое солнце — желтое, с улыбкой до ушей.

— Мама, а папа когда приедет? Он же не видел мой домик.

Воздух уходит из легких. Эсма замирает у мойки.

Я, отложив ложку, стараюсь не подавать вида, как мне плохо.

— Знаешь, солнышко, папа сейчас… очень занят. У него много-много работы. Поэтому мы с тобой будем жить тут какое-то время, хорошо? А потом, возможно даже завтра, переедем в другую, очень хорошую квартиру. К дяде Арсену.

Дочь смотрит на меня огромными, слишком серьезными для ее возраста глазами. Не плачет. Не капризничает. Просто кивает.

— Хорошо. А тетя Эсма будет с нами?

— Я буду приходить в гости каждый день! — быстро говорит Эсма, подходя и обнимая ее за плечи. — И мы достроим целый город из пряников!

Срабатывает. Арина улыбается, отвлекаясь. Но щемящая тяжесть в моей груди не проходит. Это только начало разговора. Самого трудного.

После ужина, уложив дочь, выхожу в гостиную. Эсма уже собралась.

— Завтра я приду к десяти, как договорились? Отведу ее в сад и заберу.

— Да. Спасибо тебе, Эсма. Без тебя я… — голос срывается. Я не могу договорить. — Я бы очень хотела, чтобы ты оставалась с нами. Если завтра можешь приехать пораньше — я буду рада. Хорошо, что мы не распаковали все чемоданы… Утром брат приедет за нами. В его квартире мы останемся надолго, поэтому… Нужна будет твоя помощь.

— Может, в таком случае, мне остаться на ночь?

— Я буду только рада!

Эсма, улыбнувшись, обнимает меня и идет в спальню Ариши.

Тишина снова заполняет пространство. Сажусь на диван, беру телефон. На экране пропущенный вызов от Арслана. Всего один. И больше ничего. Ни смс, ни голосовых, ни даже короткого «где дочь?» в мессенджере.

Я проигнорировала его звонок. Он знает, где меня можно найти. Будет желание — придет. Не звонить надо, а в первую очередь интересоваться дочерью. Мне до последнего не хочется верить, что Арслан настолько глуп, что поверит всякому бреду.

Ставлю телефон на стол. Экраном вниз.

Он сделал свой выбор. Молчанием. Безразличием. И, как бы я не переубедила себя, но все же своим поведением он доказывает, что выбрал версию своей матери. Версию, где он жертва, а я предательница. Удобную версию, которая освобождает его от ответственности. От беспокойства и отцовства.

Раньше эта мысль вызывала бы приступ ярости, слез, желания кричать и что-то доказывать. Сейчас… сейчас я чувствую ледяную, странную пустоту.

Глава 11

Иду к двери. Арсен уже встал с дивана, направляется следом за мной. Стоит весь напряженный. Сразу видно, что не при делах и отцу он лично точно ничего не рассказывал.

Брат смотрит на меня, взглядом задавая вопрос: открывать?

Подношу палец к губам, прося тишины, наклоняюсь к глазку. Сразу же вижу лицо отца, искаженное не просто злостью, а яростью. Его щеки пылают, глаза сужены. Он сжимает и разжимает кулаки.

Я отщелкиваю замок и открываю ровно настолько, чтобы встать в проем, преграждая путь.

— Тихо, папа, — говорю твёрдо, прежде чем он успевает разразиться. – Ариша здесь. Если ты сейчас начнёшь кричать, ты её напугаешь. Впущу только при условии, что ты возьмешь себя в руки. И мы поговорим, как два культурных человек, а не базаре хабалки. Договорились?

Отец фыркает. Его грудь тяжело вздымается, но мой тон, должно быть, доходит. Он молча кивает.

Я отступаю, пропуская его. Отец вламывается в прихожую, тяжёлый, как туча. Его взгляд сканирует пространство, останавливается на Арсене, который молча стоит у стены, скрестив руки на груди.

— То есть ты все знал, но мне ничего не говорил? После этого называешь себя сыном? — шипит отец.

— Только вчера узнал… — оправдывается брат.

— И все равно ничего не рассказал!

— Папа, хватит! Ты мне слово дал! — цежу сквозь зубы.

Отец злится. Могу поклясться, что, если бы Ариши тут не было, отец перевернул бы этот дом вверх дном.

— Где моя внучка? — выдавливает он, едва разжимая губы.

— В гостиной, — киваю я в сторону.

Он, не снимая пальто, проходит мимо нас. Я следую за ним. Из гостиной доносится тихая песенка Ариши, она что-то рассказывает своим куклам.

Отец останавливается в дверном проеме. На мгновение замирает. Его широкие плечи, бывшие сведенными от гнева, вдруг опускаются. Каменная маска на его лице даёт трещину.

— Дедушка! — Ариша оборачивается. Ее лицо озаряется искренней радостью. Она срывается с места и бежит к нему, раскинув руки.

Папа наклоняется, подхватывает её на лету, прижимает к себе, закрывая на миг глаза. Всё его существо, секунду назад бывшее сгустком гнева, теперь обволакивает её. Он целует её в голову, потом отстраняется, держа за плечики. Голос, который минуту назад мог рушить стены, становится теплым и бархатистым.

— Здравствуй, моя радость. Что это ты тут делаешь, а?

— Мы переехали! Это наш новый дом! Правда, красиво? — щебетает Арина, забыв обо всём на свете.

— Красиво, очень, — бормочет отец, гладя её по волосам, но его взгляд уже скользит по мне поверх ее головы. В нём снова вспыхивает огонь, но теперь сдержанный присутствием ребенка.

— Дедушка, пойдём, я тебе домик покажу!

Он позволяет ей увести себя в комнату, бросая мне через плечо:

«Я с тобой ещё не закончил».

Перевожу дух и иду на кухню. Нужен кофе. Крепкий. Эсма, встревоженно переглянувшись со мной, тут же выходит из помещения, оставляя меня наедине с надвигающейся бурей.

— Рега, это не. Честное слово, — брат опускается на стул. — Когда дело касается нас… Он не может сдержать эмоций. Даже когда происходят элементарные вещи, не требующие его вмешательства. Поэтому я не делюсь с ним ничем, стараюсь решать все сам.

— Знаю, что ты тут ни при чем, Арсен. Перестань.

— У меня совещание через сорок минут. Хотел с тобой поговорить за едой, но, — он разводит руками. — не судьба. Мне остаться? Нужна будет помощь?

— Нет, Арс. Сама разберусь. Не переживай. Езжай на работу.

Брат, кивнув, выходит.

Через несколько минут слышу тяжелые шаги. Отец входит на кухню, уже без пальто. Его лицо снова сурово, но теперь это контролируемая суровость. А не слепая ярость, которая была в самом начале.

– Ну, – говорит он, упираясь руками в столешницу. – Объясняй. Что за переезд так неожиданно? Почему Арсен? Почему я узнаю об этом в последнюю очередь? И где, чёрт возьми, твой муж? Почему он не с семьей?

Он выпаливает вопросы один за другим, но уже без крика. Его глаза, такие же, как у меня и у Арсена, впиваются в меня, требуя правды. Всей правды. И я понимаю, что откладывать больше нельзя. Но и докладывать все — тоже нельзя.

— Папа, ведь ты знаешь, что я с самого детства не люблю, когда на меня кричат. Разговаривают таким тоном… — начинаю спокойно. — И сейчас… Я не ребенок. Пожалуйста, не забывай. А насчет наших отношений с мужем… Так получилось, что мы с Арсланом разошлись. Разводимся, пап. Вот буквально на днях. Все будет тихо, без скандалов. Мы пришли к общему мнению. Пожалуйста, очень тебя прошу не лезть.

Конечно, насчёт общего мнения вру. Я вообще не люблю лгать, но другого варианта нет. Отец уничтожит Арслана, если узнает, что тот обращался со мной как с уличной бабой, так еще и руку поднимал. Как бы я сейчас не ненавидела мужа, но зла не хочу. Тем более, чтобы мой отец ему что-то делал. Папа не будет мелочиться, устроит ему такое, что Арслану мало не покажется. А это… Это объявление войны, конец которого вряд ли предвидится в ближайшее время.

— Что значит, разводитесь, Регина? С какой стати? По какой причине? Не бывает развода в нашем родстве! Никто до сегодняшнего дня не расходился! Это же… Моя честь, Регина! Что за выходки?! Он тебе изменил, да? Предал с другой?

— Папа, папа! — вставляю руки вперед, потому что его слова как камни летят в меня, ударяясь в самое больное место. — Хватит! Умоляю! Я ничего такого не делала, чтобы твоя честь…

— Тогда почему разводитесь?! — перебивает отец. — Причину скажи, Регина? А вообще… Я с ним сам поговорю! Какого черта я приехал сюда, а не напрямую к Арслану…

— Нет, не-е-ет! — схватив за его руку, прикрываю глаза. Боже мой… Как меня убедить этого упрямого человека? Как дать понять, чтобы он… успокоился и не лез?! — Папуль, я тебе повторяю: мы с Арсланом взрослые люди. Сами можем решать свои проблемы. И во вмешательстве родителей не нуждаемся. Ведь сами уже родители…

— Поэтому развод?! — кривится. — Какие из вас родители, если вы о единственном ребёнка не думаете?! Регина, я это дело так не оставлю, что бы ты ни говорила. Вбей мои слова себе в голову. Я буду не я, если не решу этот вопрос. Ребенок, уж тем более девочка, не должна расти без отца. Ясно тебе?! Или ты мне что-то не договариваешь? — прищуривается и заглядывает мне в глаза. — Ведь и я не воспитывал дочь, которая при первых же разногласиях с мужем будет разводиться. Что ты от меня скрываешь, Регина? Неужели пытаешься обелить Арслана, чтобы я его не прикончил собственными руками?!

Глава 12

Я медленно опускаюсь на стул. Тяжесть не только в ногах, но и во всем теле. Прижимаю к вискам холодные и влажные ладони, будто пытаюсь удержать в голове рухнувший мир. Отец стоит напротив, его тень накрывает меня целиком.

Да, я на взводе. Каждая жилка дрожит от последних бессонных ночей, леденящей пустоты после молчания Арслана и необходимости быть сильной для Ариши. А теперь еще и эта новая буря. Отец со своим категоричным, старомодным «не бывает разводов»… Со своей честью, которую я, оказывается, запятнала одним лишь решением уйти от человека, который ударил меня и вычеркнул из жизни. Пусть он о последнем не знает…

Если узнает — у меня не останется шанса уговорить его.

Я очень боюсь. Страшно до такой степени, что приходится думать трижды, прежде чем что-то сказать. Одно неправильно подобранное слово — и отец догадается.

Да, боюсь за Арслана. Не из-за нежных чувств — их нет. Их выжгла его пощечина и последующее равнодушие. Я боюсь, что отец, узнав правду, пойдет и сделает что-то необратимое. Устроит скандал, прибьет его, как он это умеет, натравит всех своих знакомых. И это превратит наш тихий, пусть и болезненный, развод в грязную, бесконечную войну. Войну, где главной жертвой станет Ариша.

А еще я боюсь за себя. За наше с дочерью будущее. Если отец взбудоражит всё и всех, Арслан из обиженного и пассивного молчуна превратится в озлобленного врага. Он поймет, что его хотят уничтожить, и ответит. Начнет бороться за дочь не из любви, а из принципа и мести, даже если мысленно он согласится с матерью, что Ариша не его дочь.

В таком случае нам не избежать судов, экспертиз и нервотрепок на годы. Он использует свои связи, деньги, влияние. А у меня есть только «Лепесток» и эта хрупкая независимость. Я не готова к такой войне. Я не выдержу.

Как отцу это объяснить? Как достучаться до человека, для которого главное — честь семьи, а не тихое счастье дочери? Как сказать: «Папа, твоя защита сейчас убьет меня. Твоя ярость лишит внучку спокойного детства»?

Я поднимаю голову. Ладони скользят по лицу. Очень устала. Хочется покончить с проблемами, взять отпуск хотя бы на неделю и поехать куда-нибудь с дочерью. Подальше отсюда...

— Папа… Ты не понимаешь. Если ты сейчас пойдешь к нему… если начнешь что-то делать… ты не защитишь меня. Ты отнимешь у меня последний шанс на нормальную жизнь. Ты… ты загонишь нас с Ариной в такую яму, из которой мы не выберемся никогда. Молчание Арслана — мой шанс. Шанс на тихий развод. Шанс, что он не станет сражаться за дочь, чтобы досадить мне. Если ты вмешаешься — он проснется. И будет идти в упор. Грязно, жестоко, до последнего. И проиграю в этой драке я. Потому что у меня нет таких ресурсов. Потому что я устала. Я едва держусь.

Смотрю на отца, ища в его разгневанных глазах хоть каплю понимания, или тень сомнения.

— Ты хочешь защитить свою честь. А кто защитит твою внучку от многолетнего кошмара судов и скандалов? Кто защитит меня? Твоя ярость? Она сожжет всё дотла. И нас в том числе. Пожалуйста… — мой голос превращается в шепот. — Пожалуйста, просто поверь мне. Доверься мне в этом хоть раз. Не лезь. Молчание — сейчас лучшая помощь.

— Регина, почему ты ведёшь себя так, будто за твоей спиной нет никого, кто тебя защитит? А как же я? Как же твой брат, который молча стоит на твоей стороне и даже нам ничего не говорит?

— Папа… Что вы можете сделать, если Арслан решит любым способом отнять у меня дочь, скажи? Вот что?! Давай я отвечу! Ровным счетом ничего!

— Регина, все решают деньги и они у меня, слава богу, есть! Хватит уже паниковать на ровном месте! Я знаю, что надо сделать! Не мешай мне, ясно?

— Что ты сделаешь, пап?

— Сделаю так, чтобы никакого развода не было!

Из горла вырывается нервный смешок. Смотрю на отца в недоумении. Неужели он не понимает?!

— Я к Арслану не вернусь, отец. Хватит нести чуть. Сколько я еще буду тебе говорить, чтобы ты не делал глупостей?! Если я узнаю, что у вас состоялась какая-то беседа, считай, что у тебя нет дочери!

— Ты ставишь мне условие? Шантажируешь! Я хочу, чтобы ты была счастлива!

— Если бы ты хотел, чтобы я была счастлива, отнесся бы к моему решение с уважением! Оставил бы меня в покое в конце концов! Никто не уходит от счастливой жизни, ясно?! Если я ушла, значит, на то есть причины. Я повторяю в последний раз…

— Регина, хватит так со мной разговаривать! — цедит отец, не сдерживая ярости.

— Ты думаешь только о своей чести! Но пора бы думать ещё и о моих чувствах!

Отец хочет что-то сказать, но в кухню вбегает Ариша. Отец, выдохнув, прижимается спиной к стене и трет ладонью лицо.

— Мамуль, я пить хочу.

Наверняка попросила у Эсмы, но та не решилась сюда зайти.

Достав из шкафа стакан, наливаю воды и протягиваю дочери. Выпив, она поднимает голову и смотрит на дедушку.

— Ты сегодня у нас останешься?

— Нет, родная. Я уезжаю на работу, — он опускается на корточки и целует Аришу в макушку. — Обязательно еще приеду.

— Хорошо.

Дочь уходит в гостиную, а папа в прихожую. Обувшись, берет пальто.

— Я надеюсь, мы поняли друг друга? — шепчу в надежде, что получу положительный ответ.

— Будет так, как решу я.

Отец выходит, захлопнув за собой дверь. А я прислоняюсь к холодному металлу спиной и думаю, как быть.

Мой отец настолько упрямый, что договориться с ним невозможно, даже когда доказываешь ему, насколько он неправ.

Как уйти на работу в таком состоянии — я не знаю. Голова сейчас ватная, в ушах и висках звенит от напряжения. Мне хочется немного поспать, прийти в себя. Но в то же время я не могу себе это позволить.

Иду в гостиную.

— Эсма, сегодня в садик Аришу не отвози. Я приеду чуть пораньше. Будьте дома, ладно? Тем более тут много игрушек, — киваю в сторону детской комнаты. Арсен столько всего накупил для Арины, что она не устанет играть.

— Конечно, как скажешь. Все же в порядке?

— Не совсем, — выдыхаю измученно. — Уверена, очередного звонка мне не избежать. Или же… — понижаю голос до шепота. — Не удивляюсь, если Арслан приедет в Лепесток с наездами. Отец не станет молчать. Это война, Эсмира. Война, которой я так боялась и избегала.

Глава 13

Приезжаю.в Лепесток. Здесь еще нет клиентов, только мягкий утренний свет льется в витрину. Здешний запах и порядок — лучшее успокоительное. Сбрасываю пиджак на стул в мастерской, первым делом иду к кофемашине.

Пока кофе шипит, осматриваю стол. Вчерашние эскизы весенней коллекции лежат вразброс. Аккуратно собираю их в стопку. Нужно навести порядок не только в мыслях, но и здесь.

— Доброе утро, — в дверях появляется Маргарита. Она оценивающе смотрит на меня, ее взгляд на секунду задерживается на моих глазах, хочет понять, в каком я настроении. Оно плохое, но сегодня я хочу сконцентрироваться на работе, а не поддаваться эмоциям. — Хотела тебе кофе приготовить, но вижу, ты меня опередила.

— Спасибо, Рит. Сегодня я сама. Сестра приедет?

— Уже выехала. Через полчаса, думаю, будет.

Отлично. Ровно столько, чтобы прийти в себя. Беру чашку и сажусь к ноутбуку. Просматриваю вчерашнюю почту, отвечаю на срочные письма от поставщиков. Не устану повторять, что работа в последнее время для меня как спасательный круг, за который я цепляюсь обеими руками.

Ровно через час звучит звонок колокольчика над дверью. В экране компьютера, откуда я наблюдаю за залом, вижу девушку, которая здоровается с Ритой. Я выхожу из мастерской. Да, это Соня. Я видела ее пару раз. Высокая, как и сестра, но с более мягкими чертами лица и внимательными глазами. Хоть и одета просто — темные джинсы, свитер, но выглядит собранно.

— Регина, здравствуйте, — девушка слегка нервничает. Видно по тому, как она сжимает ремешок сумки.

— Привет, Соня. Проходи, не стесняйся, — я делаю жест, приглашая ее в мастерскую. — Рит, ты с нами?

— Конечно, — кивает Маргарита, и мы проходим за мой рабочий стол.

Я предлагаю Соне сесть, сама отодвигаю чашку с недопитым кофе. Нужно сразу расставить все точки.

— Сонь, Рита наверняка в общих чертах рассказала ситуацию. У меня непростой период. Личные обстоятельства требуют много времени и сил. Я не могу, как раньше, проводить здесь по двенадцать часов. Но «Лепесток» — это мое дело, моя ответственность. Мне нужен человек, который станет здесь моими вторыми руками и глазами. Мне нужен не просто продавец, а помощник, которому я могу доверять безгранично.

Делаю паузу, смотрю ей в глаза. Она не отводит взгляд, слушает внимательно.

— Обязанностей будет много. Работа с клиентами, в том числе со сложным. Ведение соцсетей, прием заказов, контроль отгрузок у поставщиков, помощь Маргарите в организации фотосъемок. И, возможно, какие-то простые технические задачи тут, в мастерской — подготовка материалов, упаковка. График будет плавающий, потому что мне может понадобиться твоя помощь и в выходной, если горят сроки. Но я не эксплуататор, — добавляю. — Мы все обсудим, оплата будет достойной, с премией за сложные проекты.

Соня кивает, обдумывая.

— Я понимаю. Мне нужна была именно такая работа. Не рутина в офисе, а живое дело, где от тебя что-то зависит. И где тебе доверяют. Я очень благодарна, Регина. Знаю, как вы с Ритой вкладываетесь в «Лепесток». Я не подведу. Вы мне не чужие, я много лет за вами наблюдаю со стороны. И я ответственна. Если берусь — значит, на все сто.

Слова Сони звучат вполне искренне. В них есть твердость, которую я надеялась услышать.

— Самое главное для меня сейчас — это надежность, — говорю я тише. — Мне нужно знать, что здесь, в мастерской, все под контролем. Что я могу уехать по срочному делу и не думать, что что-то развалится. Что клиент получит то, что ему обещали. Что Рита не останется одна на две смены подряд. Это важнее любых профессиональных навыков, которым можно научить.

— Я именно такой человек, — уверенно говорит Соня. — Если даю слово — держу. И Рита знает.

Маргарита, стоявшая все это время молча, кладет руку на плечо сестре.

— Она права. Если Соня что-то делает, она вникает до мелочей. И паники ноль. Как раз то, что нужно.

Я выдыхаю. Чувство одиночества, которое преследовало меня с самого утра, немного отступает. Появляется крошечная точка опоры.

— Тогда добро пожаловать в команду, — я протягиваю руку, которую Соня тут же пожимает. — Давай начнем с самого простого. Рита сегодня покажет тебе все процессы, познакомишься с программами, с базой клиентов. А я пока засяду за эти эскизы. Есть срочный заказ.

Я снова поворачиваюсь к столу, разложенным листам с набросками. Слышу, как Рита начинает что-то объяснять Соне деловым голосом. В мастерской воцаряется рабочий гул — щелчок мыши, шелест бумаг.

Беру карандаш. Постепенно линии начинают складываться в новый узор. На час, может, на два, боль отступает. Остается только работа.

Есть у меня привычка — смотреть в мониторе, что делают в основном зале. Ведь камеры наблюдения все снимают.

И сейчас я по привычке задерживаю взгляд. Сердце замирает, а потом начинает колотиться в висках. Я откладываю карандаш, который с глухим стуком катится по столу. Все мое внимание приковано к фигуре в дорогом пальто цвета бордо. Эта фигура медленно, с преувеличенной важностью рассматривает витрину.

Конечно, я узнаю ее сразу. Мадина Абрамовна.

Рита застыла за прилавком, ее улыбка к клиенту застыла, стала неподвижной маской. А быстрый взгляд метнулся в сторону камеры. Она думает, стоит ли мне сообщить, хоть и догадывается, что я могу наблюдать. Включаю наушники и вставляю их в ухо, чтобы услышать, что она будет спрашивать. Соня, ничего не подозревая, с дежурной вежливостью подходит к свекрови:

— Добрый день, чем могу помочь?

Я не двигаюсь. Сижу, как парализованная, и наблюдаю. Вижу, как губы Мадины Абрамовны шевелятся, она что-то спрашивает, указывая на одно из сложных колец в витрине. Соня, следуя протоколу, открывает витрину, чтобы достать изделие для осмотра.

— Ну же… Включись! — начинаю паниковать, не слыша голосов.

Начинается спектакль. Свекровь берет кольцо, подносит к глазам с таким видом, будто изучает подделку на блошином рынке. Ее голос, вначале приглушенный, вдруг набирает силу:

Глава 14

Перед выходом из мастерской включаю ноутбук и за считанные минуты вырезаю фрагмент из записи камер наблюдения. Свекровь входит в магазин — одета в пальто цвета бордо, осанка королевы базара. Вот она размахивает кольцом, вот ее перекошенное лицо крупным планом, и голос, срывающийся на фальцет. Сохраняю файл на флешку и дублирую в облако. На всякий случай. Теперь у меня есть доказательство не только синяка, который оставил на моем лице муж.

Черт бы его побрал…

Так бы хотелось знать, где я совершила ошибку, раз мы докатились до такой степени.

— Я на встречу, — говорю, выходя в зал. Рита и Соня синхронно поднимают головы. — Если кто-то из Тагировых объявится — сразу звоните. Я не шучу.

— Поняла, — кивает Рита. — Ты как сама?

— Я в порядке. Завтра встретимся.

— Всего доброго!

Вру, конечно. Я ни черта не в порядке. Я — сгусток нервов, замотанный в деловой костюм и упакованный в тональный крем.

На улице уже темнеет. Октябрьская хмарь оседает на стеклах машины мелкой изморосью. Я включаю дворники, и они со скрипом стирают влагу с лобового стекла. Я не люблю такую погоду. То слишком холодно, то напротив — хочется одеть во что-то легкое.

Дорога до офиса Елены занимает минут двадцать. Я успеваю прокрутить в голове все, что скажу. Или пытаюсь. Клянусь, даже в страшном сне не могла бы себе представить, что когда-то подам на развод. Да, со свекровью проблемы были, но пока Арслан рядом — я о ней не думала. По крайней мере очень старалась. И ее слова меня не задевали так сильно. Но Арслан ушел, а это значит, терпеть его высокомерную мать я не намерена. Пусть женится на той, которая будет нравиться и ему и его матери.

Конечно, эта мысль как еще один груз на моих плечах. Неужели… Он действительно сможет так быстро найти другую?

Офис адвоката находится в старом центре, в здании с лепниной на фасаде и тяжелыми дубовыми дверями. Поднимаюсь на лифте на четвертый этаж. Здесь почти пусто — рабочий день закончился, только в одной из стеклянных перегородок горит теплый желтый свет.

— Регина? Проходите, — Елена встречает меня в приемной. Лет сорок пять, собранный пучок, очки в тонкой оправе и спокойные, внимательные глаза. Та женщина, с которой хочется говорить правду. Потому что ложь она увидит сразу. — Я налила чай, но, судя по вашему лицу, вам скорее нужен коньяк.

— Чай отлично, — выдавливаю улыбку.

Мы проходим в ее кабинет. На столе лежат аккуратные стопки документов и ноутбук. Сажусь в кресло напротив, ставлю сумку на колени и несколько секунд просто молчу. Собираюсь.

— Я хочу развестись, — говорю наконец. Мамой не верится, что я нахожусь тут. Пришла именно для расторжения брака. — Без претензий, без раздела имущества, без алиментов. Мне нужен только развод. И чтобы он оставил меня в покое.

Елена кивает, делает пометку в блокноте.

— Причина?

Шумно сглатываю, усмехаясь собственным мыслям. Вопрос юриста бьет в солнечное сплетение, даже когда задаешь его самому себе.

— Он считает, что я ему изменила. Это ложь. Подстава, которую кто-то организовал, подставив не только меня, но и его лучшего друга. Я не знаю всех деталей, но в ту ночь… — замолкаю на секунду, подбирая слова. — Я находилась в одной комнате с мужчиной, его старым другом. В нашей квартире! Да, меня как-то вырубили. Я ничего из того не помню. Поехала я получив от мужа сообщение, а проснулась с другим в одной постели! Арслан вошел, увидел нас и… не стал даже слушать. Но дело в том, что и той смс-ки я в телефоне не нашла! Удалили!

Я достаю телефон, открываю фотографию, которую прятала ото всех на свете, особенно от себя. Свет от экрана падает на лицо Елены, когда я протягиваю ей снимок. Желто-синий развод на скуле, который так старательно маскировала тональным кремом. Ее лицо не меняется, но глаза на секунду темнеют.

— Это он сделал, — говорю я без вопроса. — Один раз. Этого достаточно ведь, верно?

Елена кивает, возвращает телефон.

— Вы обращались в травмпункт?

— Нет. На тот момент я не думала о доказательствах. Думала, как забрать дочь и уйти. Это случилось… достаточно давно. С тех пор он не звонил. Не писал. Не интересовался, где его ребенок. Хотя, нет, вру… Один раз я получила от него звонок, но не ответила. Зачем? Я и сообщение в тот раз получила от него, якобы он хочет поговорить… Но в итоге… все обернулось как-то странно.

— Есть варианты, кто мог вас подставить? Но этот кто-то явно тот, кто имеет доступ к телефону вашего мужа.

— Не имею ни малейшего представления, — нахожу видео и снова передают мобильный юристу. — А это произошло сегодня. Его мать пришла в мой бутик. В час пик, когда было много клиентов. Устроила скандал, обвинила в продаже бракованных украшений. Эта запись из камер видео наблюдения. Вот смотрите.

В динамике слышен резкий голос Мадины Абрамовны. Я смотрю на Елену. Она наблюдает за происходящим с профессиональным спокойствием, но когда свекровь кричит «вы еще пожалеете!», ее бровь едва заметно приподнимается.

— Она не оставит меня в покое, — говорю, когда видео заканчивается. — Если не через сына, то через скандалы, через давление на мой бизнес, через кого угодно. Я не хочу войны. Хочу, чтобы меня просто… оставили в покое. В ином случае моя дочь получит травму.

— Регина, — Елена снимает очки, внимательно смотрит на меня. — Вы сказали, что не хотите алиментов, не претендуете на имущество. Это ваше осознанное решение или вы боитесь, что он начнет мстить?

— Я не боюсь. Я уверена, — отвечаю твердо. — У меня есть «Лепесток». Я сама зарабатываю на жизнь себе и дочери. Мне не нужны его деньги. Мне нужна свобода. И я хочу, чтобы у него не было рычагов давления. Никаких. Ни копейки претензий с моей стороны. Просто развод. Тихий, быстрый, без судов.

— А дочь? Вы понимаете, что юридически он имеет право на общение с ребенком. Суд вряд ли полностью лишит его этого права, если только вы не докажете угрозу для жизни и здоровья.

Опускаю взгляд на свои руки. Пальцы сцеплены в замок так сильно, что побелели костяшки.

Глава 15

Несколько дней после приезда Арслана прошли в тишине. Он больше не появился, а это значит, опять включил режим равнодушного.

Арслан не пришел и даже не позвонил. Не написал. Ни мне, ни Эсме. Арина спрашивала про папу два раза — первый раз утром, второй перед сном. Я отвечала, что папа занят. У него работа, что он обязательно приедет, когда освободится. Врала. Снова врала. И ненавидела себя за эту ложь. Потому что… Насколько бы он ни был занят, может найти хотя бы десять минут и позвонить по видеосвязи. Или же просто сказал бы, что согласен со словами матери и Аришу не считает своей.

В Лепестке сегодня с утра суета. Мы взяли второго охранника. Молодой парень, кавказец, с тяжелым взглядом и накачанными плечами. Арсен порекомендовал — говорит, надежный, не подведет. После того, как на днях какой-то мужик в спортивном костюме зашел в бутик и начал приставать к Соне с вопросами, где хозяйка, а потом, получив отказ, устроил скандал, я поняла — без охраны нельзя. Точнее, она была, но как бы для вида. Ведь раньше подобных случаев у нас не происходило.

Я, конечно, подозреваю свекровь. У нее теперь новая тактика — не сама лезть, а нанимать шестерок, чтобы портили мне жизнь. Но доказывать это... У меня нет ни сил, ни желания. Пусть думает, что я слабая. Пусть. Мне важно другое — работа, дочь, тишина.

А вот насчет подставы в нашей квартире… Это я никак со свекровью связать не могу. Она не настолько умна, чтобы прокручивать подобные сценарии.

Сегодня Елена обещала позвонить. Сказала, что документы готовы, осталось только отправить их Арслану и ждать реакции.

Сижу в мастерской, кручу в руках незаконченную брошь, но мысли далеко. Взгляд то и дело соскальзывает на экран телефона.

Рита заходит с кофе, ставит передо мной чашку, молча касается плеча. Она чувствует мое состояние. Все чувствуют. Но никто не лезет.

Каждый день одно и то же. Но в то же время они не могут равнодушно смотреть на меня.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Ты как?

— Жду.

Она кивает и выходит. А я снова смотрю на телефон. И в этот момент он оживает. На экране высвечивается имя адвоката.

Сердце делает кульбит прямо в горле. Беру трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не показывал, как я нервничаю.

— Слушаю.

— Регина, добрый день. — Никаких эмоций в тоне Елены Сергеевны. — Могу говорить?

— Да, — зажимаю телефон плечом, машинально сжимая в пальцах брошь. Острая игла впивается в подушечку, но боли я не чувствую.

— Я получила ответ от вашего супруга. Точнее, от его представителя.

Пауза. Одна секунда, вторая. Я перестаю дышать.

— Арслан Тагирович подписал документы. Все, без единого замечания. Без правок и претензий. Соглашение о разводе, отказ от имущественных претензий, все, как мы составили. — Елена делает паузу. — Регина, вы меня слышите? Развод оформлен. С сегодняшнего дня вы официально свободны.

Свободна.

Мир вокруг, конечно, не меняется. Я вижу то же самое, что видела минуты назад, однако внутри такое землетрясение…

— Регина? — голос Елены возвращает меня в реальность. — Вы в порядке?

— Да, — не узнаю свой голос. — Да, я слышу. Он подписал. Без вопросов.

— Без единого. Я, честно говоря, ожидала хотя бы попытки сопротивления, возмущения, но... — она замолкает, подбирая слова. — Он согласился на все ваши условия.

Все мои условия. Я ничего не просила. Ни копейки. Ничего, кроме свободы. И он эту свободу дал. С молниеносной, унизительной легкостью.

Я же должна быть рада, верно? Ведь получила то, что хотела. Но почему так горько-то?

— Значит, он действительно верит, — говорю вслух то, что крутилось в голове все эти дни. — Верит, что я могла...

Я не договариваю. Ком в горле слишком большой, чтобы его можно было проглотить.

— Регина, мне очень жаль, — тихо отвечает Елена. — Вы хотели тихого развода. Вы его получили. Но я понимаю, как это...

— Больно? — усмехаюсь. — Знаете, Елена, я думала, что подготовлена. Думала, что его молчание — это ответ. Но когда получаешь подтверждение на бумаге... Когда понимаешь, что человек, с которым ты прожила столько лет, даже не попытался узнать правду... Не захотел услышать...

Замолкаю. В глазах щиплет, но я не позволю себе плакать.

— Что мне делать дальше? — спрашиваю, беря себя в руки.

— Ничего. Документы я вам пришлю курьером. Оригиналы заберете у меня в офисе, когда будет удобно. По закону вы вступаете в права разведенной с момента регистрации в ЗАГСе, но это формальность, я все организую. — Она делает паузу. — Регина, если нужна будет помощь — психологическая, а не юридическая — я могу порекомендовать хорошего специалиста. Многие мои клиентки проходят через это.

— Спасибо. Я справлюсь.

— Я знаю. Вы сильная. Берегите себя.

Кладу трубку и сижу неподвижно, глядя перед собой.

Свободна.

Я должна чувствовать облегчение. Должна радоваться, что все закончилось тихо, без судов, скандалов и многолетней нервотрепки. Ведь именно этого я хотела. Именно об этом просила.

Но вместо облегчения — холод и пустота внутри. Арслан не просто отпустил меня, а вычеркнул. Без борьбы, попытки разобраться и единого вопроса. Столько лет брака, семья, дочь — все это оказалось невесомым. Легче, чем подпись на бумаге.

Значит, он уверен, что я предательница. Что изменила с его лучшим другом... Для него все дороже, чем попытка услышать меня, поверить, вспомнить, кто я на самом деле.

Смотрю на свою руку. На безымянном пальце до сих пор тонкая полоска бледной кожи — след от обручального кольца. Кольца, которое я сняла в ту ночь, когда уходила. И которое он даже не попытался вернуть.

Снова звонит телефон. Я машинально смотрю на экран — мама. Наверное, отец рассказал ей про переезд. Я сбрасываю.

Рита заглядывает в мастерскую. Глядя на меня, замирает.

— Регина? Что случилось?

— Он подписал. Мы разведены.

Она молча подходит, садится рядом, кладет руку на мою. Ничего не говорит. Просто сидит.

Глава 16

Странное слово — «свободная». Да, я стала ею, но… Ведь в нем должно быть что-то легкое, воздушное и освобождающее, верно? Но на деле оно тяжелое, как мокрая шуба.

Я привыкаю. Учусь жить в новом ритме, где нет дыхания Арслана. А еще учусь быть сильной, контролировать свои эмоции и отвечать максимально спокойно на вопросы дочери о том, почему ее отец так редко появляется.

Арслана я видела два раза за этот месяц. Оба из окна.

Первый раз он приехал через неделю после развода. Стоял у подъезда, смотрел на окна. Курил, хотя раньше вредных привычек у него не было. Я смотрела на него из-за шторы, и чувствовала себя шпионкой в собственной жизни. Он прождал минут двадцать, потом забрал дочь, которая прыгала вокруг него, что-то рассказывала, размахивая руками. Он улыбался. Я не видела его улыбку сто лет. А потом сел в машину и уехал. Привез ее через несколько часов.

Второй раз — в прошлую среду. Забрал Аришу из сада, вернулись ближе к ночи.

А вчера он приехал слишком поздно. Я как раз укладывала дочь, читала ей сказку про зайца. Когда раздался звонок в домофон, она уже спала. И, я честно не знала, как поступить. Открыть? Впустить его, чтобы он стоял над спящей дочерью и чувствовал себя отцом? Однако как вспоминаю слова журналистов, так все желание видеть его спадает. Поэтому я и сказала, что дочь спит и пусть приезжает завтра.

Арслан ответил что-то резкое и неразборчивое, но я сразу же положила трубку.

И вот, он приехал снова. Я, стоя у окна, наблюдаю за ним. Десятый час утра. Арслан должен был знать, что дочь должна быть в детском саду в девять. Или он думал, мы будем ждать его величество? Нет, это так не работает. Мог бы появиться,я пораньше и отвезти Аришу самому.

Забрав сумку и закинув на плечи куртку, выхожу из дома. Спускаюсь вниз.

Сталкивается у подъезда. Я, наверное, впервые вижу его так близко после того дня, когда он застал меня с Джаном.

— Ты специально? — спрашивает глухим, с хрипотцой голосом. — Вчера сказала спит, сегодня в садике? Ты решила скрывать дочь от меня?

Глядя на бывшего мужа, вижу совершенного чужого человека. Красивого, да. Знакомого до последней морщинки у глаз. Но чужого. Того, кто однажды ударил меня и не поверил ни одному моему слову.

— Арслан, — говорю спокойно, хотя внутри все сжимается в пружину. — Я не скрываю. Арина действительно спала вчера. А сегодня она в садике, потому что будний день и я работаю. У тебя есть мой номер. Ты можешь звонить и договариваться заранее. Как все нормальные отцы.

— Нормальные отцы, — усмехается. В этой усмешке столько горечи, что на секунду мне кажется, что он скажет что-то важное. — Регина, ты перегибаешь.

— А ты не перегибал? И чего такой злой? Личная жизнь не так идет?

Конечно, не стану говорить про СМИ. Мне это не нужно. Но настолько больно, что он сразу же нашел мне замену, едва мы развелись…

— Не делай из меня тирана. И не пытайся повторять то, что делаешь второй раз. Иначе пожалеешь! Сама будешь пытаться добиться встреч с Ариной! Вечером приеду видеться с дочерью.

— Приезжай. Я никогда не была против! Но, будь добр, приезжай, когда она не спит! Не глубокой ночью.

Поджав губы, Арслан разглядывает меня с ног до головы и, развернувшись, идет к своей машине.

Это не война, а гораздо хуже. Что убивает и морально и физически. Вроде бы нет взрывов, но воздух с каждым днем становится все разреженнее.

Ладно. Сейчас не время думать об этом. Меня ждет работа и… реклама.

В «Лепесток» сегодня приезжает Марина. Известный блогер, тысяч двести подписчиков, аудитория — женщины от двадцати пяти до сорока пяти. Именно те, кто интересуется украшениями со вкусом. Моя целевая аудитория.

Мы знакомы давно, еще с ее первых шагов в блогинге. Я делала для нее свадебные украшения несколько лет назад, потом она заказывала подарки подругам, или просто заходила поболтать. Сейчас она раскручена, популярна, но звездной болезни я у нее не замечала. Обычная девушка, умеющая стоять на ногах.

Ровно в одиннадцать она заходит в бутик. Вся в бежевом, с идеальным макияжем и профессионально небрежным пучком. За ней оператор, молодой парень с камерой на стабилизаторе.

— Регина, привет! — она чмокает меня в щеку, пахнет дорогими духами. — Ну что, покажешь, как создается красота?

— Проходи, — улыбаюсь я. — Кофе будешь?

— Ой, нет, я на безуглеводке. Воду, если можно.

Рита приносит воду, Соня прячется в углу, делая вид, что раскладывает серьги, но я вижу, как ей интересно. Марина тем временем объясняет концепцию:

— Мы снимем процесс создания одного украшения. От эскиза до финальной упаковки. Ты комментируешь, я задаю вопросы. Потом я покажу готовое изделие, расскажу, почему это круто, и дам ссылку на ваш сайт. Договорились?

Я киваю. Мы проходим в мастерскую.

Камера включается, мир сужается до объектива. Я перестаю замечать Марину, перестаю думать об Арслане. О разводе и пустоте внутри.

— Вот здесь у меня эскизы, — я показываю блокнот, листаю страницы. Камера приближается, снимает крупно линии, пометки на полях. — Это первый этап. Идея может родиться из чего угодно — формы листа, трещины на асфальте, даже из музыки.

— А это что за брошь? — Алина указывает на вещь, которую я вроде как закончила, но есть что-то, что меня не устраивает. Именно та, с которой я мучилась в день разговора с адвокатом.

— Эта брошь… про хрупкость и силу. Видишь, здесь переплетение линий? Оно выглядит сложным. Каждая из них держит другую. Если убрать одну, рухнет все. Так в жизни. Мы думаем, что слабые места — это наши трещины. Но именно они держат конструкцию.

Марина смотрит на меня с неподдельным интересом. Камера ловит этот взгляд.

— Ты сейчас про украшения или про себя? — спрашивает она с мягкой улыбкой.

Я улыбаюсь в ответ.

— Про украшения. Я всегда вкладываю в них смысл. Иначе это просто металл и камни.

Дальше идет процесс. Я показываю, как замешиваю полимерную глину, добиваюсь нужного оттенка, т работаю с текстурой. Оператор снимает мои руки крупным планом. Марина комментирует, задает вопросы. Иногда они с оператором переглядываются, решая, какой ракурс лучше.